Первый страх, когда проснулся, вышел наверх и не увидел берегов, теперь казался Афанасию смешным. Хитроумные мореходы индийские изловчились, вишь, водить корабли чистым морем, даже на звезды не глядя. У Сулеймана в каморе оказалось круглое блюдо со стрелой - компас. Стрела острым концом всегда показывала на полночь. Таково было здешнее глубокомыслие, индийские многоумные чудеса.
   Однако при всей своей ловкости здешний люд корабли строил плохо: на одних шипах, клиньях да веревках. Даба скрипела, как сухой осокорь в непогодь. Жутковато было видеть, как при сильной качке расходятся пазы, мочалятся стянувшие борта канаты. В трюме всегда чавкала вода. Того и гляди у коня мокрец появится, погноишь копыта. Бездонная глубь страшит. Случись что, кто поможет здесь, в бесконечном сине-зеленом море? Так и канешь в пучину, уйдешь к водяному царю на пир... Бросил в море старую медную пуговицу, которую зачем-то вез от самой Твери, долго глядел, как она тонет, даже голова закружилась. Да есть ли дно в море индийском? Никто глубины сей не мерил, никто ничего не ведает.
   Сулейман мурлычет у себя в каморе как ни в чем не бывало сладостную, с подвыванием песенку. Чудной мужик Сулейман! Говорит, что земля круглая. Его послушать, так до Руси, может, ближе, если не обратно, а все вперед идти. А опроси его, что там, на правой руке, за горбом морским, - не знает. Никто там не бывал. Только боятся все парус справа увидеть: как бы морские лихие люди не набрели. Сказывают, люди махараджи оттуда, справа, приходят, грабят мусульманские корабли или отводят в гавань свою Каликот.
   Не хотелось бы в чужой заварушке пострадать. Не утопят, так коня и деньги возьмут. Ведь приходится сказываться мусульманином: тут не просто о покое, о жизни речь идет. На свое счастье, спросил Сулеймана про христианских купцов, виденных в Ормузе. Ходят ли они в Индию?
   Сулейман потряс головой:
   - Нет. Никогда не слыхал, чтоб ходили. В султанате всех в мусульманство обращают, вот они и побаиваются... Не хотим мы, чтоб чужие про Индию узнали...
   У Никитина сердце оборвалось. Невольно глянул на корму, на голую воду, за которой остался Ормуз. Вот так новость! Как же быть теперь? Беда, если кто пронюхает, что русский он. Отрежут путь назад как пить дать.
   Но кораблей не повернешь, в море не прыгнешь, значит одно остается: молчать, таиться ото всех.
   Афанасий стал держаться сторожко, молитвы шептал одними губами, а если крестился, то только ночью, в трюме, в глухой темени.
   Выходило, что вроде боится веры своей, совсем опоганился. Как-то ночью, мучаясь этими мыслями, думая, что все спят, он приподнялся на колени, горячо зашептал, подняв лицо к куску звездного неба, видневшегося в палубном проеме:
   - Господи, владыка! Царь небесный! Прости меня, мужика грешного! Видишь, неторенным путем иду, должен, окаянный, скрываться, как тать лихой. Но пошел-то я во имя твое, господи! Для всего православного мира стараюсь. Так не суди строго раба своего, не дай пропасть на чужбине, не отвратись от меня.
   Молился горячо, истово, в забытьи голос повысил, бил лбом в сырые доски дна.
   И не заметил, как поднялась с мешка чья-то голова, насторожилось чье-то заспанное, скрытое мраком лицо, как затаил кто-то дыхание, слушая незнакомую речь...
   Помимо тревоги, слова Сулеймана внушали Афанасию и волнующую уверенность, что хожение его не пропадет даром. Если басурмане так Индию от чужих берегут, значит есть что беречь.
   И, освободив душу молитвою, он повеселел. Шутил с Хасаном, выпытывал у Сулеймана про индийские торги. На попутчиков смотрел ласковее. Пытался даже молчаливого Музаффара разговорить. Тот как сел на дабу, устроил мешки, все держался около коня или в дальнем конце палубы, один. Присядет и свистит сквозь зубы однообразным свистом. Или к рабам-гребцам спустится. Понять этих людей не может - язык у них чужой, но трется возле них. А если Сулейман выйдет с бичом, бьет гребцов, чтоб гребли дружнее, Музаффар темнеет, в горле у него хрипит.
   А вот с остальными людьми на дабе Музаффар тяжел. Толкнуть, обругать человека ничего ему не стоит. Даже с Афанасием, даром что тот помог, туркмен резок.
   Вот купец Хусейн - другого склада человек. Сам из Индии, из Джунара, города, что лежит на пути к стольному Бидару. Хусейн всегда мягок и улыбчив, очередь за водой уступает, первый кланяется. Прослышал от Сулеймана про спасенье хазиначи Мухаммеда, сам предложил до Джунара добираться вместе. Хусейн умеет порассказать про индийские дебри, про клады, про алмазы и жемчуга в тайных подземельях. Музаффар в стороне криво усмехается, плюет за борт. Хусейну туркмен не по душе. Они ходят друг возле друга, как два кочета.
   А дни идут, идут, томительные, выматывающие душу вынужденным бездельем. Ну, пять раз вычистишь жеребца, ну, шесть, Хусейна послушаешь, с Сулейманом горького черного чаю - чиненого напитка - попьешь, послушаешь унылые песни Хасана, - так ведь все равно еще далеко до ночи!
   Скрипит даба, скрипит, полощет парусами, стучат веслами гребцы-рабы, привязанные к скамьям, плещут волны. Опасен, долог путь в Индию! Ох, долог!..
   От Дегу пошли вдоль берегов, стало как будто веселее. Нигде в портах дабы больше дня не стояли, на землю Никитин не сходил, но сама близость пальм, виднеющиеся горы, встречные корабли укрепляли надежду на благополучный исход пути.
   В Кужрате Индия опять повернулась сказочным боком, блеснула на миг золотым пером жар-птицы. Увидел с борта зелень султанских садов, белые башни под лазоревыми и червонными куполами. Сказали, что богат и силен владетель Кужрата Махмуд-шах-Бигарра. Одних воинов у него двадцать тысяч, пятьдесят слонов по утрам к его дворцу приходят поклоны бить... А сам Махмуд-шах пьет яд с малолетства и так тем ядом пропитался, что если плюнет на кого - и тот человек умирает. Жен у него четыре тысячи, и с которой ночь проведет, та тоже от ядовитого шахского дыхания поутру мертва. Шахским золотом и каменьями можно весь Кужрат устлать, да так, что нога тонуть в них будет... Но это, мол, только окраина Индии. Индия - дальше, и главный товар индийский не здесь. Вот от Чаула начнется настоящая Индия.
   Он еле дождался, потерял сон. Часами стоял на носу, всматриваясь в еле приметный гористый берег слева. Не здесь ли? Не пора ли свернуть?
   Сулейман подошел к нему сзади, почесал в носу и равнодушно сказал:
   - К вечеру будем.
   Это было на пятый день пути от порта Камбаята, того, где родятся краска и лак.
   Екнуло и защемило сердце. Неужто доплыл? Неужто наяву все вижу? Добрался до мечты своей, вычитанной вьюжными тверскими ночами при свечке из засаленной книжки, до мечты, подслушанной у слепых калик перехожих?
   - Ну, здорово, Индия! Принимай русского человека, не обмани!
   Все ближе скопище кораблей, все явственнее проступают ниточки канатов, перекладины на мачтах, юркие челны, снующие между дабами, золотистый песок, длинные, изогнутые листья перистых пальм, странные, конусами, постройки, уступчатая вершина прикрытого рощей розоватого храма, правильные квадраты полей...
   Все высыпали на палубу, теснятся у бортов, возбужденно переговариваются. Хасан улыбается: родине человек всегда рад.
   Над городом, вдали, голубоватой, поросшей лесами лестницей высятся горы. Через них придется проходить. Тени мачт бегут впереди даб, пробивают волны, торопятся и, наконец, утыкаются в песок. Грохочут сходни. На берегу собираются люди.
   - Вести коня? - спрашивает Хасан.
   - Веди! - хрипло, взволнованно произносит Никитин.
   Но коня уже выводит Музаффар, крепко держащий повод.
   Улыбаясь, еще немного не в себе от необычности происходящего, слыша и не слыша людей, Афанасий ступает на гнущиеся мостки.
   Многолюден и шумен порт Чаула. Откуда только не приходят сюда корабли, чего только сюда не привозят! Осторожно сносят с джонок ящики с драгоценным китайским фарфором, тюки с чаем, скатывают с судов бочонки с удивительным итальянским вином, сбрасывают кипы с китайскими шелками, лет пять кочевавшими через горы и пустыни к аравийским берегам, чтобы облечь смуглый стан гаремной красавицы, сводят на землю и купленных в далеких краях женщин - усладу владык и полководцев, - хрупких, с нежной светлой кожей и потерянными, испуганными глазами.
   Народ в порту, падкий до зрелищ, сбегался к подошедшим караванам, цокал языками, в восторге бил себя по бедрам, приторговывал, если подворачивался случай, пялился на чужую роскошь, искал возможности подработать хоть на пригоршню риса.
   Сегодня видавшие виды чаульцы поражены.
   Все, кто был на берегу, бегут в одну сторону, туда, где на белесом морском песке уже шумит многоголосая толпа. Вот кто-то опрокинул в спешке чужую корзину с овощами. Хозяин-торговец кинулся было подбирать добро, но его оттолкнули, крикнули что-то и пострадавший, подхватив пустую корзину, сам уже мчится за всеми. В дорожной пыли, никому не нужные, остаются лежать стручки бобов и несколько связок бананов. Босые ноги бегущих откидывают их с пути.
   Дородный мусульманин с огромным пестрым зонтиком поскользнулся, выругался и, прихрамывая, пыхтя, торопится дальше. Молодая женщина с непокрытой головой, с заплетенными в тугую косу глянцевитыми волосами, легко обгоняет толстяка. Мелькает ее узкая набедренная повязка, звенят на бронзовых руках браслеты. Старик грузчик услыхал крики, сбросил с головы пухлый тюк, окликнул одного, другого, не разобрал ответов и затрусил по песку за людьми.
   Несутся голозадые визгуны-мальчишки, торопятся рыбаки, цирюльники, плотники, лодочники, продавцы сластей. Блестят глаза, улыбаются рты, сверкают на темных лицах зубы. Задние лезут на передних, толкаются, ныряют под локтями, встают на носки.
   Колышется толпа вокруг человека с удивительно белой кожей, синими глазами и золотистой бородой. Таких людей здесь никто и никогда еще не видел.
   Никитин шел по живым сенцам, неловко усмехаясь. Вот не ждал такого! Думал чудеса увидеть, а вышло - сам вроде чуда.
   Перед глазами плыли лица, бронзовые нагие тела, иные ничем не прикрытые, даже у молодых девок. Вокруг галдели. Сбоку семенил улыбчивый Хусейн, что-то говорил. Афанасий уразумел одно: это и есть индусы, кафиры.
   Над толпой увидел живую серую гору, уши-лопухи, маленькие глазки в морщинистых складках, нос-кишку. Догадался - слон.
   В провале толпы возле тюков бросилась в глаза лошадка. Все как у настоящей, только ростом с ишака. Стоит, добродушно трясет гривкой. Ишь ты, милая...
   Народ - смуглый, больше тощий, приветлив вроде. Красивый народ, даром что черен. Женщины стройны, ловки. У всякой - украшения: серьги, ожерелья, запястья. У иных на лбу цветные круглые знаки: синие, красные. Глаза, глаза дивны! Огромные, ночные, жгучие. Голубоньки, да откуда вы взялись такие?! После персидских дорог впервые бабье лицо вижу без сетки. Ну и край!
   Хусейн вел его на подворье. Шагали узкими, жаркими даже в предвечерний час улицами, меж перистых пальм, меж белых глиняных домиков и построек из странных членистых жердей бамбука, крытых листьями. Народ не отставал. Подбегали новые любопытные, выскакивали из дворов, глазели с крыш.
   Отчаянный малец, кудрявый и увертливый, подскочил к Никитину, дотронулся до его спины и шарахнулся было прочь, но Афанасий подхватил его и стал подкидывать в синее небо, ухая и спрашивая:
   - Будешь еще? Сказывай?! Будешь?
   Малец сначала стих, а потом начал блаженно повизгивать.
   Толпа, насторожившаяся, когда он схватил мальчика, разразилась криками одобрения и восторга.
   В одном месте малость замешкались: посреди дороги лежал и похрапывал седоволосый индус. Раскинулся, как у себя на полатях, поперек самого хода. Индуса обошли. Потом корова дорогу загородила. Никто ее почему-то не гнал, она стояла и жевала клок сена, кося фиолетовым глазом на шумное шествие. Подумала, вздохнула и отошла в сторонку, словно разрешала: идите. Индийцам это понравилось, горячо загудели, показывая то на корову, то на Афанасия.
   Индийское подворье, дхарма-сала,* стояло среди пальм, окруженное плетнем. Народ остался за воротами, а Никитин, зайдя внутрь, вытаращил глаза. Прямо перед ним расхаживали и копались в земле, как куры, радужные жар-птицы. Распускали глазчатые хвосты-веера, поднимали пестрые крылья.
   ______________ * Дхарма-сала - бесплатные индийские постоялые дворы. Содержались на средства зажиточных людей, что считалось богоугодным делом.
   Коня повели к дальнему навесу, где виднелись другие лошади.
   На порог выскочил курчавобородый индиец в чалме и коротких белых портках, сложил перед лицом ладони согнул в поклоне спину.
   - Сапоги сними! - сказал Хусейн. - Оставь у входа.
   Афанасий разулся. Только поднялся, откуда-то взялась чернокосая девочка с тазом, опустилась перед ним, протянула руки, чтоб вымыть его запревшие ноги.
   Он замялся, застыдился:
   - Сам я.
   Он уловил какое-то движение среди окружавших, оглянулся. Люди глядели кто растерянно, кто удивленно, кто злорадно. На лице хозяина была обида. А девочка, только что робко улыбавшаяся, вдруг горько зарыдала, склонившись возле тазика с водой.
   - Не так что-нибудь? - спросил озадаченный Никитин у Хусейна.
   - Да. Мы же у кафиров. Ты нанес страшное оскорбление.
   - Я не хотел ..
   - Обычай страны есть ее обычай. Дай девчонке вымыть твои ноги. Это доставит ей удовольствие.
   - Милая! - по-русски шепнул Никитин, нагибаясь и теребя детскую головку, - прости уж ..
   - Он разрешает ей! - сказал Хусейн.
   Ободренная девочка быстро вытерла слезы и омыла ноги Афанасия, легко касаясь руками белой кожи пришельца. Подняв лицо с чудесными глазами, она робко улыбнулась. Никитин тоже улыбнулся, побаиваясь как-нибудь еще выразить свою благодарность.
   Хозяин, пятясь и складывая ладони, кланялся, приглашая путников войти.
   Он отвел каждому по самой большой, прохладной комнате.
   Афанасию принесли ковер, подушки. Он покорно подчинялся, прикидывая одно: во сколько это обойдется?
   Пока готовили пищу, Никитин развязан свой тючок, достал убрус* и отправился мыться.
   ______________ * Убрус - полотенце
   Скинув халат, он прочел в глазах служанки, взрослой, стройной девушки, на которую по причине ее наготы старался не глядеть, такой восторг, что сконфузился. Она как завороженная смотрела на его белые плечи и грудь
   - Вот беда! - вздохнул он. - Ну, лей, милая, что ли...
   Из-за ограды, когда он выпрямился, вытирая освеженное тело, глазели любопытные.
   - Братцы! - созорничал Афанасий. - Я ж не слон, не мамона! Чего глядите-то!
   Вихрь возбужденных воплей был ответом на непонятную речь.
   Но самое странное было впереди. Едва день угас и стремительно спустилась темная тропическая ночь, Никитин ушел к себе. Перед этим немало удивился: у него отобрали кинжал, спросили - откуда идет и все записали. В комнате было чисто, прохладно. Масляный светильник в изголовье горел слабо. Лежа на спине, слушая звуки ночной дхарма-сала, Афанасий мысленно перебирал впечатления дня. Берег, люди... Одни наги, другие в тонких, просвечивающих фатах на плечах... Босоногие воины со щитами, сопровождающие носилки с увешанным золотом боярином... Слоны, волокущие бревна... Розовый храм, куда Сулейман не велел ходить... Чудные обычаи.
   Дверь внезапно открылась. Он рывком сел. Мелко ступая, к нему вошла женщина. С ее плеч струилась прозрачная ткань. На ногах, длинных и упругих, звенели браслеты. В изогнутой, высвобожденной из-под одеяния руке, до локтя украшенной тонкими золотыми обручами, женщина несла поднос.
   Она ловко опустила поднос перед его ложем. Немного крупноватый, влажный рот женщины открывал ровные зубы. Сильное, юное тело издавало запах цветов. Черные глаза в длинных густых ресницах ласкали.
   Она что-то сказала на непонятном ему языке и опустилась на ложе у его ног.
   Никитин быстро подвинулся, соображая, что ей надо.
   - Спасибо, - сказал он по-персидски. - Ступай.
   Она не поняла, озабоченно подняла брови, потом ее лицо озарила догадка.
   Смеясь, она налила чашу и поднесла к его губам, показывая жестами, чтоб он выпил.
   Никитин выпил. Напиток был жгуч, но хорош. Она показала - ешь, ешь!
   "Видно, так надо!" - подумал он.
   Пока он ел, она бросала на него быстрые, волнующие взгляды. Он заметил, что тонкие ноздри ее еле вздрагивают.
   "Хороша!" - невольно подумал он, чувствуя, как начинает действовать напиток.
   А женщина еле слышно запела. И хотя он не понимал языка, он угадал смысл песни. Да и как было не угадать: такая страсть в ней томилась!
   - Вот что, - сказал он глухо, - иди, милая, от греха...
   И он показал рукой на дверь. Женщина, напряженно слушавшая его речь, огорченно проследила за повелительным жестом, потом слабо улыбнулась и что-то быстро, печально спросила.
   - Господи! Да не понимаю я тебя! - почти простонал Афанасий. - И надо тебе прийти было!
   А она придвинулась и закинула горячие руки на шею...
   Он рассказал, после долгих колебаний, о ночном происшествии Хусейну.
   Тот выслушал без тени удивления, кивнул головой.
   - Таков обычай, - спокойно сказал он. - К каждому гостю приходит женщина. Так они служат своим богам.
   Этот день положил начало другим чудесам.
   Боясь что-нибудь позабыть, Афанасий надумал писать в тетради хоть о самом важном. Известное дело, начнешь перечитывать - все всплывет, поднимется, как водяные пузыри в бочаге.
   Разведя чернила, добыв и очинив перо дивной жар-птицы, он согнулся над листами. Мыслью не растекался, а написал коротко, откуда пришел, какие города проплывал. Дописал до татарского грабежа, вздохнул. Чернила, на пере сохли, листы шевелились от ветерка...
   Хасан, просунув голову в клеть, дважды позвал:
   - Господин... Господин...
   Вскинул глаза, посмотрел не узнавая:
   - А? Что?
   - Ходжа Сулейман пришел, ходжа Хусейн зовет. На базар идут. Пойдешь с ними?
   Закрыл тетрадь, спрятал в мешок. Потом допишет. Города-то еще и не видал. Надо пойти.
   Сулейман был озабочен. По секрету поведал - война с кафирами идет пока неудачно. Махмуд Гаван главной крепости раджи не взял, хотел поморить индусов голодом, но те не сдаются. А скоро начнутся дожди. Наверное, бидарские войска на это время уйдут в свои города. Есть опасность, что кафиры нападут на Чаул. Их корабли, по слухам, где-то недалеко. Он, Сулейман, должен оставаться здесь. Может быть, придется драться. Его долг предупредить обо всем...
   - Зачем здесь сидеть? - улыбнулся Хусейн. - Завтра караван в Джунар будет. Я иду, собирайся и ты. Джунар - надежный город.
   - Да, - подтвердил Сулейман. - И дорога в Бидар лежит через него.
   - А товар там есть? - спросил Никитин. - Мне тоже бестолку ходить нельзя. Мне до главных торгов добраться надо, почтенные. А то не я на жеребце наживусь, а он меня сожрет.
   Сулейман усмехнулся, Хусейн вздел руки.
   - Аллах свидетель, где же торг, как не в Джунаре и Бидаре?
   Сулейман посоветовал купить перцу и гвоздики. Их, мол, отсюда по всей стране везут. Хусейн поддакнул, а улучив минутку, шепнул:
   - Не бери ничего, кроме опиума. Только молчи. Тшш...
   Афанасий насторожился:
   - Почему?
   - Запрещено им открыто торговать. Большие деньги наживешь... А где взять - я скажу.
   Предложение было соблазнительное, и решать приходилось немедля, если завтра идти. Никитин колебался.
   - Не бойся, - уговаривал джунарец. - Риск малый. Я сам опиум повезу.
   И все же он отказался. Риск риску рознь. Позаришься на деньги, да и пропадешь с ними. Наживется и на пряностях. С него хватит пока. Надо наперед все про Индию вызнать.
   Пошли на базар. Музаффар пристал к ним, спрашивал у Сулеймана, куда ему идти.
   - Хочешь - тут оставайся. Воины и здесь нужны. Хочешь - добирайся до Бидара, - сухо отвечал Сулейман. - Таких, как ты, сейчас много...
   Музаффар примолк, пошел в сторону.
   - Воины, дармоеды! - тихо выбранился Хусейн. - Только и знай плати налоги, чтоб они жрать могли.
   - Они защита все же! - отозвался Сулейман.
   К путникам опять привязался народ. Все глядели на Афанасия.
   - У тебя и впрямь странный облик, - признался Сулейман.
   - Так у нас все таковы! - с деланым равнодушием ответил Никитин, хотя в душе шевельнулась тревога.
   Но больше никто про его бороду и кожу не заговаривал, и Афанасий стал смотреть по сторонам.
   Много любопытного попадалось по дороге! Вот несколько индийцев - два мужика, старуха и несколько детишек разложили на улице костерок, что-то варят в маленьком горшочке, разговаривают спокойно между собой, словно огорожены толстыми стенами.
   Неужели у людей дома нет, что тут расселись?
   А вот малый с едва заметной бородкой поджал ноги на пестрой циновке. Перед малым - высокая корзинка. На руках у него - длинный пушистый зверек. Малый что-то лопочет, окликает людей, подзывает, скалит зубы.
   Сулейман швырнул малому монету, тот живо открыл корзину, отодвинулся, спустил зверька с коленей. На зверьке оказалась цепочка, как на собаке. А из корзины - отвратная змеиная башка. Черная, глянцевитая, с разводами.
   Башка надулась, зашипела, змея стала выбираться из корзины, зверек заволновался, подпрыгнул.
   Малый с застывшей улыбкой удерживал зверька, потом пустил. Змея метнулась к мангусту, тот увернулся, кинулся на гадину, но промахнулся и опять отскочил. Они дрались долго. Потом зверек взял верх. Прокусил гадюке шею. Погань дергалась, извивалась.
   Афанасий плюнул. Ну и забава! Ему больше понравилось другое зрелище: игры обезьян, хвостатых человечков. Обезьяны чудно плясали под флейту, трясли руками, смотрели умными, не звериными глазами.
   На базаре под жарким солнцем толклись потные чаульцы, ревели ишаки, качались над толпой морды верблюдов. Всякая снедь: зелень, сладости, мясо лежала прямо на земле. Над ней тучами роились гулкие мухи. В ходящем ходуном балагане мелькали руки ткача. Гремел товаром медник, вертел круг гончар.
   Афанасий подивился огромным, с человеческую голову, орехам кокоса. Оказалось, не все орехи простые. В иных держали кокосовое же вино.
   Вина покупать не стали, но Никитин захотел пить, хотел прицениться к разложенным перед старой индийской женкой арбузам. Женка что-то ответила, но возле тотчас вырос старый уже индиец, недовольно стал объяснять Афанасию: арбузов не покупайте.
   Сулейман сказал:
   - У этой женщины умер три дня назад сын. Кафиры верят, будто все родственники умерших две недели остаются нечистыми. В самом деле, неприятно. Пойдем.
   - Эка! - ответил Никитин. - Не с голоду же ей умирать.
   Старая женка тихо плакала...
   Разыскав торговцев пряностями, Афанасий срядился, взял тючок гвоздики да тючок перцу. Велел снести в дхарма-сала.
   С базара выбрались близко к полудню. Пекло сильно, но выносить этот жар было легче, чем ормузский. Сходили к морю, выкупались, поглазели на суда, на то, как моют слонов.
   - Ну, как? Нравится в Индии? - спросил Сулейман, попивая кокосовый прохладный сок.
   - Да пока не обижаюсь! - рассмеялся Никитин. - Посмотрю, как дальше пойдет. Вот камней я еще не видал
   - О! - ответил Сулейман. - За камнями надо идти туда! - И махнул в сторону гор.
   - Завтра утром пойдем! - откликнулся Хусейн.
   Все шло хорошо. Сердечно простился с Сулейманом, наказал кланяться хазиначи Мухаммеду, повидал других купцов в Джунаре, уговорился тючки на повозке везти, ждал с волнением вечера: придет давешняя знакомка или нет? Решил ей колечко подарить на память. Но мирное настроение испортил Музаффар. Пришел, сел на корточки, сообщил:
   - Пойду с тобой в Джунар.
   - Как хочешь...
   Музаффар помолчал, опустив глаза, потом тихо добавил:
   - Ты не мусульманин.
   Никитин мрачно поглядел на туркмена.
   - С чего взял вдруг?
   - Видел, как ты молишься.
   Переведя дух, Афанасий спросил:
   - Тебе какое дело?
   - Никакого. Но я не один видел.
   - Кто еще?
   - Хусейн, по-моему, видел.
   - Ну и что?
   - Ничего. Ты в мусульманской стране.
   - Хусейн - хороший человек! - отрезал Никитин. - Плохого про него не говори. И до моей веры тебе дела нет.
   Туркмен поиграл желваками на скулах, ухмыльнулся, встал:
   - Спокойных снов, ходжа.
   Всю обедню испортил проклятый Музаффар. Афанасий ворочался с боку на бок, мял подушку, долго не засыпал. Темное беспокойство овладело им.
   А наутро перед дхарма-сала выстроились запряженные буйволами арбы и огромные, крытые материей фургоны. Купцы забегали, залопотали.
   - Пора! - крикнул Хусейн.
   Афанасий с Хасаном стащил тючки, сунул в крытый фургон, Музаффар вывел жеребца.
   - Кому платить за ночлег? - спросил Никитин Хасана.
   - В дхарма-сала не платят, - ответил раб.
   Защелкали бичи, заскрипели деревянные колеса повозок.
   "Эх, не остаться ли? - мелькнула думка. Но он отмахнулся от нее. - Ни черта не боюсь! Пойду!"
   И уверенно зашагал рядом с караваном.
   Дорога шла к горам.
   Стремительный тропический дождь - предвестник близкой индийской зимы налетает внезапно и так же внезапно кончается.
   Парит. Омытая зелень дрожит, сбрасывая капли. Дорога идет полями, пересеченными каналами, ныряет в леса, минует индийские деревни.
   Все - поля, леса, деревни - непривычное, невиданное. На полях добирают хлопок. Смуглые люди с огромными корзинами на головах идут вдоль обочин. В корзинах белые, пушистые горы хлопка. На караван никто не смотрит, тут привыкли к проезжим.
   В лесах - густых, буйных - качаются над головой ротанги* и другие лианы, верещит обезьяний люд, перелетая стаями через дорогу, иная лиана вдруг оживет и с шипением скроется в непроглядной листве. Индусы-погонщики всегда замечают змей издалека, а Никитин с непривычки пугается каждого подозрительного стебля.
   ______________ * Ротанги - ползучие, цепкие растения джунглей, достигающие многометровой высоты.