– Вы всегда все усложняете. Я национал-социалист. Для меня лично эта война – и приключение, и одновременно доказательство. Сталинградская битва и мне принесла массу разочарований, однако в главном я не сомневаюсь. Почему вы думаете, что наше руководство не может однажды ошибиться и допустить какой-нибудь ляпсус?
   Я уже не раз слышал такое. Но действительно ли, что наша катастрофа на берегах Волги – следствие каких-то частных ошибок или же это – результат в целом фальшивой и опасной последствиями германской политики? Мельцер придерживался первого мнения, я склонялся ко второму. Правда, у меня еще не хватало аргументов, чтобы доказать свою правоту, но я уже хорошо понимал, в каком направлении мне следует искать эти доказательства.
   Я многое передумал и пришел к выводу, что человек не может быть свободен от политики. И мои компромиссы с нею жестоко отомстили мне.
   Я пытался заключить с политикой своеобразную сделку, чтобы с головой уйти только в работу и в заботы о семье, но политика ввергла меня в пучину войны. И над любовью, и над работой нависла смертельная опасность.
   Поезд мчался по равнине. Мы были узниками этого поезда и не могли распоряжаться собой. Мы не могли выйти из этого вагона. Но даже если бы нам и удалось проломить стену вагона и бежать, то далеко ли уйдешь в зимнее время?
   Поезд остановился. Все оживленно заговорили. Вскоре появился часовой.
   И на этот раз выделили троих. Они принесли суп и копченую рыбу. Началась обычная процедура дележа. Когда отгремели ложки, в вагоне было уже темно. Обед в этот день выдали позже обычного.
   А поезд все стоял…
   Мельцер говорит, что мы героически сражались. Да, многие из наших сражались до конца. Даже мы, работавшие под флагом Красного Креста, изо всех сил старались выполнить свой долг. Но героизм?
   Разве героические поступки совершаются не во имя гуманных целей? Да и что такое, собственно, гуманизм? Если бы окруженная 6-я армия выступила бы против бессмысленного приказа продолжать сопротивление, это был бы героизм. Разве наше командование не должно было выбрать одно из двух: Гитлер или народ? Но командование армии не нашло в себе мужества взять на себя ответственность за жизнь сотен тысяч солдат. Слепое повиновение приказу и страх перед советским пленом помешали целой армии, от командующего до рядового, капитулировать вовремя…
   Колеса вагона мерно постукивали. Это была восьмая ночь пути.

Красные сигналы

   В вагоне стало светлее. Поезд двигался так медленно, будто вот-вот остановится. И он действительно остановился. Снаружи раздались слова команды. Дверь нашего вагона открыли.
   Мельцер встал и выглянул в дверь.
   – Стоим на какой-то маленькой станции.
   – Кизнер, – прочитал я.
   Из некоторых вагонов стали выпрыгивать люди. Наверное, здесь нас будут высаживать.
   Так оно и было. Станция называлась Кизнер. Раньше я никогда не слышал о таком городе. Да и теперь знал только, что находится где-то восточнее Казани. Сюда мы прибыли утром на девятые сутки пути.
   Подталкиваемый сзади другими пленными, я в числе первых спрыгнул на землю. Спрыгнул и чуть было не упал: от слабости закружилась голова.
   – Ого! – воскликнул красноармеец и, схватив меня за шинель, поддержал. – Еще бегать будешь.
   Остальные пленные чувствовали себя не лучше. Только сейчас, оказавшись на солнечном свету, мы по-настоящему рассмотрели друг друга. Бледные, заросшие, с ввалившимися щеками, в помятой грязной форме, многие из нас походили на стариков.
   Выслушав приказ советского офицера, мы с грехом пополам построились в колонну по четыре. Я с Мельцером встал в один ряд. У Мельцера был ранец, в котором лежало шерстяное одеяло, белье, бритвенный прибор, тапочки и даже зубная щетка с ножницами. Старший лейтенант мог считаться среди пленных почти богачом. По сравнению с ним я был просто нищим, но зато мне ничего не нужно было нести.
   Некоторые помимо вещевого мешка тащили даже чемоданы. Эти слыли между нами богачами. Стоило только удивляться, как тщательно они готовились к плену. Правда, теперь им нелегко было нести свое барахло. Некоторые уже настолько ослабли, что бросали кое-что по дороге. Постепенно от их багажа ничего не осталось.
   Колонна военнопленных медленно двигалась по заснеженной улице. Для детишек наше шествие было настоящей сенсацией. Смеясь и что-то крича, они провожали нас до самого последнего дома. Попадались на пути и взрослые – в основном женщины и старики. Они смотрели на нас молча. На их лицах я не увидел выражения ни ненависти, ни триумфа. Наверное, у нас был слишком жалкий вид.
   Вскоре Кизнер остался позади. И опять, насколько хватал глаз, заснеженная равнина.
   Мы шли, механически переставляя ноги. Время от времени кто-то стонал, кто-то валился в снег. Я чуть было не наступил на одного упавшего. Мне показалось, что он умер. Тех, кто уже не мог идти, сажали на сани, которые замыкали наше шествие.
   – Постараюсь выдержать, – сказал мне Мельцер. – Я так ослаб, что охотно бы сел сейчас в снег и никуда бы не пошел. На меня нашла какая-то апатия.
   – Мне тоже на все наплевать, но идти нужно, – успокаивал я его. – Идти, стиснув зубы. Просто от долгого сидения ноги еще не разошлись. Это пройдет.
   В душе я уговаривал самого себя, подбадривал, чтобы совсем не расклеиться. Я волочил ноги, а ведь раньше мог проходить по сорок километров в сутки с полной выкладкой: ранец, противогаз, плащ-палатка, каска, карабин. Теперь мне это казалось сказкой. Раньше лейтенант обычно приказывал запевать песню и вся рота пела: «Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра нам будет принадлежать весь мир!..»
   Мы так и пели: «… Завтра нам будет принадлежать весь мир!» Это было семь лет назад. И я пел вместе со всеми. Сердце мое учащенно билось. Я как безумный орал песни и, ни о чем не думая, маршировал по улицам. Это воспоминание задело меня больше, чем любое другое. Катастрофа немецких войск под Сталинградом стала закономерным историческим приговором для нас. В эту катастрофу попал и я. И хотя мне лично было все равно, завоюет ли Германия весь мир, теперь я вместе со всеми немцами несу ответственность за то, что Германия захватывала чужие территории.
   Эти вопросы мучили меня, и я не мог не думать о них, так как собирался докопаться до истины. Да, теперь я уже не проскочу красный сигнал, как раньше.
***
   Углубившись в свои мысли, я не замечал дороги. На какое-то время волнение, охватившее меня, заставило забыть о физической боли. Но вскоре я снова почувствовал, как сильно болят ноги, как колет в груди.
   Из головы колонны передали приказ остановиться. Остановились мы в лесу.
   – Внимание! Слушать всем! – закричал переводчик, стоявший рядом с советским офицером. – Объявляется часовой привал. Кому нужно по надобности, может отойти. Кто отойдет дальше пяти метров от дороги, будет считаться беглецом. По нему безо всякого предупреждения откроют огонь. Через десять минут раздадут суп и хлеб. Полевые кухни стоят ужо впереди. Все делать только по команде!
   Переводчик заметно выделялся среди пленных. Его меховая шапка, шинель и сапоги выглядели так, будто их только что выдали со склада. Сытое, свежевыбритое лицо. Погонов на шинели не видно.
   – Кто он такой? – поинтересовался я. – Он так и брызжет здоровьем.
   – Аферист, – ответил мне стоявший рядом ветеринар. – Обычный парень. Он еще в Красногорске дурил нас на пайках. К сожалению, он хорошо говорит по-русски и потому находится на особом положении.
   – А как он сюда попал? – не отставал я.
   – Этого точно никто не знает. Говорят, был переводчиком в штабе части.
   Вскоре колонна медленно стала продвигаться вперед. Справа и слева от дороги показались полевые кухни. Каждый из нас получил миску рыбного супа и пригоршню сухарей. И хотя раздача пищи шла нормально и общий порядок не нарушался, переводчик неистовствовал. Кого-то он только ругал, а кое-кому даже доставалось от него по пинку. Уж не думает ли он подобным образом заслужить у русских авторитет?
   Как и все, я сел на обочину. Усталость была так сильна, что я не думал о простуде.
   – Приготовиться! Двигаемся дальше! – раздался голос переводчика.
   – Давай! Давай! – закричали охранники.
   Боже мой, как трудно подняться с земли и сделать первые шаги!
   – Я больше не могу, – взмолился Мельцер. – Я отстану.
   – Соберись с силами! – подбадривал я его.
   Из последних сил, медленно, шаг за шагом тащились бывшие офицеры 6-й армии сквозь снег и пургу. Изредка на пути попадалась небольшая деревенька, домишки которой почти полностью были засыпаны снегом.
   Россия! Загадочная страна! И вермахт собирался победить ее в «молниеносной войне»! Мои опасения в первый день войны не были напрасными. В этой стране для нас все незнакомо – огромная территория, климат и люди. Масса, огромная масса людей. Как эти люди умеют воевать, я впервые узнал, находясь в сталинградском котле. Кое-какое представление о том, как воюют русские, я получил еще в Мюнхене на курсах для войсковых казначеев. Об этом нам, новичкам, откровенно рассказывали интенданты, уже побывавшие на восточном фронте.
   … С большим интересом ждал я доклада одного старшего лейтенанта из военного училища о положении на восточном фронте. Но оказалось, что докладчик ни дня на фронте не был. Он говорил о борьбе двух мировоззрений, о большевистской опасности, которую навсегда устранит вермахт. По его словам, немецкая армия победоносно закончит войну уже в 1942 году.
   После обеда, отправившись на прогулку, я случайно познакомился в трамвае со старшим лейтенантом-пехотинцем. Левая рука у него была ампутирована. На груди у него я увидел Железный крест 1-й степени и значок участника атак. Мы прогуливались по парку и разговаривали исключительно о войне. Я рассказал старшему лейтенанту о только что прослушанном докладе на курсах и поделился своими впечатлениями.
   – Я вижу, вы неплохо переварили этот доклад, – с издевкой заметил офицер.
   – Нам сказали, что в 1942 году война закончится.
   – Это официальная версия. В действительности же все выглядит совсем иначе. В прошлом году в начале декабря я был под Москвой и все испытал на собственной шкуре. В середине декабря у меня не стало руки. А за несколько дней до этого я был свидетелем панического бегства. Вчера я получил письмо от знакомого лейтенанта. После моего ранения он принял командование ротой. Так вот он пишет, что из сотни солдат третья часть погибла, а остальные или ранены, или больны. Фронт же сейчас проходит на двести километров западнее, чем это было к началу контрнаступления. Об остальном вам и самому нетрудно догадаться.
   – Об этом наш докладчик ничего не сказал.
   Разговор с одноруким старшим лейтенантом не выходил у меня из головы и когда я проводил свое последнее воскресенье в Мюнхене. Уже тогда я понял, что радио и пресса попросту умалчивают о тяжелом положении наших войск.
   В Аугсбурге, встретившись со своим младшим братом, служившим в войсках связи, я не стал говорить ему о своих сомнениях.
   Первый день нашего перехода подходил к концу. Вечерело. Часовые торопили: «Давай!.. Давай!.. Быстро!.. Быстро!..»
   Колонна наша сильно растянулась, не менее чем на километр. Я шел примерно в середине колонны. Каждый тащился как мог.
   Скоро в полумраке показались какие-то домики. Колонна остановилась.
   Красноармейцы разделили нас на небольшие группы. Наша группа разместилась на ночевку в школе. Полевые кухни подвезли горячий чай, но многим было не до чая. Повалившись на пол, они сразу же уснули.
   Я тоже смертельно устал, но заснул не сразу: мешали крики и стоны пятидесяти пленных. Шуму было больше, чем в вагоне.
   Но сон постепенно одолел и меня. Сколько я проспал, не знаю, только проснулся оттого, что кто-то тормошил меня.
   – Ну успокойтесь же, пожалуйста!
   – Что тут случилось? – спросил я, вглядываясь в темноту.
   – Вы кричали и бились во сне. Наверное, приснилось что-то страшное. Вот и разбудили меня своими криками.
   Да, сон мне приснился действительно страшный: гетто в польском городе.
   … По дороге, километрах эдак в пятнадцати от Буга, наша санрота проезжала мимо территории, огороженной колючей проволокой. Там содержались старики, женщины и дети в длинных оборванных одеждах. На худых детских лицах горели черные глазенки. У всех была нашита желтая шестиконечная звезда: евреи.
   И тут произошло совершенно неожиданное. Бледные и исхудалые люди бросились нам навстречу. Они разрывали проволоку, перелезали через нее. Еще несколько мгновений – и передние были уже на дороге, по которой ехали наши машины.
   – Дайте газ! – приказал я водителю.
   Но было уже поздно. Машину мгновенно окружило плотное кольцо людей – мужчины, женщины, дети. Глаза их горели ненавистью. Чьи-то тощие, как у скелета, руки распахнули дверцу машины.
   – Что вам нужно? – испуганно завопил я. – Я ничего не знаю.
   – Знаешь! – крикнул мне один из евреев. – И будешь отвечать за это!
   Худые костлявые пальцы схватили меня за плечо…
***
   Я проснулся. Мельцер уложил меня на пол.
   Знал ли я обо всех преступлениях, которые фашисты совершали над евреями?
   О том, что я увидел в Польше, я действительно ничего не знал. Но было еще и кое-что другое – «кристальная ночь» в ноябре 1938 года.
   … Ничего не подозревая, шел я в ту ночь к себе на работу. По дороге увидел разбитые витрины в лавках. Лавочки были разграблены. Недалеко от них возились офицеры СА. Услышав ругань и выкрики «проклятый жид», я понял, что все это значит. Я рассказал об этом своим друзьям, но они только боязливо пожали плечами.
   Бесчеловечное обращение с польскими евреями испугало меня. Я понимал, что добиваться величия Германии нужно отнюдь не таким путем…
   Так что на моем жизненном пути, в период с 1933 по 1943 год, меня не раз предупреждал «красный сигнал», не раз он как бы говорил мне: «Стой!» Однако он настораживал меня лишь на мгновение, а потом я продолжал идти тем же путем, который казался мне удобным. В этом была моя моральная ошибка. И теперь я должен был нести за это ответственность…
***
   – Как вы думаете, куда нас ведут? – спросил меня Мельцер утром.
   – В какой-нибудь лагерь, где мы будет работать, – ответил я. – Надо полагать, легко нам там не будет, но это гораздо лучше, чем восстанавливать Сталинград. Когда мы были в Красноармейске, разнесся слух, будто оставшиеся в живых солдаты и офицеры 6-й армии должны будут полностью восстановить в Сталинграде разрушенные нами заводы, жилые дома, театры, магазины – короче говоря, весь город!
   – Это была бы пожизненная каторга, – заметил старший лейтенант Мельцер. – Что же мы будем делать восточнее Казани? Там ведь не было фронта?
   – Наверное, русские хотят пустить здесь заводы, эвакуированные из западных районов. Так что работы нам хватит.
   Наша пропаганда всегда кричала о том, что всех пленных ждет выстрел в спину. Еще находясь в котле, я не верил этому. А вот в то, что победители заставят нас как следует работать, я верил. Я даже сомневался, что мы когда-нибудь попадем на родину. Ведь война унесла у русских миллионы людей, а десятки больших городов лежали в развалинах, как и Сталинград. И если нас, военнопленных, заставят все восстанавливать, это будет нелегко и долго.
   … По меньшей мере пятьдесят процентов всего продовольствия немецкие войска получали из России. Этого требовал приказ по вермахту, а это означало, что у населения реквизировались скот, овощи, картофель, мука, масло и прочее. Фактически это означало грабеж русского населения. Но зато населению выдавались справки о конфискации! Эти справки ничего не стоили, но, как у нас говорили, порядок есть порядок. И вместо отобранного продовольствия давали бумажку. Но разве от этого грабеж переставал быть грабежом?
   Где бы ни побывали немецкие части, население обдиралось как липка. Мне не раз приходилось быть невольным свидетелем подобных ограблений, и я от души жалел советских людей. Но что я мог поделать?..
   Наша санрота также получала свою долю отобранного продовольствия. Кроме этого, на запад регулярно уходили эшелоны, груженные скотом, маслом, яйцами и зерном. Каждый солдат и офицер, отправляясь с восточного фронта в отпуск на родину, получал так называемый «пакет фюрера». Там тоже были различные продукты…
   Однако гитлеровцы не только грабили.
   … Произошло это за Боковской. Наша санрота расположилась на опушке леса. Я распределял места для машин. Вдруг послышались выстрелы. Ко мне подбежал наш начальник финансовой части.
   – Где стреляли? Кто?
   – Произошло нечто страшное, – ответил унтер-офицер. – Фельдфебель Моль застрелил Петра Хиви.
   – Он что, мертвецки пьян? Невероятно! – воскликнул я. – Зачем он это сделал?
   – Это он отомстил за свое ранение.
   – Я доложу об этом шефу, – сказал я и направился в штаб.
   Доктор Людерс был возмущен этим случаем не меньше меня. Он тотчас же вызвал к себе Моля и стал на него кричать:
   – Вы знаете, что это не больше не меньше, как убийство? Я доложу о вас в штаб дивизии.
   Однако раненого фельдфебеля Моля в тот же вечер вместе с другими ранеными отправили в тыл. Через несколько дней Людерс сказал мне, что он разговаривал с дивизионным врачом, но тот не советовал ему писать докладную, так как Моль всегда был исполнительным солдатом.
   На этом дело и закончилось.
   Вскоре мы вообще забыли об этом случае. В конце концов, ведь речь шла о жизни какого-то русского! Яд расовой теории проник и в наши души, заглушив понятия о гуманизме…
***
   Сегодня мои ноги совсем не шагали. Я еле переставлял их. Иногда кто-нибудь в колонне падал и уже не мог встать. К упавшему тотчас подскакивал наш переводчик и начинал орать, а то и пинал ногами.
   – Проклятая свинья, – выругался на переводчика ветеринар. – Я еще ни разу не видел, чтобы красноармеец ударил пленного, а этот мерзавец лупит почем зря…
   И действительно, советские солдаты, сопровождавшие колонну пленных, вели себя очень корректно. Красноармейцы подгоняли нас лишь криками «Давай-давай», и не больше. А если какой-нибудь пленный падал, русский солдат подходил к немцу, помогал ему встать, а потом докладывал своему офицеру о случившемся. И обессиленный немец получал место на санях! Больных пленных русские оставляли в лазарете, так что на следующее утро сани снова ехали пустыми.
   Потом был обед, отдых и снова – в путь. Прошла вторая половина дня. Ночь мы провели в пустом амбаре. На этот раз я заснул очень быстро и на следующее утро почувствовал себя гораздо лучше.
   «Сегодня придем» – понял я слова красноармейца, который шел сбоку от нас. На нем были шапка, меховой полушубок и валенки. На груди – автомат.
   Итак, сегодня мы придем к цели.
   Что же уготовили нам победители за те разрушения, которые мы им причинили? А разрушения те не маленькие, как не мала и наша вина в этом.
   После долгих размышлений о своей жизни я пришел к выводу, что я, со своим стремлением жить честно и прилично в созданном мною мирке, потерпел крах, так как фактически был игрушкой в чужих руках. В конце концов я понял, что жил без должного масштаба.
   Как немец, я почувствовал теперь всю ответственность за тот гибельный путь, по которому шли мой народ и моя страна. Я был готов преодолеть любые трудности, чтобы восторжествовала справедливость.
***
   Я плелся по. заснеженной дороге в колонне пленных. Силы оставляли меня. Переживу ли я плен? Найду ли ответ на те волнующие вопросы, которые роились в моей голове? Пока я еще не был в состоянии ответить на них…

Часть третья
Встреча с правдой

Люди на другой стороне

   В балках и низинах протянулись голубые тени. Оранжевый солнечный диск готов был вот-вот скрыться за горизонтом. Однако прежде чем это сделать, он немало удивил пленных, медленно двигающихся по дороге в колонне. Дрожащие солнечные лучи, казалось, играли в каких-то золотых куполах-луковицах. Все это скорее походило на мираж. Когда же колонна подошла ближе, оказалось, что это высокая колокольня, окруженная четырьмя или даже пятью куполами.
   – Вот она, Елабуга! – пояснил сопровождавший нас часовой-татарин и снял с головы меховую шапку.
   По-видимому, он не меньше пленных обрадовался концу пути.
   «Мы у цели!» – эти слова подобно электрической искре пронеслись в головах уставших людей, приободрив их.
   – Елабуга, – сказал красноармеец, делая ударение на первом «а». Слово это прозвучало почти экзотично: ведь я никогда не слышал его раньше. Вглядываясь в силуэты города, я подумал, что раньше это, вероятно, был церковный центр. Город, расположенный неподалеку от впадения речки Тоймы в Каму, тысячу лет назад играл видную роль. Еще в X веке местные феодалы построили на этом месте крепость с четырьмя огромными башнями по углам. Одна из этих башен сохранилась до наших дней. Начиная с XVII столетия видные духовные лица православной церкви строили здесь город. В руках церкви были тысячи гектаров пашни, лугов и лесов. Опорным пунктом духовенства стал монастырь.
   Но обо всем этом я узнал гораздо позже. Тогда же наша колонна остановилась перед каким-то невзрачным зданием. И хотя сгущались сумерки, я разглядел, что все окна этого здания заложены кирпичами почти до самого верха. Незаложенной оставалась только узенькая полоска.
   Такие странные окна я уже где-то видел. Но где? Да у нас, в Людвигсбурге! Несколько лет назад, путешествуя по старым вюртембергским крепостям, я видел нечто подобное. В подземелье замка находилась камера, в которую герцог Карл-Евгений на долгие годы бросил поэта Шубарта. Одно из крыльев замка и в наше время служило тюрьмой. Именно там я и видел точно такие окошечки.
***
   – Поздравляю, мои господа, – услышал я голос Мельцера. – Каторжная тюрьма готова.
   – Каторжная тюрьма? Значит, самые черные прорицатели оказались правы?
   Эти слова с быстротой молнии облетели всю колонну. Многих охватил страх. Некоторые стали проталкиваться к краю, надеясь, видимо, бежать под покровом наступающей ночи. И в тот же миг послышались крики:
   – Стой! Назад!
   Красноармейцы крепко прижали к себе приклады своих автоматов, угрожающе направив на нас стволы.
   Откуда ни возьмись появился и переводчик.
   – Не расходиться! Кто попытается отстать, будет расстрелян на месте!
   Конвойные окружили пленных, согнав их в кучу перед зданием тюрьмы. В этот момент дверь тюрьмы распахнулась. Два красноармейца ввели группу человек в пятьдесят. Тяжелая дверь тотчас же захлопнулась.
   Нам пришлось долго ждать. Стало совсем темно. Пленные падали от усталости. Большинство из нас село на покрытую грязным снегом землю.
   Я тоже присел. Но тут дверь снова растворилась, и я увидел часовых с фонарями. Покрикивая на нас «Давай-давай!», они загнали во двор очередную группу пленных, В их число попали я и Мельцер.
   Сопровождаемые советскими солдатами, мы медленно шли по темному коридору.
   – Вы знаете, что все это значит? – спросил меня старший лейтенант Мельцер.
   – Не имею ни малейшего представления! Скоро узнаем, – ответил я.
   Через несколько секунд мы уже стояли в большом помещении, освещенном множеством электрических лампочек. Я увидел сдвинутые столы. За ними сидели два советских старшины. Позади них виднелись карты, компасы, перочинные ножи, а еще дальше стопки нижнего белья, носков, вязаные жилетки, свитера.
   – Посмотрите, что здесь творится, – обратился я к Мельцеру.
   – Генеральное обирание будущих узников, – саркастически ответил он.
   Термин «обирание» родился у нас в пересыльном лагере в Красноармейске, где всех нас по очереди тщательно обыскивали и отбирали все лишнее или то, что запрещалось иметь пленному по русским инструкциям.
   – Внимание! Слушать всем! – услышали мы вдруг женский голос. Женщина говорила почти без акцента. – По двое проходите в баню. Сначала пройдете мимо контролера. Он проверит ваши вещи. Потом всем раздеться. Строго запрещено брать с собой в мыльную какие бы то ни было вещи и предметы. Все ваше белье и личные вещи подлежат дезинфекции.
   Меня эта проверка нисколько не беспокоила. Все мои вещички были на мне. Ничего другого не осталось. Все вещи нужно было повесить на крючок, после чего их на полчаса помещали в специальную камеру, где гибли все насекомые.
   В интересах гигиены нас остригли наголо, а затем направили в мыльное отделение.
   Там каждый получил по маленькому кусочку коричневого мыла и полотенце, а: потом деревянную шайку с горячей водой. И началось мытье. Я тер спину Мельцеру, он – мне. После бани все получили по паре нижнего белья из грубого белого полотна с завязками вместо пуговиц.
   Вымытые, в чистом белье, мы чувствовали себя превосходно. На какое-то время все забыли о каторжной тюрьме.
   «Как мне хорошо вечером…» – вдруг запел кто-то. Несколько голосов подхватили мелодию.
   Между тем две женщины достали наши вещи из дезинфекционной камеры. Все вещи складывались на полу, и каждый разыскивал свои.
   Нас торопил красноармеец. «Теперь уж наверняка загонят в камеры, – думали мы. – А поскольку нас тысячи, будет тесно. Наверное, даже теснее, чей в вагоне…»
   Наша группа во главе с сержантом и в сопровождении двух солдат вышла из бани и направилась по холодному коридору.
   – Стой! – воскликнул вдруг сержант, остановившись перед обитой железом дверью. Он со скрежетом отодвинул засов, и дверь открылась.