Страница:
— Спасибо, я в курсе…
— В вашем агентстве мне сказали, что я не смогу повидаться с вами, потому что вы уехали на юг Франции, где ваш отец купил дом. Я решила дожидаться вас здесь, одновременно продолжая расследование. После инцидента в отеле я сняла жилье в счет будущего гонорара. На чужое имя, в стороне от городка… но у меня нет уверенности, что я сумела сохранить инкогнито…
Она сделала паузу и, несколько раз щелкнув крышкой своего «Зиппо», продолжила:
— Итак, что вы предлагаете? Позвоним в полицию или попытаемся понять, что произошло?
Я готов был поклясться, что в ее глазах сверкнул лукавый огонек…
— Вы сказали управляющему отелем, что ваш номер обыскали?
Она отрицательно покачала головой.
— Если мы расскажем все это полиции, нас примут за сумасшедших! — усмехнулся я.
— Вы совсем ничего не знали об этой истории?
— Нет. Я приехал из-за того, что мне хотелось узнать, зачем отец купил этот дом… Вы понимаете? Мне этопоказалось странным!
Журналистка пожала плечами. Взгляд ее опять стал напряженным. Глаза горели желанием раздобыть сенсацию.
— Мсье Лувель, расскажите мне в деталях, что вы видели в подвале? — сказала она, придвигаясь ко мне вместе с креслом.
В это миг мне пришлось принять решения, сыгравшие важную роль в дальнейшем развитии событии. Попытаюсь ли я раскрыть тайну отца, и если да, буду ли я этим заниматься вместе с Софи де Сент-Эльб? Я был убежден, что она сказала не все. Как профессионал, какие-то козыри она должна была припрятать. Но разве не открыла она мне достаточно, чтобы можно было ей довериться? Сверх того, если я действительно хотел разобраться в этой истории, журналистка могла бы оказать мне бесценную помощь. И главное, мадемуазель де Сент-Эльб была женщиной, с которой я был бы не прочь скоротать пару вечеров… Она словно излучала страсть к авантюрному, к неожиданному, к необычному. Всего этого мне давно не хватало. Плевать, лесбиянка она или нет. Софи де Сент-Эльб мне нравилась.
Я улыбнулся ей и стал припоминать, что видел в подвале.
Три
Журналистка занялась приготовлением ужина, а я тем временем начал рассказывать, стараясь быть как можно более точным, о том, что увидел в доме отца. Проще всего, конечно, было бы вернуться туда вместе, но поздний час и не самый радужный прием, который мне там оказали, побудили нас отложить более детальное расследование до завтрашнего дня.
— Должна вас предупредить, — прервала меня она, — в этой кухне многим не разживешься, я сама не знаю, что тут можно приготовить… Попробую сделать что-нибудь на провансальский манер.
Я сидел на краю кухонного стола, все еще чувствуя себя немного оглушенным, и смотрел, как она ходит от кухонного шкафа к плите, от холодильника к мойке. Она была не у себя дома и искала нужные ей вещи по наитию. Но она знала, что делает. Уже давно я не видел, чтобы женщина готовила ужин с таким умением. После одиннадцати лет, проведенных в городе, где люди едят только в ресторанах, я забыл, что наслаждение доставляет и сам процесс приготовления пищи. Все эти разнообразные запахи, все эти меняющиеся цвета…
— Что меня больше всего удивило в подвале, — продолжил я, следуя за ней взглядом, — так это странное допотопное устройство. Я подумал было, что эта штука, возможно, уже стояла там, когда отец купил дом… какой-нибудь старинный измерительный прибор… Но на самом деле я почти уверен, что она появилась там не случайно. Она не противоречит всему остальному.
— Как это? — спросила Софи, нарезая тонкими полосками филе индейки.
— На стене была копия «Джоконды», на полу и козлах множество книг о Леонардо да Винчи. И этот прибор очень похож на те странные машины, которые Леонардо рисовал в своих кодексах…
Она кивнула. Я умолк, залюбовавшись ее работой. Она готовила споро и умело. И как настоящая гурманка. Это было видно по ее глазам.
Никогда мне не удалось бы повторить эти с виду столь простые движения. Я завидовал даже тому, с какой привычной ловкостью она держит сковородку, на которой в смеси из подсолнечного и оливкового масла обжаривалось до появления золотистой корочки мясо. Я же был заложником клишированных представлений о мужских обязанностях. Мой отец не готовил — и я не готовил. Для всех феминисток мира я стал бы легкой мишенью.
— Это не все, — вновь заговорил я, когда она начала мелко нарезать на деревянной доске помидоры и перчики. — Заметки моего отца были написаны наоборот.
— Наоборот? — удивленно переспросила она и повернулась ко мне, держа нож в правой руке.
— Как и записи Леонардо да Винчи. Этот безумец писал все свои заметки наоборот, справа налево, как в зеркальном отражении. Вы этого не знали?
— Сейчас, когда вы мне об этом сказали, я вспомнила что-то такое… Это ведь просто интеллектуальная забава? Ничего экстраординарного.
Отвернувшись, она принялась чистить лук, чеснок и корни сельдерея.
Я пожал плечами:
— Нет, конечно. Да и расшифровать это вполне возможно. Но должен вам признаться, что это озадачило меня еще больше, чем все остальное… Мне казалось, что это какая-то невероятная инсценировка. Моего отца никак нельзя назвать хорошим человеком, но психопатом он точно не был. А подвал, в котором я только что побывал, мог принадлежать только душевнобольному!
Она добавила овощи к мясу, посыпала все это тмином, посолила и поперчила, затем убавила огонь, чтобы блюдо потомилось. Закурила новую сигарету и протянула мне пачку, но я закрыл глаза в знак отказа.
— Ну, — сказала она, — писать наоборот еще не означает душевной болезни… Ваш отец говорил о некой экстраординарнойтайне. Возможно, именно эта тайна — реальная или нет — подтолкнула его к мистицизму… Мистика ведь сейчас в моде! Франс-Телеком даже совещания свои проводит в резиденции розенкрейцеров!
— Какой ужас!
— Или же ваш отец просто был поклонником Леонардо да Винчи. Писать наоборот — это не большее безумие, чем решать каждое утро кроссворды Мишеля Лакло… Вы успели прочесть эти пресловутые записи?
— Только проглядел. Я не специалист в чтении текстов справа налево!
— Вы заметили что-нибудь особенное?
— Я слишком мало понял. Но были два слова, которые постоянно встречались на многих страницах.
— Что за слова? — насторожилась она.
— Первое, как мне помнится, это аббревиатура, I.B.I…
Я тут же увидел по ее глазам, что эту аббревиатуру она знает… И замер в ожидании разгадки.
— Ieshoua'ben Iosseph,— объяснила она. — Иисус, сын Иосифа, как точно перевел Шураки.
Я кивнул:
— Ну конечно. Мне следовало догадаться…
— Поскольку тайна вашего отца, очевидно, имеет отношение к Йорденскому камню, в этом нет ничего удивительного… А второе слово?
Аппетитный запах индейки заполнил кухню.
— Тут я не вполне уверен. Похоже на немецкий. «Бильдбергер» или что-то в этом роде…
— «Бильдерберг»? — спросила она, нахмурив брови.
— Да, именно так! — вскричал я, удивляясь тому, что она знает слово, которое мне прежде никогда не доводилось слышать.
— Вы уверены? — продолжала она, как если бы эта новость ее расстроила.
Теперь я был абсолютно уверен. И совершенно четко видел это слово.
— Да, «Бильдерберг».Что это такое?
— Если говорить честно, мне известно немногое. Но я удивляюсь, каким боком они затесались в это дело…
— Кто же они? — нетерпеливо спросил я.
— Нечто вроде международной think tank [10]. В общем, это такие объединения для «мозгового штурма», которые сейчас стали очень модными в Соединенных Штатах.
По правде сказать, я не понимал, о чем она говорит. Вероятно, она заметила это и смущенно улыбнулась мне:
— Я не могу рассказать вам больше, у меня сохранились только смутные воспоминания о «Бильдерберге». Кажется, я читала какую-то статью о них в газете, но это было очень давно. В общем, это политики, экономисты, промышленники, бизнесмены и интеллектуалы, которые каждый год проводят более или менее официальные встречи с целью обсудить будущее мира.
— Чудесно! Похоже, мы имеем дело с теорией заговоров во всей ее красе… Я не знал, что отец был поклонником «Секретных материалов».
Журналистка с усмешкой покачала головой:
— Не будем преувеличивать, эти люди не решаютнаше будущее, они просто о нем говорят. Не думаю, что это заслуживает наименования заговора…
— Ну, если вы так уверены! — насмешливо отозвался я. — И все же это кретинизм, что вы, журналисты, ничего не сообщаете нам о вещах такого рода!
— Такого рода вещейуж очень много!
— У вас есть доступ в Интернет?
— Модемная связь, но мой ноутбук остался в машине.
— А мой здесь. Можно было бы поискать ссылки на «Бильдерберг»…
— Но сначала я закончу с этим, — сказала она, показав на сковородку за своей спиной, — потом мы спокойно поедим в столовой, как цивилизованные люди…
— Конечно, — смущенно ответил я.
Она повернулась и добавила в соус несколько ложек сметаны. Затем дала блюду потомиться еще четверть часа, а я тем временем помог ей накрыть на стол.
Думаю, что за одиннадцать лет в Нью-Йорке я ни разу этим не занимался. Хорошо еще, что не забыл, с какой стороны тарелки нужно класть нож и вилку. У меня было ощущение, что я прохожу курс дезинтоксикации. Вновь учусь самым простым вещам. Мне было стыдно, но одновременно я наслаждался всем этим.
Через несколько минут журналистка вошла в столовую с подносом в руках и объявила, имитируя южный выговор:
— Фрикасе из индейки по-провансальски! Чуть простовато, но пришлось обойтись тем, что имеется на кухне. Знаете, я не слишком люблю вина южной долины Роны, за исключением «Шатонёф-дю-пап», разумеется, но оно уж слишком дорогое… Словом, я предпочла взять «Кло-Багатель»…
— Что за вино?
— Очень хороший сеншиньян. В конце концов, мы не так уж далеко от Эро…
Конечно, у меня не было таких познаний в винах, и я мог только одобрить ее выбор, но зато приготовленное ею блюдо было превосходным. Она явно наслаждалась моим красноречивым безмолвием во время еды. Потом я отправился на кухню, чтобы сварить кофе и тем самым несколько загладить свою кулинарную несостоятельность.
Когда я принес кофе, мне показалось, что Софи смотрит на меня как-то странно.
— В чем дело? — спросил я, ставя кофейник на стол.
Она закурила сигарету.
— Вы ведь с момента нашей встречи спрашиваете себя, не лесбиянка ли я.
Я почти рухнул на стул, и краска залила мне щеки.
— Э… вовсе нет, почему вы… да я…
— Ну же, будем откровенны, вы подумали, что я лесбиянка!
— Нет…
— А если я действительно лесбиянка, вас это будет смущать? — настаивала она, очевидно забавляясь моим возрастающим замешательством.
— Да нет же! Я отношусь к этому совершенно спокойно! Я живу в Нью-Йорке!
Она расхохоталась:
— Я не об этом спрашивала. Меня не интересует, как вы к этому относитесь. Я спрашиваю, будет ли вас смущать, если я окажусь лесбиянкой?
Я не знал, как выпутаться из неловкой ситуации. Почему Софи об этом спросила? Означало ли это, что она действительно гомосексуальна? Софи поняла по моему взгляду, что я задаю себе этот вопрос. Наверное, она привыкла к таким взглядам. Но я совершенно растерялся. И решил ответить как можно проще:
— Нет, меня это не будет смущать. Я слегка огорчусь за мужчин, но порадуюсь за женщин…
Она печально покачала головой. Наверное, ответить следовало иначе.
— А почему вы затеяли этот разговор? Вы что, лесбиянка? — рискнул спросить я с улыбкой, больше походившей на гримасу.
— А, значит, вы задаете себе этот вопрос! Я так и знала!
Похоже, ее это забавляло так же сильно, как меня смущало. А я по-прежнему не был уверен… Я говорил себе, что единственный способ выйти из этой ситуации — постараться быть предельно искренним.
— Хорошо, готов признать, что меня это действительно интересует…
Склонив голову к плечу, она широко улыбнулась, затем поставила на стол чашку с кофе, встала, подошла ко мне и поцеловала меня в лоб.
— Займемся поиском на вашем компьютере? — непринужденно предложила она.
Было ясно, что надо мной насмехаются. И по заслугам. Я был столь же неловок, сколь смешон.
— Хорошо, давайте, — глупо ответил я.
Мы поднялись в спальню, чтобы подключить мой ноутбук к телефонной розетке и приступить к поискам в сети. К моему великому облегчению, о гомосексуализме больше речи не было…
Около двух часов ночи мы все еще не нашли о «Бильдерберге» ничего по-настоящему интересного. Те интернетовские сайты, где о нем говорилось, были большей частью антисемитскими или крайне правыми — для этих людей мифология заговора превратилась в навязчивую идею. Редкие сайты, которые заслуживали доверия, давали весьма расплывчатую информацию об этой загадочной группе. Ничего конкретного и, главное, никаких официальных сведений. Что было вполне понятно. Мы обнаружили единственный достоверный факт: «Бильдерберг» не публиковал пресс-коммюнике и не допускал журналистов на свои ежегодные собрания. Это питало теорию заговора на экстремистских сайтах, но и у нас вызвало чувство недоверия и тревоги. Если группа была всего лишь очередной think tankи ее цель состояла в том, чтобы подвести готовый итог международной политической жизни, то к чему такая таинственность? И что связывало ее с Йорденским камнем, с загадочными исследованиями моего отца?
Когда усталость вынудила нас прекратить поиски, Софи приготовилась выйти из Интернета.
— Подождите! — вскричал я, заметив кое-что среди многочисленных ссылок.
— Что там?
— Вот это послание на форуме, — сказал я, ткнув пальцем в экран монитора.
— Да?
— Оно тоже подписано псевдонимом! Сфинкс. Я уже раза четыре встречал этот ник на разных форумах, где мы побывали.
— Точно, — подтвердила Софи.
— И каждый раз его сообщения бьют прямо в цель. Похоже, у него хорошие источники информации.
— Попробуем связаться с ним?
Я скептически поморщился:
— Вы полагаете, игра стоит свеч?
— Это нас ни к чему обязывает, — решительно произнесла она. — Я просто оставлю ему сообщение.
— У него есть адрес?
— Нет. Но в его подписи есть номер ICQ. На вашем компьютере стоит программа ICQ?
— Нет, — признался я. — А что это такое?
— Программа, которая позволяет общаться в режиме онлайн. Сейчас я попробую загрузить ее на ваш компьютер, и мы посмотрим, находится ли пресловутый Сфинкс на линии.
Журналистка, очевидно, гораздо лучше меня разбиралась во всех этих вещах: Я смотрел, как она работает, стараясь не поддаваться усталости. В Нью-Йорке я редко ложился раньше трех-четырех ночи, но после недельного пребывания во Франции начинала сказываться разница во времени.
Софи вновь надела очки, скачала программу, установила ее, вошла в ICQ и набрала номер загадочного Сфинкса.
В маленьком окошке появился ник, но с пометкой «отсутствует».
— Его нет на линии, — объяснила мне журналистка. — Но можно оставить ему сообщение.
Я согласился. Она набрала следующий текст: «Журналистка. Ищу информацию о ”Бильдерберге”. Спасибо за ответ».
— Годится?
— Ну, на мой взгляд, это уж слишком прямо, хотя мне нравится. Завтра посмотрим, — сказал я, стараясь подавить зевоту. — Надеюсь, он с нами свяжется.
— Да, завтра посмотрим, — согласилась Софи, выключая компьютер.
— Я обязательно должен побывать в доме отца. Надо забрать его заметки. И еще мой мотоцикл.
— А, так этот огромный мотоцикл, который стоял перед домом, ваш? — удивилась она.
Я кивнул, и она расхохоталась.
— Ладно, завтра разберемся со всем этим, — сказал я с усмешкой, хотя ее реакция меня немного задела. — В худшем случае, если этот Сфинкс нам не ответит, мы обратимся к моему другу. Он франкмасон и собаку съел на всей этой бредятине о тайных обществах. Возможно, от него будет больше толку.
— Друг-франкмасон? Ага. Но «Бильдерберг» не тайное общество…
— Это мне уже ясно, — возразил я, — но мой друг не только связан с тайным обществом, он еще и депутат… Если и есть среди моих знакомых тот, кто способен раздобыть информацию о такого рода вещах, так это точно он! И он объяснит нам, где искать. Я ему завтра позвоню.
— Депутат-франкмасон? Великолепно! — с улыбкой воскликнула журналистка. — Всегда нужно иметь друга-механика, друга-сантехника и друга-депутата-франкмасона.
Я безнадежно покачал головой.
— Ладно, отпускаю вас спать, Дамьен. Моя спальня рядом. Ванная напротив вашей комнаты.
Она впервые назвала меня по имени. Я решил ответить тем же.
— Спасибо, Софи. Спасибо за все. Первый, кто проснется, разбудит другого?
— Договорились. Спокойной ночи, мсье байкер!
Она исчезла, и я рухнул на постель, не дав себе труда раздеться. День был долгим. Очень долгим. Да и вся неделя была богаче на события, чем иной год. Ссадина на лбу все еще болела, поэтому заснул я не сразу, но глубоким сном.
Я проснулся внезапно, когда журналистка громко постучалась в дверь. Она ворвалась в мою спальню с крайне взволнованным видом:
— Вы не слышали пожарной сирены? Вставайте скорее! Горит дом вашего отца!
Голова у меня еще болела, и я, конечно, спал лишь половину того времени, которое требовалось моему организму, — тем не менее поднялся я почти мгновенно.
Через двадцать минут, проехав через весь город, проскочив несколько раз на красный свет и по меньшей мере дважды сделав запрещенные повороты, мы выскочили из «Ауди» у дома моего отца, где суетились пожарные и толпились зеваки. В пути мы не обменялись ни единым словом, испытывая сходные чувства тревоги, ярости и страха. Не считая того, что от спортивного стиля вождения журналистки меня бросало в пот…
Над домами поднимался дым, и его клубы в ясном небе как будто несли какую-то угрозу. Казалось, все жители городка сбежались в этот узкий переулок. Слышался невнятный гомон изумленных и испуганных людей. Вращались фонари пожарных машин, отбрасывая голубые блики на толпу и стены домов.
— Я же вам говорил, не надо было оставлять дом без присмотра, — со вздохом произнес я, захлопнув дверцу.
Мы кое-как протиснулись к садовой решетке. Огонь был почти потушен, но пожарные не хотели впускать нас. Достав паспорт и водительские права, чтобы удостоверить свою личность, я схватил одного из них за руку.
— Подвал! — сказал я ему, показывая документы. — Нужно вынести все бумаги из подвала!
Пожарный пожал плечами:
— Я очень удивлюсь, если в вашем подвале хоть что-то уцелело! Полыхнуло-то именно оттуда, мсье!
Я с отчаянием взглянул на Софи, и час спустя мы вместе отправились в жандармерию, где нам пришлось провести большую часть дня.
Я никогда не любил бывать в таких местах. Фараоны — что полицейские, что жандармы — обладают необыкновенной способностью внушить вам чувство вины, даже если вам не в чем себя упрекнуть. Они бросают на вас пронзительные взгляды, делают красноречивые паузы, словно уличая в преступлении, и стучат по клавиатуре компьютера так, словно это будет продолжаться вечность. Я всегда их боялся, и визит в жандармерию был для меня такой же невыносимой мукой, как больничный запах после смерти матери.
Сначала мы рассказали нашу историю одному из жандармов, тот велел нам подождать и исчез в лабиринте коридоров с серо-голубыми стенами. Потом за нами явился второй и, проводив нас в свой кабинет, жестом пригласил садиться. Высокий и крепкий, краснощекий, с блестящими глазами и провансальским выговором, он выглядел скорее симпатичным, но при этом был все-таки жандармом…
— Ну, — сказал он, усаживаясь за свой компьютер, — сейчас я вкратце обрисую вам ситуацию. Сегодня утром нам позвонили из оперативного управления с сообщением о пожаре в вашем доме. Прокурор поставлен в известность, и сейчас на месте работает следственная бригада департамента, которой предстоит определить наличие или отсутствие преступного умысла. Но могу сказать вам от себя лично, что мы склоняемся к версии поджога, поскольку обнаружены следы легковоспламеняющейся жидкости типа уайт-спирит.
— Понятно…
Для меня было очевидным, что пожар возник вследствие преступного умысла, и я страшно боялся показать, что мне это известно.
— Местная бригада будет вести параллельное расследование. Сейчас мы опрашиваем тех, кто оказался на месте в числе первых, а именно пожарных и очевидцев. В ходе следствия нам придется допросить и вас. Мы будем держать вас в курсе. Вы намерены пока остаться здесь?
— Еще не знаю, — ответил я, пожав плечами.
Он кивнул и отвернулся к экрану монитора. Когда он создал файл для протокола, мы с Софи рассказали ему обо всем, что произошло со вчерашнего дня, обойдя только одну деталь — тайну моего отца. Мы объяснили, что Софи была подругой отца (в конце концов, именно в этом качестве она мне и представилась), что она приехала сразу после того, как я подвергся нападению, и что мы до сих не обратились в полицию из-за того… из-за того, что решили сначала заняться моей раной, да и беглецы ничего в доме не взяли, поэтому нам показалось, что все это не слишком серьезно…
Наспех составленная нами версия событий, конечно, не принадлежала к числу самых правдоподобных, но в этот момент раздался телефонный звонок, частично подтвердивший нашу искренность: соседи видели двух поджигателей, двух людей в черном, скрывшихся на машине, номер которой им не удалось полностью разобрать.
— Ну, дело движется, — доверительно сообщил нам жандарм. — Мы обратимся к национальной картотеке водительских удостоверений и, возможно, сумеем установить личности двух беглецов. К сожалению, мсье Лувель, нам уже сегодня придется открыть следствие по факту преступления.
— Почему вы сказали к сожалению?
— Потому что это означает, что вам на несколько дней придется задержаться в Горде.
— Надолго?
— Следствие по факту преступления занимает минимум неделю.
Я быстро взглянул на Софи.
— Главное, чтобы вы арестовали виновных, — сказала она, словно желая успокоить жандарма.
— Разумеется. Но сначала я должен ради проформы задать вам несколько вопросов. Сомневаюсь, что вы в этом замешаны, поэтому надолго я вас не задержу. Мсье Лувель, вы единственный наследник вашего покойного отца? — спросил жандарм.
— Да.
— Хорошо.
Не отрывая глаз от экрана, он то и дело снимал и надевал очки.
— Вы приехали сюда в связи с домом, это так?
— Именно так.
— Что-то я здесь не понимаю. Вы ведь никогда не видели это дом?
— Нет. Я живу в Нью-Йорке.
— В Нью-Йорке? Я полагал, что вы приехали из Парижа…
— Нет, в Париже находится квартирамоего отца.
— Ах, вот в чем дело! Значит, я ошибся.
Он поморщился и с большим трудом исправил на экране компьютера неправильно заполненную графу.
— В их системах вечно все меняется! Клянусь вам, скоро надо будет заканчивать курсы по информатике, чтобы составить самый обычный протокол!
— Да уж, — отозвался я, стараясь скрыть иронию за улыбкой притворного сочувствия.
— Ну вот, эта графа исправлена. Итак, я спрашивал: не заметили ли вы чего-нибудь необычного в доме вашего отца?
Я деликатно кашлянул, прочищая горло, что непременно насторожило бы детектор лжи.
— Нет, ничего особенного.
— Совсем ничего?
— Ничего, — повторил я.
Он медленно покачал головой, потер нос, затем осведомился:
— У вашего покойного отца были какие-либо ценные вещи?
— Нет, в сущности, нет, во всяком случае, в Гарде. Все картины остались в Париже. Были какие-то книги, мебель… У него не было даже телевизора.
— По вашему мнению, ничего не было украдено?
— Вчера нет. Сегодня не знаю, дом сгорел дотла… Трудно сказать. Особенно когда смотришь снаружи.
— Ну да, конечно. А те двое, что напали на вас… вы не могли бы описать их внешность?
Его коллега уже дважды спрашивал меня об этом, и я постарался ничем не выдать своего волнения.
— Нет. Я не видел их лиц. Это были высокие, крепкие мужчины. В черных плащах, как злодеи в американских фильмах, и машина у них тоже была черная. Полагаю, «Вольво», в этом я почти уверен.
— Хорошо. Ваши соседи видели, как беглецы сели в машину. Мы уточним, была ли это «Вольво». У вашего отца имелись враги? Те, кто желал ему зла?
— Мне об этом ничего не известно.
— Никаких ссор в кругу знакомых, в семье?
— Нет.
— А с вами?
— Тоже нет. Я живу в Нью-Йорке больше десяти лет. Я даже не знал о существовании этого дома…
— Хорошо. Для начала хватит.
Он распечатал протокол, чтобы я поставил подпись.
— Позже мне, конечно, придется задать вам и другие вопросы. Вечером я позвоню вам и скажу, открываем ли мы следствие по факту преступления. Решение примет прокурор. Я смогу связаться с вами по номеру этого мобильного телефона?
— Да.
Я молча прочел врученный мне протокол, затем подписал его.
— В любом случае было бы весьма любезно с вашей стороны задержаться в Горде на несколько дней, — торжественно объявил жандарм в завершение беседы, словно шериф, который просит Джона Уэйна не покидать город. — Пока я не имею права принуждать вас к этому, но будьте добры предупредить меня в случае отъезда.
— Обязательно, — сказал я и торопливо поднялся, поскольку мне не терпелось уйти. — Я вам позвоню.
— Хорошо. И будьте готовы к тому, что ваш страховщик будет изрядно донимать вас, — добавил жандарм с усмешкой. — Несчастный случай с вашим отцом, нападение на вас, сгоревший дом и все прочее… Вряд ли это все его обрадует.
— В вашем агентстве мне сказали, что я не смогу повидаться с вами, потому что вы уехали на юг Франции, где ваш отец купил дом. Я решила дожидаться вас здесь, одновременно продолжая расследование. После инцидента в отеле я сняла жилье в счет будущего гонорара. На чужое имя, в стороне от городка… но у меня нет уверенности, что я сумела сохранить инкогнито…
Она сделала паузу и, несколько раз щелкнув крышкой своего «Зиппо», продолжила:
— Итак, что вы предлагаете? Позвоним в полицию или попытаемся понять, что произошло?
Я готов был поклясться, что в ее глазах сверкнул лукавый огонек…
— Вы сказали управляющему отелем, что ваш номер обыскали?
Она отрицательно покачала головой.
— Если мы расскажем все это полиции, нас примут за сумасшедших! — усмехнулся я.
— Вы совсем ничего не знали об этой истории?
— Нет. Я приехал из-за того, что мне хотелось узнать, зачем отец купил этот дом… Вы понимаете? Мне этопоказалось странным!
Журналистка пожала плечами. Взгляд ее опять стал напряженным. Глаза горели желанием раздобыть сенсацию.
— Мсье Лувель, расскажите мне в деталях, что вы видели в подвале? — сказала она, придвигаясь ко мне вместе с креслом.
В это миг мне пришлось принять решения, сыгравшие важную роль в дальнейшем развитии событии. Попытаюсь ли я раскрыть тайну отца, и если да, буду ли я этим заниматься вместе с Софи де Сент-Эльб? Я был убежден, что она сказала не все. Как профессионал, какие-то козыри она должна была припрятать. Но разве не открыла она мне достаточно, чтобы можно было ей довериться? Сверх того, если я действительно хотел разобраться в этой истории, журналистка могла бы оказать мне бесценную помощь. И главное, мадемуазель де Сент-Эльб была женщиной, с которой я был бы не прочь скоротать пару вечеров… Она словно излучала страсть к авантюрному, к неожиданному, к необычному. Всего этого мне давно не хватало. Плевать, лесбиянка она или нет. Софи де Сент-Эльб мне нравилась.
Я улыбнулся ей и стал припоминать, что видел в подвале.
Три
Журналистка занялась приготовлением ужина, а я тем временем начал рассказывать, стараясь быть как можно более точным, о том, что увидел в доме отца. Проще всего, конечно, было бы вернуться туда вместе, но поздний час и не самый радужный прием, который мне там оказали, побудили нас отложить более детальное расследование до завтрашнего дня.
— Должна вас предупредить, — прервала меня она, — в этой кухне многим не разживешься, я сама не знаю, что тут можно приготовить… Попробую сделать что-нибудь на провансальский манер.
Я сидел на краю кухонного стола, все еще чувствуя себя немного оглушенным, и смотрел, как она ходит от кухонного шкафа к плите, от холодильника к мойке. Она была не у себя дома и искала нужные ей вещи по наитию. Но она знала, что делает. Уже давно я не видел, чтобы женщина готовила ужин с таким умением. После одиннадцати лет, проведенных в городе, где люди едят только в ресторанах, я забыл, что наслаждение доставляет и сам процесс приготовления пищи. Все эти разнообразные запахи, все эти меняющиеся цвета…
— Что меня больше всего удивило в подвале, — продолжил я, следуя за ней взглядом, — так это странное допотопное устройство. Я подумал было, что эта штука, возможно, уже стояла там, когда отец купил дом… какой-нибудь старинный измерительный прибор… Но на самом деле я почти уверен, что она появилась там не случайно. Она не противоречит всему остальному.
— Как это? — спросила Софи, нарезая тонкими полосками филе индейки.
— На стене была копия «Джоконды», на полу и козлах множество книг о Леонардо да Винчи. И этот прибор очень похож на те странные машины, которые Леонардо рисовал в своих кодексах…
Она кивнула. Я умолк, залюбовавшись ее работой. Она готовила споро и умело. И как настоящая гурманка. Это было видно по ее глазам.
Никогда мне не удалось бы повторить эти с виду столь простые движения. Я завидовал даже тому, с какой привычной ловкостью она держит сковородку, на которой в смеси из подсолнечного и оливкового масла обжаривалось до появления золотистой корочки мясо. Я же был заложником клишированных представлений о мужских обязанностях. Мой отец не готовил — и я не готовил. Для всех феминисток мира я стал бы легкой мишенью.
— Это не все, — вновь заговорил я, когда она начала мелко нарезать на деревянной доске помидоры и перчики. — Заметки моего отца были написаны наоборот.
— Наоборот? — удивленно переспросила она и повернулась ко мне, держа нож в правой руке.
— Как и записи Леонардо да Винчи. Этот безумец писал все свои заметки наоборот, справа налево, как в зеркальном отражении. Вы этого не знали?
— Сейчас, когда вы мне об этом сказали, я вспомнила что-то такое… Это ведь просто интеллектуальная забава? Ничего экстраординарного.
Отвернувшись, она принялась чистить лук, чеснок и корни сельдерея.
Я пожал плечами:
— Нет, конечно. Да и расшифровать это вполне возможно. Но должен вам признаться, что это озадачило меня еще больше, чем все остальное… Мне казалось, что это какая-то невероятная инсценировка. Моего отца никак нельзя назвать хорошим человеком, но психопатом он точно не был. А подвал, в котором я только что побывал, мог принадлежать только душевнобольному!
Она добавила овощи к мясу, посыпала все это тмином, посолила и поперчила, затем убавила огонь, чтобы блюдо потомилось. Закурила новую сигарету и протянула мне пачку, но я закрыл глаза в знак отказа.
— Ну, — сказала она, — писать наоборот еще не означает душевной болезни… Ваш отец говорил о некой экстраординарнойтайне. Возможно, именно эта тайна — реальная или нет — подтолкнула его к мистицизму… Мистика ведь сейчас в моде! Франс-Телеком даже совещания свои проводит в резиденции розенкрейцеров!
— Какой ужас!
— Или же ваш отец просто был поклонником Леонардо да Винчи. Писать наоборот — это не большее безумие, чем решать каждое утро кроссворды Мишеля Лакло… Вы успели прочесть эти пресловутые записи?
— Только проглядел. Я не специалист в чтении текстов справа налево!
— Вы заметили что-нибудь особенное?
— Я слишком мало понял. Но были два слова, которые постоянно встречались на многих страницах.
— Что за слова? — насторожилась она.
— Первое, как мне помнится, это аббревиатура, I.B.I…
Я тут же увидел по ее глазам, что эту аббревиатуру она знает… И замер в ожидании разгадки.
— Ieshoua'ben Iosseph,— объяснила она. — Иисус, сын Иосифа, как точно перевел Шураки.
Я кивнул:
— Ну конечно. Мне следовало догадаться…
— Поскольку тайна вашего отца, очевидно, имеет отношение к Йорденскому камню, в этом нет ничего удивительного… А второе слово?
Аппетитный запах индейки заполнил кухню.
— Тут я не вполне уверен. Похоже на немецкий. «Бильдбергер» или что-то в этом роде…
— «Бильдерберг»? — спросила она, нахмурив брови.
— Да, именно так! — вскричал я, удивляясь тому, что она знает слово, которое мне прежде никогда не доводилось слышать.
— Вы уверены? — продолжала она, как если бы эта новость ее расстроила.
Теперь я был абсолютно уверен. И совершенно четко видел это слово.
— Да, «Бильдерберг».Что это такое?
— Если говорить честно, мне известно немногое. Но я удивляюсь, каким боком они затесались в это дело…
— Кто же они? — нетерпеливо спросил я.
— Нечто вроде международной think tank [10]. В общем, это такие объединения для «мозгового штурма», которые сейчас стали очень модными в Соединенных Штатах.
По правде сказать, я не понимал, о чем она говорит. Вероятно, она заметила это и смущенно улыбнулась мне:
— Я не могу рассказать вам больше, у меня сохранились только смутные воспоминания о «Бильдерберге». Кажется, я читала какую-то статью о них в газете, но это было очень давно. В общем, это политики, экономисты, промышленники, бизнесмены и интеллектуалы, которые каждый год проводят более или менее официальные встречи с целью обсудить будущее мира.
— Чудесно! Похоже, мы имеем дело с теорией заговоров во всей ее красе… Я не знал, что отец был поклонником «Секретных материалов».
Журналистка с усмешкой покачала головой:
— Не будем преувеличивать, эти люди не решаютнаше будущее, они просто о нем говорят. Не думаю, что это заслуживает наименования заговора…
— Ну, если вы так уверены! — насмешливо отозвался я. — И все же это кретинизм, что вы, журналисты, ничего не сообщаете нам о вещах такого рода!
— Такого рода вещейуж очень много!
— У вас есть доступ в Интернет?
— Модемная связь, но мой ноутбук остался в машине.
— А мой здесь. Можно было бы поискать ссылки на «Бильдерберг»…
— Но сначала я закончу с этим, — сказала она, показав на сковородку за своей спиной, — потом мы спокойно поедим в столовой, как цивилизованные люди…
— Конечно, — смущенно ответил я.
Она повернулась и добавила в соус несколько ложек сметаны. Затем дала блюду потомиться еще четверть часа, а я тем временем помог ей накрыть на стол.
Думаю, что за одиннадцать лет в Нью-Йорке я ни разу этим не занимался. Хорошо еще, что не забыл, с какой стороны тарелки нужно класть нож и вилку. У меня было ощущение, что я прохожу курс дезинтоксикации. Вновь учусь самым простым вещам. Мне было стыдно, но одновременно я наслаждался всем этим.
Через несколько минут журналистка вошла в столовую с подносом в руках и объявила, имитируя южный выговор:
— Фрикасе из индейки по-провансальски! Чуть простовато, но пришлось обойтись тем, что имеется на кухне. Знаете, я не слишком люблю вина южной долины Роны, за исключением «Шатонёф-дю-пап», разумеется, но оно уж слишком дорогое… Словом, я предпочла взять «Кло-Багатель»…
— Что за вино?
— Очень хороший сеншиньян. В конце концов, мы не так уж далеко от Эро…
Конечно, у меня не было таких познаний в винах, и я мог только одобрить ее выбор, но зато приготовленное ею блюдо было превосходным. Она явно наслаждалась моим красноречивым безмолвием во время еды. Потом я отправился на кухню, чтобы сварить кофе и тем самым несколько загладить свою кулинарную несостоятельность.
Когда я принес кофе, мне показалось, что Софи смотрит на меня как-то странно.
— В чем дело? — спросил я, ставя кофейник на стол.
Она закурила сигарету.
— Вы ведь с момента нашей встречи спрашиваете себя, не лесбиянка ли я.
Я почти рухнул на стул, и краска залила мне щеки.
— Э… вовсе нет, почему вы… да я…
— Ну же, будем откровенны, вы подумали, что я лесбиянка!
— Нет…
— А если я действительно лесбиянка, вас это будет смущать? — настаивала она, очевидно забавляясь моим возрастающим замешательством.
— Да нет же! Я отношусь к этому совершенно спокойно! Я живу в Нью-Йорке!
Она расхохоталась:
— Я не об этом спрашивала. Меня не интересует, как вы к этому относитесь. Я спрашиваю, будет ли вас смущать, если я окажусь лесбиянкой?
Я не знал, как выпутаться из неловкой ситуации. Почему Софи об этом спросила? Означало ли это, что она действительно гомосексуальна? Софи поняла по моему взгляду, что я задаю себе этот вопрос. Наверное, она привыкла к таким взглядам. Но я совершенно растерялся. И решил ответить как можно проще:
— Нет, меня это не будет смущать. Я слегка огорчусь за мужчин, но порадуюсь за женщин…
Она печально покачала головой. Наверное, ответить следовало иначе.
— А почему вы затеяли этот разговор? Вы что, лесбиянка? — рискнул спросить я с улыбкой, больше походившей на гримасу.
— А, значит, вы задаете себе этот вопрос! Я так и знала!
Похоже, ее это забавляло так же сильно, как меня смущало. А я по-прежнему не был уверен… Я говорил себе, что единственный способ выйти из этой ситуации — постараться быть предельно искренним.
— Хорошо, готов признать, что меня это действительно интересует…
Склонив голову к плечу, она широко улыбнулась, затем поставила на стол чашку с кофе, встала, подошла ко мне и поцеловала меня в лоб.
— Займемся поиском на вашем компьютере? — непринужденно предложила она.
Было ясно, что надо мной насмехаются. И по заслугам. Я был столь же неловок, сколь смешон.
— Хорошо, давайте, — глупо ответил я.
Мы поднялись в спальню, чтобы подключить мой ноутбук к телефонной розетке и приступить к поискам в сети. К моему великому облегчению, о гомосексуализме больше речи не было…
Около двух часов ночи мы все еще не нашли о «Бильдерберге» ничего по-настоящему интересного. Те интернетовские сайты, где о нем говорилось, были большей частью антисемитскими или крайне правыми — для этих людей мифология заговора превратилась в навязчивую идею. Редкие сайты, которые заслуживали доверия, давали весьма расплывчатую информацию об этой загадочной группе. Ничего конкретного и, главное, никаких официальных сведений. Что было вполне понятно. Мы обнаружили единственный достоверный факт: «Бильдерберг» не публиковал пресс-коммюнике и не допускал журналистов на свои ежегодные собрания. Это питало теорию заговора на экстремистских сайтах, но и у нас вызвало чувство недоверия и тревоги. Если группа была всего лишь очередной think tankи ее цель состояла в том, чтобы подвести готовый итог международной политической жизни, то к чему такая таинственность? И что связывало ее с Йорденским камнем, с загадочными исследованиями моего отца?
Когда усталость вынудила нас прекратить поиски, Софи приготовилась выйти из Интернета.
— Подождите! — вскричал я, заметив кое-что среди многочисленных ссылок.
— Что там?
— Вот это послание на форуме, — сказал я, ткнув пальцем в экран монитора.
— Да?
— Оно тоже подписано псевдонимом! Сфинкс. Я уже раза четыре встречал этот ник на разных форумах, где мы побывали.
— Точно, — подтвердила Софи.
— И каждый раз его сообщения бьют прямо в цель. Похоже, у него хорошие источники информации.
— Попробуем связаться с ним?
Я скептически поморщился:
— Вы полагаете, игра стоит свеч?
— Это нас ни к чему обязывает, — решительно произнесла она. — Я просто оставлю ему сообщение.
— У него есть адрес?
— Нет. Но в его подписи есть номер ICQ. На вашем компьютере стоит программа ICQ?
— Нет, — признался я. — А что это такое?
— Программа, которая позволяет общаться в режиме онлайн. Сейчас я попробую загрузить ее на ваш компьютер, и мы посмотрим, находится ли пресловутый Сфинкс на линии.
Журналистка, очевидно, гораздо лучше меня разбиралась во всех этих вещах: Я смотрел, как она работает, стараясь не поддаваться усталости. В Нью-Йорке я редко ложился раньше трех-четырех ночи, но после недельного пребывания во Франции начинала сказываться разница во времени.
Софи вновь надела очки, скачала программу, установила ее, вошла в ICQ и набрала номер загадочного Сфинкса.
В маленьком окошке появился ник, но с пометкой «отсутствует».
— Его нет на линии, — объяснила мне журналистка. — Но можно оставить ему сообщение.
Я согласился. Она набрала следующий текст: «Журналистка. Ищу информацию о ”Бильдерберге”. Спасибо за ответ».
— Годится?
— Ну, на мой взгляд, это уж слишком прямо, хотя мне нравится. Завтра посмотрим, — сказал я, стараясь подавить зевоту. — Надеюсь, он с нами свяжется.
— Да, завтра посмотрим, — согласилась Софи, выключая компьютер.
— Я обязательно должен побывать в доме отца. Надо забрать его заметки. И еще мой мотоцикл.
— А, так этот огромный мотоцикл, который стоял перед домом, ваш? — удивилась она.
Я кивнул, и она расхохоталась.
— Ладно, завтра разберемся со всем этим, — сказал я с усмешкой, хотя ее реакция меня немного задела. — В худшем случае, если этот Сфинкс нам не ответит, мы обратимся к моему другу. Он франкмасон и собаку съел на всей этой бредятине о тайных обществах. Возможно, от него будет больше толку.
— Друг-франкмасон? Ага. Но «Бильдерберг» не тайное общество…
— Это мне уже ясно, — возразил я, — но мой друг не только связан с тайным обществом, он еще и депутат… Если и есть среди моих знакомых тот, кто способен раздобыть информацию о такого рода вещах, так это точно он! И он объяснит нам, где искать. Я ему завтра позвоню.
— Депутат-франкмасон? Великолепно! — с улыбкой воскликнула журналистка. — Всегда нужно иметь друга-механика, друга-сантехника и друга-депутата-франкмасона.
Я безнадежно покачал головой.
— Ладно, отпускаю вас спать, Дамьен. Моя спальня рядом. Ванная напротив вашей комнаты.
Она впервые назвала меня по имени. Я решил ответить тем же.
— Спасибо, Софи. Спасибо за все. Первый, кто проснется, разбудит другого?
— Договорились. Спокойной ночи, мсье байкер!
Она исчезла, и я рухнул на постель, не дав себе труда раздеться. День был долгим. Очень долгим. Да и вся неделя была богаче на события, чем иной год. Ссадина на лбу все еще болела, поэтому заснул я не сразу, но глубоким сном.
Я проснулся внезапно, когда журналистка громко постучалась в дверь. Она ворвалась в мою спальню с крайне взволнованным видом:
— Вы не слышали пожарной сирены? Вставайте скорее! Горит дом вашего отца!
Голова у меня еще болела, и я, конечно, спал лишь половину того времени, которое требовалось моему организму, — тем не менее поднялся я почти мгновенно.
Через двадцать минут, проехав через весь город, проскочив несколько раз на красный свет и по меньшей мере дважды сделав запрещенные повороты, мы выскочили из «Ауди» у дома моего отца, где суетились пожарные и толпились зеваки. В пути мы не обменялись ни единым словом, испытывая сходные чувства тревоги, ярости и страха. Не считая того, что от спортивного стиля вождения журналистки меня бросало в пот…
Над домами поднимался дым, и его клубы в ясном небе как будто несли какую-то угрозу. Казалось, все жители городка сбежались в этот узкий переулок. Слышался невнятный гомон изумленных и испуганных людей. Вращались фонари пожарных машин, отбрасывая голубые блики на толпу и стены домов.
— Я же вам говорил, не надо было оставлять дом без присмотра, — со вздохом произнес я, захлопнув дверцу.
Мы кое-как протиснулись к садовой решетке. Огонь был почти потушен, но пожарные не хотели впускать нас. Достав паспорт и водительские права, чтобы удостоверить свою личность, я схватил одного из них за руку.
— Подвал! — сказал я ему, показывая документы. — Нужно вынести все бумаги из подвала!
Пожарный пожал плечами:
— Я очень удивлюсь, если в вашем подвале хоть что-то уцелело! Полыхнуло-то именно оттуда, мсье!
Я с отчаянием взглянул на Софи, и час спустя мы вместе отправились в жандармерию, где нам пришлось провести большую часть дня.
Я никогда не любил бывать в таких местах. Фараоны — что полицейские, что жандармы — обладают необыкновенной способностью внушить вам чувство вины, даже если вам не в чем себя упрекнуть. Они бросают на вас пронзительные взгляды, делают красноречивые паузы, словно уличая в преступлении, и стучат по клавиатуре компьютера так, словно это будет продолжаться вечность. Я всегда их боялся, и визит в жандармерию был для меня такой же невыносимой мукой, как больничный запах после смерти матери.
Сначала мы рассказали нашу историю одному из жандармов, тот велел нам подождать и исчез в лабиринте коридоров с серо-голубыми стенами. Потом за нами явился второй и, проводив нас в свой кабинет, жестом пригласил садиться. Высокий и крепкий, краснощекий, с блестящими глазами и провансальским выговором, он выглядел скорее симпатичным, но при этом был все-таки жандармом…
— Ну, — сказал он, усаживаясь за свой компьютер, — сейчас я вкратце обрисую вам ситуацию. Сегодня утром нам позвонили из оперативного управления с сообщением о пожаре в вашем доме. Прокурор поставлен в известность, и сейчас на месте работает следственная бригада департамента, которой предстоит определить наличие или отсутствие преступного умысла. Но могу сказать вам от себя лично, что мы склоняемся к версии поджога, поскольку обнаружены следы легковоспламеняющейся жидкости типа уайт-спирит.
— Понятно…
Для меня было очевидным, что пожар возник вследствие преступного умысла, и я страшно боялся показать, что мне это известно.
— Местная бригада будет вести параллельное расследование. Сейчас мы опрашиваем тех, кто оказался на месте в числе первых, а именно пожарных и очевидцев. В ходе следствия нам придется допросить и вас. Мы будем держать вас в курсе. Вы намерены пока остаться здесь?
— Еще не знаю, — ответил я, пожав плечами.
Он кивнул и отвернулся к экрану монитора. Когда он создал файл для протокола, мы с Софи рассказали ему обо всем, что произошло со вчерашнего дня, обойдя только одну деталь — тайну моего отца. Мы объяснили, что Софи была подругой отца (в конце концов, именно в этом качестве она мне и представилась), что она приехала сразу после того, как я подвергся нападению, и что мы до сих не обратились в полицию из-за того… из-за того, что решили сначала заняться моей раной, да и беглецы ничего в доме не взяли, поэтому нам показалось, что все это не слишком серьезно…
Наспех составленная нами версия событий, конечно, не принадлежала к числу самых правдоподобных, но в этот момент раздался телефонный звонок, частично подтвердивший нашу искренность: соседи видели двух поджигателей, двух людей в черном, скрывшихся на машине, номер которой им не удалось полностью разобрать.
— Ну, дело движется, — доверительно сообщил нам жандарм. — Мы обратимся к национальной картотеке водительских удостоверений и, возможно, сумеем установить личности двух беглецов. К сожалению, мсье Лувель, нам уже сегодня придется открыть следствие по факту преступления.
— Почему вы сказали к сожалению?
— Потому что это означает, что вам на несколько дней придется задержаться в Горде.
— Надолго?
— Следствие по факту преступления занимает минимум неделю.
Я быстро взглянул на Софи.
— Главное, чтобы вы арестовали виновных, — сказала она, словно желая успокоить жандарма.
— Разумеется. Но сначала я должен ради проформы задать вам несколько вопросов. Сомневаюсь, что вы в этом замешаны, поэтому надолго я вас не задержу. Мсье Лувель, вы единственный наследник вашего покойного отца? — спросил жандарм.
— Да.
— Хорошо.
Не отрывая глаз от экрана, он то и дело снимал и надевал очки.
— Вы приехали сюда в связи с домом, это так?
— Именно так.
— Что-то я здесь не понимаю. Вы ведь никогда не видели это дом?
— Нет. Я живу в Нью-Йорке.
— В Нью-Йорке? Я полагал, что вы приехали из Парижа…
— Нет, в Париже находится квартирамоего отца.
— Ах, вот в чем дело! Значит, я ошибся.
Он поморщился и с большим трудом исправил на экране компьютера неправильно заполненную графу.
— В их системах вечно все меняется! Клянусь вам, скоро надо будет заканчивать курсы по информатике, чтобы составить самый обычный протокол!
— Да уж, — отозвался я, стараясь скрыть иронию за улыбкой притворного сочувствия.
— Ну вот, эта графа исправлена. Итак, я спрашивал: не заметили ли вы чего-нибудь необычного в доме вашего отца?
Я деликатно кашлянул, прочищая горло, что непременно насторожило бы детектор лжи.
— Нет, ничего особенного.
— Совсем ничего?
— Ничего, — повторил я.
Он медленно покачал головой, потер нос, затем осведомился:
— У вашего покойного отца были какие-либо ценные вещи?
— Нет, в сущности, нет, во всяком случае, в Гарде. Все картины остались в Париже. Были какие-то книги, мебель… У него не было даже телевизора.
— По вашему мнению, ничего не было украдено?
— Вчера нет. Сегодня не знаю, дом сгорел дотла… Трудно сказать. Особенно когда смотришь снаружи.
— Ну да, конечно. А те двое, что напали на вас… вы не могли бы описать их внешность?
Его коллега уже дважды спрашивал меня об этом, и я постарался ничем не выдать своего волнения.
— Нет. Я не видел их лиц. Это были высокие, крепкие мужчины. В черных плащах, как злодеи в американских фильмах, и машина у них тоже была черная. Полагаю, «Вольво», в этом я почти уверен.
— Хорошо. Ваши соседи видели, как беглецы сели в машину. Мы уточним, была ли это «Вольво». У вашего отца имелись враги? Те, кто желал ему зла?
— Мне об этом ничего не известно.
— Никаких ссор в кругу знакомых, в семье?
— Нет.
— А с вами?
— Тоже нет. Я живу в Нью-Йорке больше десяти лет. Я даже не знал о существовании этого дома…
— Хорошо. Для начала хватит.
Он распечатал протокол, чтобы я поставил подпись.
— Позже мне, конечно, придется задать вам и другие вопросы. Вечером я позвоню вам и скажу, открываем ли мы следствие по факту преступления. Решение примет прокурор. Я смогу связаться с вами по номеру этого мобильного телефона?
— Да.
Я молча прочел врученный мне протокол, затем подписал его.
— В любом случае было бы весьма любезно с вашей стороны задержаться в Горде на несколько дней, — торжественно объявил жандарм в завершение беседы, словно шериф, который просит Джона Уэйна не покидать город. — Пока я не имею права принуждать вас к этому, но будьте добры предупредить меня в случае отъезда.
— Обязательно, — сказал я и торопливо поднялся, поскольку мне не терпелось уйти. — Я вам позвоню.
— Хорошо. И будьте готовы к тому, что ваш страховщик будет изрядно донимать вас, — добавил жандарм с усмешкой. — Несчастный случай с вашим отцом, нападение на вас, сгоревший дом и все прочее… Вряд ли это все его обрадует.