Дорана постоянно преследовала навязчивая идея о том, чтобы быть оригиналом в этом городе. У него был огромный Кадиллак, он покупал одежду в Нью-Йорке и клялся, что когда-нибудь станет знаменитостью. Исполнители перед ним благоговели. Он посещал все представления заезжих ансамблей артистов на Бродвее, и всегда посылал записки какой-либо из актрис, с цветами и с предложениями отобедать вместе. Его поражало, как легко они соглашались остаться у него на ночь. Постепенно он понял, как одиноки они были в жизни. Эффектные, очаровательные на сцене, они становились маленькими забитыми созданиями в своих второсортных гостиничных апартаментах, обставленных второсортными холодильниками, и не вызывали ничего, кроме жалости. Он всегда рассказывал Дженел о своих приключениях. Они были скорее друзьями, чем любовниками.

Однажды у него появился шанс здорово преуспеть. Появилось объявление о концерте дуэта — отца и сына — в городском концертном зале. Отец был посредственным пианистом, который зарабатывал на жизнь, разгружая товарные вагоны в Нэшвилле, до тех пор, пока не обнаружил, что его девятилетний сын может петь. Отец — южанин, который дотоле трудился как каторжник и ненавидел свою работу, сразу же понял, что его сын — это его сбывающаяся мечта о счастье, о котором он и думать никогда не смел. С помощью сына он сможет навсегда распроститься со своей постылой каторжной работой.

Теперь он знал, что сын его талантлив, но не знал насколько. Он был вполне доволен, когда его сын разучил все духовные песни и он смог с ним совершать чудесные турне по тем местам, где библия была в особенном почете. Аудитория здесь была покорена молодым херувимом, воздающим хвалу Господу на чистейшем сопрано. Отец нашел, что эта новая жизнь чрезвычайно приятна. Он был общителен, заглядывался на красивых девушек и с удовольствием на некоторое время удалялся от своей постоянной усталой и измученной жены, которая, конечно же, оставалась дома.

Однако мать нового сопрано тоже мечтала о той роскошной жизни, которую должен был обеспечить ей чистейший голос ее сына. Оба они, отец и мать, были жадными дорваться, наконец, до жизни, но не в том смысле, как это бывает у богатых, которые хотят купаться в роскоши, наслаждаться всеми благами, нет, ко в том, как это происходит с погибающим на пустынном острове человеком, который вдруг оказывается спасенным и может, наконец, воплотить то, о чем мечтал на этом острове.

Поэтому, когда Доран прошел за кулисы, чтобы рассыпаться в хвалах голосу мальчика, а затем сделал предложение родителям, то нашел благодарную аудиторию. Доран понял, насколько талантлив мальчик и вскоре увидел, что талантлив один сын. Он заверил родителей, что не требует никаких процентов с заработка за пение церковных песен. Он будет курировать мальчика и возьмет лишь тридцать процентов с той суммы его заработков, которая превысит двадцать пять тысяч долларов в год.

Предложение было, конечно, неотразимо. Если они получат двадцать пять тысяч долларов за год, сумму невероятную для них, то почему бы им не согласиться па то, чтобы Доран с остальной части суммы, свыше этой, взял себе тридцать процентов? Да и как смог бы их мальчик, Рори, заработать больше? Это невозможно. Это и так было очень много. Доран также заверил мистера Грация Баскомба и миссис Эдит Баскомб, что они не будут нести никаких расходов. Итак, контракт был оформлен и подписан.

Доран сразу же развил бурную деятельность. Он занял денег, чтобы сделать альбом с церковными песнями. Этот ход оказался чрезвычайно удачным. За тот первый год мальчик Рори заработал больше пяти тысяч долларов, Доран немедленно отправился в Нэшвилл и завязал знакомства в музыкальных кругах города. Он взял с собой Дженел и сделал ее помощником по административным делам в своей новой музыкальной фирме. За второй год Рори заработал больше ста тысяч долларов, причем большую часть из них на одной-единственной старой церковной балладе, которую Дженел нашла в дикторских архивах Дорана. Доран абсолютно не обладал художественным чутьем, и никогда в дальнейшем так и не смог понять ценности и значимости песни.

Доран и Дженел теперь жили вместе. Но видела она его не часто. Он был постоянно в разъездах. То ехал в Голливуд по делам кино, то в Нью-Йорк для заключения контракта об исключительном праве с одной из крупных компаний звукозаписи. Они все станут миллионерами. Но потом вдруг все рухнуло. Рори сильно простудился и, казалось, совсем потерял голос. Доран отвез его в Нью-Йорк показать лучшим специалистам. Специалисты полностью вылечили Рори, но тут же, как бы невзначай, сказали Дорану:

— Знаете, его голос изменится, когда он будет переходить к половой зрелости.

Это было то, о чем Доран никогда не думал. Может быть потому, что Рори был таким крупным для своего возраста. А может потому, что Рори был совершенно невинным мальчиком, немногословным, скромным, ограждавшимся от появления подружек матерью и отцом. Он любил музыку и был настоящим свершившимся музыкантом. Собственно, до одиннадцати лет он постоянно пребывал в каком-то болезненном состоянии. Доран пришел в бешенство от отчаяния. Как человек, который знал расположение золотой россыпи, но пошел к ней не по той карте. Он рассчитывал сделать на Рори миллионы, а теперь видел, как все рушится, уходит от него. Миллионы долларов поставлены на карту. Буквально миллионы долларов!

И вдруг Дорану пришла на ум одна из великих идей, которые время от времени посещали его. Он провел медицинские изыскания на этот предмет. После того, как он собрал всю нужную ему информацию, он сообщил о своем плане Дженел. Она пришла в ужас.

— Ты ужасный сучий сын, — сказала она ему, чуть не плача.

Доран, однако, никак не мог понять того ужаса, который вселил в нее.

— Послушай, — сказал он ей, — ведь католическая церковь делала такие вещи.

— Но они делали это во имя Бога, — сказала Дженел, — а не ради золотого альбома.

Доран покачал головой.

— Будь добра и пойми. Мне придется убеждать мальчика, отца и мать, а это будет работка!

Дженел усмехнулась.

— Ты просто безумец. Я не стану тебе помогать, а если бы и помогала, то никогда не убедишь никого из них.

Доран улыбнулся ей.

— Главная загвоздка здесь отец. Я так подумал, что ты могла бы быть поласковей с ним. Ублажи его ради меня.

Это происходило еще до того, как Доран приобрел все качества чистого калифорнийца, изворотливого, ловкого. Поэтому когда Дженел метнула в него тяжелую пепельницу, он от неожиданности не сумел от нее увернуться. Пепельница выбила у него один зуб, и рот его залило кровью, но он не рассердился. Он лишь покачал головой в ответ на ее несговорчивость.

Дженел хотела тут же уйти, но она была слишком любопытна и хотела посмотреть, сможет ли Доран осуществить свой план.

Доран в общем хорошо разбирался в характерах людей и весьма преуспел в этом, так что ему удалось понять ситуацию правильно. Он знал, что одним из ключей здесь был господин Гораций Баскомб. Ему удалось убедить жену и сына. К тому же, отец был наиболее уязвим в житейском плане. Если бы его сын перестал приносить деньги, то ему пришлось бы вернуться к прежней жизни. И не было бы больше поездок по стране, игры на пианино, щекотания хорошеньких девушек, угощений экзотическими яствами. То же самое для его усталой жены. Но для отца на карту было поставлено больше, и потеря голоса Рори означала для него больше, чем для остальных.

Доран ублажил господина Баскомба с помощью хорошенькой маленькой певички из небольшого джаз-клуба Нэшвилла. Потом роскошный обед с сигарами на следующий день, вечером. За сигарами Доран начертал путь Рори, карьеру, которая его ожидает. Мюзикл на Бродвее, альбом со специальными песнями, написанными знаменитыми братьями Дин. Потом важная роль в фильме, которая может сделать Рори еще одним Джуди Гарланд или Элвисом Пресли.

— Вы не будете в состоянии сосчитать сыплющиеся деньги.

Баскомб впитывал все это, мурлыкая, как кот. Его даже не обуяло чувство алчности, хотя именно оно должно было проявиться. Но здесь оно было излишним, ибо все так или иначе, но так и будет. Он миллионер.

И тогда Доран приступил к делу.

— Лишь одно мешает, — сказал Доран. — Врачи говорят, что его голос должен поменяться. У него наступает половая зрелость.

В тоне Баскомба проступило некоторое беспокойство.

— Его голос станет несколько глубже. Может, он станет еще лучше.

Доран покачал головой.

— Суперзвездой его делает именно его высокий, чистый, мелодичный голос. Конечно, он может стать еще лучше. Но для этого ему придется упорно поработать еще пять лет и выйти в ином, новом образе. И потом, сто к одному в пользу того, что он станет великим благодаря своему теперешнему голосу. Я его продал всем с тем голосом, который у него сейчас.

— А может, его голос не изменится, — сказал Баскомб.

— Допустим, может, и не изменится, — сказал Доран и пока не стал продолжать.

Через два дня Баскомб пришел к нему сам. Дженел впустила Баскомба и предложила ему выпить. Он внимательно посмотрел на нее, но она словно не замечала его. А когда он и Доран начали разговаривать, она вышла из комнаты.

Ночью Дженел спросила Дорана:

— Как твой грязный план, двигается?

Доран ухмыльнулся. Он знал, что Дженел презирает его за то, что он делает, но она оказывала ему такую услугу, что поступала с ним так, как считала нужным, и, как Рори, еще не знала себе цены. Доран был доволен. Это то, что ему нравилось: когда тебе делают хорошую услугу.

— Я подцепил на крючок этого алчного старика, — сказал он. — Теперь мне надо поработать с матерью и сыном.

Доран, который думал, что он величайший торгаш к востоку от Скалистых гор, приписывал свой окончательный успех этой способности таких людей. Однако, правда была в том, что ему везло. Господин Баскомб был ублажен, собственно, своей чрезвычайно трудной жизнью, до того, как обнаружилось чудо с голосом его сына. Он не мог так просто отказаться от своей золотой мечты и вновь возвратиться в рабство. С ним дело не было таким уж необычным. Где Дорану и в самом деле повезло, так это с матерью Рори.

Миссис Баскомб была провинциальной красавицей — южанкой, которая в свои еще неполные двадцать лет не очень беспокоилась о своих знакомствах и, в конце концов, была вовлечена в супружество Горацием Баскомбом, плененная его игрой на пианино и южным обаянием провинциала. По мере того, как с годами ее красота угасала, она попала под влияние трясины южной религиозности. Когда ее муж стал проявлять к ней все меньше и меньше чувства, миссис Баскомб нашла, что более привлекателен для нее Иисус. Голос ее сына являлся ее проявлением любви к Христу. Доран воспользовался этим.

В комнату, где он беседовал с миссис Баскомб, он пригласил Дженел, чтобы та не чувствовала себя нервозно из-за деликатности предмета беседы, находясь с ним наедине. Доран был уважителен, обходителен и внимателен к миссис Баскомб. Он подчеркнул, что в грядущие годы сотни миллионов людей во всем мире будут слушать ее сына Рори, поющего славу Иисусу.

В католических странах, в мусульманских, в Израиле, в городах Африки. Ее сын станет самым влиятельным евангелистом христианского мира со времен Лютера. Он станет выше Билли Грехема, Орала Робертса, двух самых почитаемых миссис Баскомб святых. И ее сын будет спасен от самых ужасных грехов, в которые так легко впасть. Это, вне всякого сомнения, воля Господа.

Дженел наблюдала за обоими. Она была очарована Дораном. Тем, что он мог исполнять все это, не впадая в злобу и корысть. Он выглядел ребенком, крадущим мелочь из кошелька матери. И через час после начала этой страстной проповеди миссис Баскомб начала смягчаться. Доран доконал ее.

— Миссис Баскомб, я знаю, что вы идете на эту жертву во имя Иисуса. Большой проблемой здесь является ваш сын Рори. Он мальчик, а вы знаете, что это такое.

Миссис Баскомб печально усмехнулась.

— Да, — сказала она, — я знаю. — Она бросила злобный, ядовитый взгляд на Дженел. — Но мой Рори хороший мальчик. Он сделает так, как я ему скажу.

Доран вздохнул с облегчением.

— Я знал, что могу рассчитывать на вас.

Потом миссис Баскомб холодно сказала:

— Я делаю это ради Иисуса Христа. Но я хотела бы, чтобы был подписан новый контракт. Я хочу пятнадцать процентов от ваших тридцати процентов как его соруководительница. — Она на мгновение замолчала. — И мой муж не должен этого знать.

Доран вздохнул:

— Да поддержит меня эта старая религия, — сказал он. — Надеюсь, что это вам удастся.

Матери Рори это действительно удалось. Никто не знает как. Все было улажено. Единственный, кому не нравилась эта идея, была Дженел. Этот замысел приводил ее в ужас настолько, что она не могла уже спать вместе с Дораном, и он начал обдумывать, как бы отвязаться от нее. У Дорана осталась последняя проблема — найти врача, который бы произвел операцию по вырезанию у четырнадцатилетнего мальчика его яиц. Что было достаточно приемлемо для церковников в прежние времена, то было хорошо и для Дорана, ибо замысел в этом и состоял.

Но дело не выгорело, и разрушителем всего оказалась Дженел. Все они собрались на квартире у Дорана. Доран был поглощен тем, как отговорить миссис Баскомб от ее претензий на пятнадцать процентов за руководство, и он ни на что не обращал внимания. Дженел в это время встала со своего места, взяла Рори за руку и повела его в спальню.

Миссис Баскомб запротестовала:

— Что вы хотите сделать с моим мальчиком?

Дженел ответила своим приятным голосом:

— Все будет прекрасно. Я только хочу показать ему кое-что.

Войдя с ним в спальню, она закрыла за собой дверь на ключ. Затем твердой рукой повела Рори к постели, распустила ему пояс и раздела его. Затем взяла его руки и приложила к своим ногам, а его голову положила к себе на грудь. Через три минуты все было кончено, а затем мальчик, к удивлению Дженел, повел себя совсем не так, как она ожидала. Он стал одеваться, но забыл трусы, открыл снова дверь из спальни и побежал в гостиную. Его первый удар пришелся прямо на Дорана, а потом он стал наносить ему удары как попало и бил его до тех пор, пока отец не унял его.

Лежа рядом со мной без всего, Дженел улыбнулась мне:

— Доран ненавидит меня, хотя прошло шесть лет. Я стоила ему миллионов долларов.

Я улыбнулся.

— А что же было на процессе?

Дженел пожала плечами.

— Нам попался цивилизованный судья. Он поговорил со мной и мальчиком в своей конторе, а затем закрыл дело. Он предупредил родителей и Дорана, что на них нужно бы завести дело, но посоветовал каждому из них хранить обо всем молчание, закрыть рты на замок.

Я немного подумал.

— А что он сказал тебе?

Дженел снова улыбнулась.

— Он сказал мне, что если бы был на тридцать лет моложе, то все отдал бы, если бы я стала его девушкой.

Я вздохнул.

— Иисус, ты, получается, права, так ты все представляешь. Но теперь я хочу, чтобы ты ответила чистосердечно. Клянешься?

— Клянусь, — сказала она.

Я немного помолчал, глядя на нее, потом спросил:

— Тебе это понравилось, с мальчиком?

Дженел без колебаний ответила:

— Это было здорово.

— Хорошо, — сказал я. Я нахмурил брови от напряжения, и Дженел рассмеялась. Ей больше всего нравились эти моменты, когда я действительно старался представить себе, как она в действительности вела себя, так сказать, вычислить ее.

— Посмотрим, — сказал я. — У него были курчавые волосы и крупная фигура. Великолепная кожа, и еще без угрей. Длинные ресницы и целомудрие херувима. Поразительно. — Я еще подумал. — Скажи мне правду. Ты была возмущена, но в глубине души знала, что есть оправдание для того, что ты делаешь. Ты не могла поступить иначе, даже если это и было то, что ты действительно хотела сделать. Ведь мальчик с самого начала был расположен к тебе. И поэтому ты могла сделать это одним или другим путем. Ты спасла мальчика так. Прекрасно. Не правда ли?

— Нет, — сказала Дженел, улыбаясь своей милой улыбкой.

Я опять вздохнул и потом засмеялся.

— Ты такая обманщица. — Я был побит, и я знал это. Она совершила бескорыстный поступок, спасла мальчику полноту жизни в будущем. То, что ей пришлось поволноваться, являлось, собственно, наградой, которую всегда получает добродетель. В конце концов, все служат Господу — каждый своему.

И, боже мой, я стал любить ее еще больше.


Глава 32

У Маломара был тяжелый день и потом еще встреча с Моузесом Уортбергом и Джеффом Уэгоном. Он бился за фильм, его с Мерлином детище. Уортбергу и Уэгону сценарий не понравился сразу же, как только он показал им самый первый вариант фильма. И они стали постоянно повторять ему свое “ф”. Они хотели превратить фильм в обычный дешевый боевик, дать в нем больше движения, загрубить характеры. Маломар твердо стоял на своем.

— Сценарий хорош, — говорил он. — И потом не забывайте, что это только первый вариант.

Уортберг сказал:

— Можешь не говорить этого нам, мы ведь знаем. Исходя из этого, мы и судим.

Маломар холодно заметил:

— Вы знаете, что я всегда высоко ценил ваши мнения и очень тщательно их обдумываю. Но все, что вы до сих пор говорили, удивляет меня. Ведь все это совершенно не имеет отношения к фильму, все это совсем не по адресу.

Уэгон примирительно заявил со своей очаровательной улыбкой на лице:

— Маломар, вы знаете, что мы верим в вас. Именно поэтому мы подписали контракт, как вы его подготовили. Черт возьми, фильм полностью в ваших руках. Но нам нужно подкреплять наше суждение рекламой. Мы позволили вам потратить на миллион долларов больше, чем предполагалось по нашему бюджету. Это, я полагаю, дает нам моральное право на высказывание своего мнения по окончательному оформлению этой картины, как она будет выглядеть.

Маломар сказал:

— Это был заниженный бюджет с самого начала. Мы все знали и знаем это и мы все согласились с ним.

Уортберг сказал:

— Вы знаете, что во всех наших контрактах предусмотрено, что если вы выходите за рамки бюджета, то начинаете терять ваши пункты в самом фильме. Вы хотите взять на себя этот риск?

— О, боже, — сказал Маломар. — Я не могу поверить в то, что если фильм принесет много денег, то вы, ребята, будете вспоминать это условие.

Уортберг хитро ухмыльнулся.

— Мы можем вспомнить, а можем не вспомнить об этом условии. Но вы можете подпасть под него, если будете настаивать на своем варианте фильма.

Маломар пожал плечами.

— Я беру на себя этот риск, — сказал он. — И если у вас, ребята, все, то я пошел в монтажную.

Когда он вышел из телерадиоцентра, чтобы его отвезли на киностудию, Маломар почувствовал себя совершенно обессиленным. Он подумал, не поехать ли ему домой и немного вздремнуть, но у него было слишком много работы. Он хотел поработать хотя бы еще часов пять. Он почувствовал, как легкое покалывание в груди начинается опять. “Эти мерзавцы все-таки доконают меня” — подумал он. И он вдруг понял, что с того времени, как с ним случился инфаркт, Уортберг и Уэгон стали меньше бояться его, стали больше с ним спорить, стали больше докучать ему своими напоминаниями о расходах. Может эти мерзавцы действительно пытаются убить его?

Он вздохнул. Ему ужасно надоело иметь дело с этими отвратительными типами, да и с этим Мерлином, который вечно раздражается проклятиями в адрес постановщиков и Голливуда, говорит, что все они ничего не понимают в искусстве. А он, Маломар, рискует своей жизнью ради спасения мерлиновского варианта картины. У него было большое желание вызвать Мерлина л выгнать его на арену с Уортбергом и Уэгоном, биться с ними, но он знал, что Мерлин сразу же убежит с арены и бросит заниматься фильмом. Мерлин не верил в их дело так, как верил он, Маломар, и у него не было его, Маломара, любви к кино и к тому, что оно может.

Ну да ладно, черт с ними, подумал Маломар. Он сделает картину по-своему и она будет хороша, и Мерлин будет счастлив, а когда фильм принесет деньги, то в студии будут очень довольны и, если попытаются отнять у него его долю из-за перерасхода бюджета, то он организует свою компанию где-нибудь в другом месте, чтобы ставить фильмы, как хочет.

Когда лимузин остановился, Маломар ощутил подъем настроения, который он ощущал всегда, — то приподнятое настроение артиста, который направляется на работу, зная, что создаст нечто прекрасное.

Он работал со своими режиссерами почти семь часов, и когда машина подвезла его к дому, была почти полночь. Он так устал, что сразу же лег спать. Он чуть ли не стонал от утомления. В груди у него опять начинались боли, потом перекинулись на спину, но через несколько минут начались снова, и он старался тихо лежать, пытаясь заснуть. Он был доволен. У него был удачный день, он хорошо поработал. Он отбил атаку этих мошенников и делал фильм кадр за кадром.

Маломар любил сидеть в монтажной со своими режиссерами и постановщиком. Он любил сидеть в темноте и решать, что должны и чего не должны эти крошечные мелькающие изображения крошечных кадров на пленке, и, как божество, он как бы вкладывал в них их души. Если они были “хорошими”, он делал их прекрасными и физически, говоря режиссеру, как смонтировать неприкрашенный кадр так, чтобы нос был не слишком костлявым, а рот не слишком выразительным. Он мог сделать глаза героини прекрасными лучшим освещением в кадре, а ее жесты более грациозными и трогательными. Добро он не заставлял впадать в отчаяние и не обрекал на поражение. Он был милосерден к нему.

В то же время он был очень придирчив к воплощению зла, к злодеям. Тот ли у них цвет галстука, тот ли покрой пиджака, которые нужны, чтобы как можно лучше подчеркнуть и выразить их злодейскую суть? Не улыбаются ли они так, что внушают доверие? Не слишком ли приличны черты их лиц? Такие кадры он приказывал вырезать на монтажной машине. Большей частью он отказывался позволять им быть скучными и надоедливыми. Злодей должен быть интересным. В своей монтажной Маломар внимательно следил за каждым пером, выпадающим из хвоста воробья. Тот мир, который он создавал, должен жить по логике разума, и когда он заканчивал создавать этот особый мир, вы обычно были рады увидеть, что такой мир существует.

Маломар создал сотни таких миров. Они всегда жили в его мозгу, подобно, пожалуй, даже тем бесчисленным галактикам, созданным Богом, которые должны были существовать в Его мозгу. Искусство, которым владел Маломар, удивляло даже его самого. Но все изменялось, когда он выходил из затемненной монтажной и погружался в мир, созданный Богом, но который был совершенно бессмыслен.

Маломар перенес три инфаркта за последние несколько лет. От перегрузки в работе, говорил врач. Но Маломар всегда чувствовал, что Бог заглядывает в монтажную, присутствует там. Он, Маломар, последний из людей, у которых будут случаться инфаркты. Кто же будет следить за всеми этими мирами, которые нужно создавать? Он и о себе заботился также хорошо. Ел очень умеренно и регулярно. Занимался спортом. Пил мало. Регулярно занимался блудом, но не чрезмерно. Никогда не употреблял наркотики. Он был еще молод, красив, выглядел, как герой. И он старался вести себя хорошо, насколько это было возможно в том мире, за которым наблюдал Бог. В монтажной Маломара такой человек, как Маломар, никогда не умрет от инфаркта. Редактор будет вырезать кадры, постановщик требовать переделки сценария. Он будет командовать режиссерами и всеми актерами, чтобы спасти свое творение. Такому человеку не должно быть позволено погибнуть.

Но Маломар не мог вырезать свою боль в груди. И часто вечером, очень поздно ночью, в своем огромном доме, он глотал сердечные таблетки. А потом лежал в постели, застыв от страха. И уж когда ему становилось хуже нельзя, вызывал своего личного врача. Тот приходил и сидел с ним всю ночь, осматривал, успокаивал, брал его руку и держал, пока не кончался приступ и Маломару легчало. Врач никогда не отказывал ему, потому что Маломар писал сценарий, обеспечивая жизнь врачу. Маломар сделал его вхожим к прекрасным актрисам, так что тот мог делаться их врачом, а иногда и более, чем врачом. Когда Маломар прежде, в те дни, когда с ним еще не случился его первый инфаркт, мог позволить себе более интенсивную жизнь в любви, когда его огромный дом до позднего вечера, а то и ночи напролет заполняли его гости, кинозвезды и манекенщицы, врач был его сотрапезником, и они вместе проводили отбор лучших из лучших женщин, приготовившихся к этому вечеру.

Теперь же, один в постели, уже в полночь Маломар позвонил врачу. Доктор приехал, осмотрел его и заверил, что боли пройдут. Что это не опасно. Что ему нужно уснуть. Доктор принес ему воды, чтобы запить таблетки и успокоительные лекарства. И потом доктор послушал стетоскопом его сердце. Оно было цело и не разрывалось на части, как это чувствовалось Маломару. И через несколько часов, почувствовав себя лучше, Маломар сказал доктору, что тот может идти домой. И потом Маломар заснул.

Он видел сон. Как наяву. Он был на железнодорожной станции, вокруг были люди. Он покупал билет. Маленький, но плотный и сильный человек отталкивал его от кассы и требовал, чтобы ему дали билет. У маленького человека была огромная голова карлика и он пронзительно кричал на Маломара. Маломар стал его успокаивать и уступил ему место, позволив ему купить себе билет. Он сказал этому человеку: