— Эй, Марк! Как ты?
   — Нормально, Рикардо, наслаждаюсь солнышком, — кричит Рент и машет ему в ответ.
   Ебаный Рент, опора нашей фанатской коммьюнити. Забыл, наверное, что я видел его вусмерть обдолбанным, видел, как он визжит от ломки, набрасывается на украденный бумажник, как голодный хищник на беззащитную жертву.
   Теперь он мне рассказывает свою историю, и мне интересно, хоть я и пытаюсь казаться равнодушным.
   — Сперва я приехал сюда, потому что это был единственный город, где я бывал прежде, — начинает он. Я закатываю глаза, и он говорит: — Ну, кроме Лондона и Эссекса, где мы работали курьерами. И я решил поехать сюда, когда вспомнил, как мы после смены катались на лодках, помнишь?
   — Ага… — Я киваю в смутном согласии. Я даже не знаю, изменилось ли это место. Сложно вспомнить, на что это было похоже, после всей той наркоты, которой мы тут закидывались.
   — Забавно, но в глубине души я даже не сомневался, что4 здесь вы меня быстро найдете. Было бы забавно, если бы кто-то приехал на выходные и наткнулся на меня, я думал, что это будет первое место, где вы станете меня искать, — улыбается он.
   Я проклинаю собственную тупость. Никто из нас даже и не подумал про Амстердам. Черт его знает почему. Я всегда считал, что мои знакомые, да и я сам в случае чего, будут прятаться в Лондоне или Глазго.
   — Мы первым делом об этом подумали, — лгу я с ходу. — И мы были здесь несколько раз. Тебе просто повезло — везло до этого раза.
   — Так ты расскажешь обо мне остальным? — говорит он.
   — А поебаться не завернуть? — ворчу в ответ. — Думаешь, меня волнует, что происходит с Бегби? Если этот мудозвон хочет вернуть свои денежки, пусть сам жопу рвет, а я вовсе не собираюсь облегчать задачу этому психопату.
   Рентой задумывается ненадолго и принимает на веру мои слова.
   — Забавно, когда я первый раз сюда приехал, я остановился в отеле там, дальше по каналу, — говорит он, указывая на «Принс-грахт». — Потом я нашел комнату в Пджипе, это что-то вроде амстердамского Брикстона, — объясняет он. — Парень, с которым я дружил, Мартин, раньше работал со звуком, там, в Ноттингеме. Мы начали проводить вечеринки в клубе, так, для развлечения. Мы оба слушали хауз, а тут все прибивались по техно. Наши вечеринки стали достаточно популярными, а потом один парень, Нильс, пригласил нас проводить дискотеки у него в клубе, раз в месяц, потом — раз в две недели, потом — раз в неделю. Потом у нас появились предложения поинтереснее.
   Рентой понимает, что его речи звучат слишком самодовольно, и добавляет, как бы извиняясь:
   — Ну, я хочу сказать, что мы стали жить малость получше, но две или три плохие ночи — и все для нас было бы кончено. Мы бы тогда хуй на это забили — раз закончилось, так закончилось. Я не хочу делать клуб ради клуба.
   — Так вот, что у нас получается, — я чувствую, как меня захлестывает возмущение, — ты тут крутишь пластиночки, а своих старых друзей просто кинул. Ублюдок.
   Рентой нерешительно протестует, что лишь подтверждает мои слова.
   — Я же тебе рассказал, как все было. Когда мы собирали деньги за вечеринки, уже после того, как всем отстегнем, мы просто делили все пополам. У нас даже счет в банке появился только пару лет назад. И завели его мы только после того, как нас ограбили. Каждую субботу я шел по улице с тысячами фунтоз в карманах. А так я живу хорошо. У меня квартира в Броуверграхте, — говорит он, теперь и вправду донельзя самодовольно.
   Что случилось с его шилом в заднице? Это, должно быть, ужасно скучно — столько лет проводить дискотеки в клубах.
   — Так что, ты играешь все в том же клубе все еоссмь лет? — говорю я чуть ли не с осуждением.
   — Ну, на самом деле это не один и тот же клуб, он очень изменился за эти годы. Теперь мы устраиваем фестивали, типа вот «Танцевальная долина» и «Королевский день» здесь, и «Любовный парад» в Берлине. Мы ездим по всей Европе и даже в Штаты, на Ибицу, в Майами — на танцевальные фестивали. Мартин — пиаровское лицо «Роскоши», для прессы и типа того, а я держусь в тени… по очевидным причинам.
   — Ага, ну прям как я, Бегби, Второй Приз и Урод… хотя кет, Урод выпадает, с ним ты рассчитался, — опять придираюсь я. Я до сих пор удивляюсь, что он выбрал Мерфи, а не меня.
   Рыжий агент Апельсин вновь поворачивается ко мне.
   — Кстати, а как там Урод?
   Я коротко киваю, позволяя довольному презрению обозначиться у себя на лице.
   — В глубокой жопе, — говорю я. — То есть он был на чистяке до тех пор, пока не подвалили твои деньжата. Потом он затарился целой кучей наркоты. И пошел путем Томми, Мэтти и всей той толпы.
   Пусть этот предатель почувствует себя виноватым. Бледная морда Рентона даже не зарумянилась, но глаза малость оттаяли.
   — Что, положительный анализ?
   — Ага, — говорю я, — и ты сыграл в этом немалую роль. Хорошая работа, прими мои поздравления.
   — Ты уверен?
   Ну вот, как будто дел у меня больше нет, кроме как беспокоиться за иммунную систему нашего солнечного мальчика. Если у него еще пока нет СПИДа, он его заслужил.
   — Положительно уверен, так же положительно, как и его анализ.
   Рент обдумывает это какое-то время и наконец выдает:
   — Это плохо.
   Я не могу устоять перед искушением и добавляю, чтобы добить его окончательно:
   — И Али тоже. Ты же знаешь, они были вместе. Британские налогоплательщики должны тебя благодарить, — саркастично замечаю я. — Устраняешь всякие отбросы общества.
   Рентой выглядит немного растерянным. Ложь во спасение — так это называется, я бы не удивился, если бы у Мерфи обнаружили СПИД. Но это еще не все. Это еще самое легкое из того, что предстоит перенести нашему мальчик)' Рента. Он уже почти успокоился и теперь пытается напустить на себя безразличие.
   — Грустно это. А здесь хорошо, — улыбается он, глядя на эти узкие здания, которые поддерживают друг друга, как подвыпившие гуляки. — Ебаный Лейт. Пойдем, может, в квартал красных фонарей, дернем по пивку, — предлагает он.
   Мы отправляемся по пиву и, кстати, неплохо проводим время. Я вижу, что мои страшные сказочки подействовали на Рента, хотя после пива он заметно взбодрился.
   — Я пытаюсь держаться на плаву и при этом не мешать жить другим, по возможности, — говорит он, глядя на группку хулиганистых молодых англичан, что проходят мимо.
   Это будет охуительный день, я уже чувствую.
   — Да, согласен, это тяжело. Они и вправду — наш самый главный ресурс, — говорю я, и он смотрит на меня с явным недоумением, так что я объясняю: — Мы — люди с амбициями. То есть единственные из людей, которых сейчас принимают в расчет.
   Рентой вроде как собирается протестовать, но потом обдумывает это получше, смеется и хлопает меня по спине, и я понимаю, что каким-то извращенным образом, где-то уже за чертой, мы снова стали вроде как друзьями.
   Той ночью я предпочел переночевать у Рентона, вместо того чтобы возвращаться в этот дурдом, в смысле отель. Насколько я понял, вчера приятели Рэба решили отыметь всех шлюшек поголовно, как будто они вдруг прониклись мыслью, что скоро уже возвращаться домой, и теперь только и делали, что укуривались и еблись. Сегодня они планировали поехать в Утрехт, чтобы покататься на лодках с какими-то идиотками. Пошло все в задницу, я остаюсь здесь с Рентоном.
   Рентой живет с немецкой пташкой по имени Катрин, угрюмой тощей нацистской кошечкой. У нее нет груди, но, насколько я помню, Рентой всегда таких предпочитал. Похожа на мальчишку. Всегда знал, что он пидор, просто ему не хватает смелости себе в этом признаться, так что он трахает девочек, которые похожи на мальчиков. Небось еще и в задницу, ха, удовольствие только для мужиков с маленьким членом. А эта птичка Катрин, она, наверное, худшая из них всех. Возможно. Тощие плоскогрудые девицы с полным отсутствием зада обычно довольно распущены, это как компенсация за то, что у них нет того, что нравится нам, парням. Эта холодная тевтонская корова едва ли сказала мне пару слов, даже не среагировала на мои попытки с ней пофлиртовать — чисто из вежливости. Она мне на фиг не нужна — разве что чтобы позлить Рента. Забавно за ним наблюдать. На вид — почти как европеец. Он все еще довольно худой, но уже не такая скелетина. На его веснушчатой роже наросло малость мяса. Его волосы слегка поредели и обнажили лоб: ранняя лысина — проклятие многих рыжих.
   Лучший способ начать водить эту суку за нос — дать ему проникнуться ко мне доверием. Тогда он попался. А я знаю, что почем. Это не из-за денег, а из-за предательства. Так что я плавно подъезжаю к интересующей меня теме, когда он уже готов после очередного пива.
   — Бегби считает, что ты был героем того ограбления в Лейте. — Конечно, все это — откровенное вранье. Тем более что Бегби ублюдок и его мнение мало кого волнует.
   И Рентой это знает. Он не так глуп на самом деле. В том и проблема, что этот рыжий Иуда может быть кем угодно, но только не идиотом. В его глазах мелькают циничные искорки, и я понимаю, что он мне не верит.
   — Что-то я сомневаюсь, — говорит он. — У Бегби много Малахольных приятелей. Эти мальчики порвут любого — просто по приколу. А я дал им повод.
   Слишком близко к правде, воришка. Интересно, а как бы отреагировал большой Лексо Сеттерингтон, бывший «партнер» Бегби, который живет сейчас в отеле в полумиле отсюда, если бы он узнал, что Рент сейчас в городе. Да, он поливал грязью Бегби, но это еще ничего не значит для таких уебков, как эти двое. Наверняка сразу бы ломанулся звонить своему драгоценному Франко, и тот примчался бы первым рейсом. Ага, он бы секунды не утерпел — сразу бросился бы звонить Бегби, мол, вот тебе адресок Рентона.
   Искушение велико, но нет. Я хочу сам донести эту хорошую новость до мира. У Рентона здесь клуб, квартира, подружка. Вряд ли он куда-то сорвется, тем более если здесь он чувствует себя в безопасности.
   — Ну, может быть, — говорю я угрюмо и, сменив тон, добавляю: — Но тебе надо съездить в Эдинбург, повидаться с ребятами, — говорю я, и это при том, что я сам едва ли виделся с кем-то из наших — из бывших наших, — с тех пор, как вернулся.
   Рентой пожимает плечами.
   — Да был я там несколько раз. По-тихому, конечно.
   — Йопть, а я и не знал… — Меня действительно бесит, что я ничего не знал, пока этот ублюдок спокойно мотался туда-сюда.
   Рыжая сволочь громко ржет.
   — Я думал, что ты вряд ли захочешь меня увидеть.
   — Да нет же, я был бы безумно рад тебя видеть, — говорю я.
   — Ну, именно это я и имел в виду, — говорит он, потом добавляет, с надеждой распахнув глаза: — Я слышал, Бегби все еще сидит.
   — Ага. Ему еще несколько лет осталось, — изворачиваюсь я, стараясь говорить ровным голосом. Вроде как у меня получилось.
   — Ну, тогда можно и съездить, — улыбается Рентой. — В Эдинбург, в смысле.
   Класс. Похоже, этот пиздюк купился. Я начинаю собой гордиться.
   Позже я звоню Терри и предлагаю им с Рэбом встретиться с нами. Я подумал, что Рентой может оказаться полезным со своими музыкальными и вообще амстердамскими контактами. Я говорю ему о нашей задумке, и он, похоже, заинтересовался. Так что мы встречаемся в джаз-кафе «Хилл-Стрит» на Вармоэ-страат, мы — это я, Рэб, Терри, Билли и Рент, сидим, пьем пиво, курим и болтаем. Терри и Билли смутно помнят Рентона по прежним временам, девки, диско, футбол, хуйня всякая. Терри то и дело поглядывает на него, как будто не совсем уверен. Вот ведь как: ни один уебок не доверяет мошеннику, который думает только о своей выгоде, и, черт подери, твердо уверен, что получит свое.
   Рэб Биррел, который решил пропустить поездку в Утрехт, благоразумно объяснив это тем, что сломанный нос и синяки под глазами будут плохо смотреться на свадебных фотографиях, что-то нам впаривает. Мы с Терри считаем, что Рэб — большая зануда, но он много знает, этот Биррел, так что его занудство все же терпимо. А сейчас он делает предложение, которое нам с Терри кажется сомнительным.
   — Я так и не понял, почему фильм нужно снимать именно ТУТ, — говорит Терри Рэбу.
   Рэб смотрит на меня, такой весь из себя серьезный.
   — Ты про полицию не забывай. Такие фильмы… — он колеблется, и улыбается, когда Терри морщит губы и потирает запястья, — …ну, в общем, Терри, такие фильмы, как тот, что мы пытаемся снять, запрещены АРГТ.
   — Ну хар-рашо, мистер вумный студент, — говорит Терри, — а просвети-ка нас, темных, что такое АРП.
   Рэб кашляет и смотри на Билли, потом на Рента, как будто ища поддержки.
   — Это Акт о распространении порнографии, закон, который регулирует производство и распространение порнопродукции.
   Рентой молчит с загадочным выражением на лице. Рентой. Кто он такой? Что он такое? Предатель, стукач, сука, подлец, себялюбивый эгоист — он воплощает в себе все, что нужно рабочему классу, чтобы успешно интегрироваться в капитализм. И я ему даже завидую. Я, блядь, в самом деле завидую этому ублюдку, потому что он пальцем не пошевелит ни для кого, кроме себя, любимого. Я пытаюсь быть таким же, как он, но огонь — дикий, страстный итальянско-шотландский огонь — горит во мне слишком ярко. Я наблюдаю за ним: вот он сидит и смотрит на все будто из зрительного зала — и я чувствую, как мои руки сжимают подлокотники кресла, так что костяшки пальцев белеют.
   — В общем, у нас могут быть крупные неприятности с полицией, — нервно заключает Рэб.
   Я смотрю на него и бодро качаю головой.
   — Есть много фишек, чтобы обвести полицию вокруг паяьца. Ты не забывай: копы — это всего лишь недоразвитые долдопы.
   Рэб явно сомневается. Тут вмешивается Рентой.
   — Псих… э-э… то есть Саймон. Люди становятся преступниками, потому что они растут в криминальной среде. Большинство копов начинают как противники преступников, но так как через свою работу они тесно соприкасаются с преступным миром, они волей-неволей проникаются этой средой. Сейчас самое лучшее место для всяких ублюдков — как раз в полиции.
   Биррела, похоже, это прикалывает. У него такой вид, будто он вдруг обрел родственную душу. Да, Терри прав насчет этого ублюдка. Он — тот еще пиздобол, и если ему позволить, он может часами болтать о том, живут ли кролики на Луне. Так что я вступаю в беседу, чтобы опередить Биррела и Рента, а то они как заладят — их потом не остановишь:
   — Ладно, хватит уже пиздеть. Полицию я беру на себя. Все будет путем. Тут на днях все должно решиться. Я сейчас как бы там вентилирую все вопросы.
   Я выхожу из бара и пытаюсь поймать сигнал на зеленой мобиле. Она по идее должна работать в Европе, но хрена с два она тут работает. Я чуть не выкидываю эту хрень в канал, но все-таки убираю ее в карман, иду в ближайший табачный магазин, покупаю телефонную карту и звоню домой из автомата. Я чувствую сладкую дрожь, сексуальное напряжение накатывает без причины, и я звоню в «Интерфлору» и посылаю Никки дюжину красных роз и еще дюжину красных роз — для ее соседки Лорен, еще больше возбуждаясь при мысли о том, как она на это отреагирует.
   — Записки не будет, — говорю я женщине на линии. Потом я звоню в полицейский участок Лейта.
   — Здравствуйте. Меня зовут Саймон Уильямсон. Я владелец «Порта радости». Я хотел бы узнать результаты экспертизы конфискованных пилюль, — говорю я, доставая из кармана листок бумаги, который мне дал коп Шашлык. — Мой идентификационный номер ноль семь шесть два…
   После длинной паузы извиняющийся голос на другом конце провода говорит:
   — Извините, сэр, в лаборатории много заказов…
   — Хорошо, — роняю я возмущенным тоном недовольного налогоплательщика и кладу трубку. Когда я приеду, первое, что я сделаю, — подам жалобу главному констеблю.

29. «…дюжина роз…»

   Мы с Лорен потрясены этой посылкой; дюжина роз — каждой, кроваво-красных, на длинных стеблях, посланы анонимно, на сопроводительных карточках — только наши имена. Лорен совсем в замешательстве, она думает, что это кто-то из колледжа. Мы слегка подвисаем, потому что вчера напились по случаю возвращения Лорен из лона семьи в Стерлинге. Заходит Диана, наши букеты производят на нее впечатление.
   — Девочки, да вы просто счастливицы, — говорит она и изображает обиженного несчастного ребенка. — Ах, а когда же и мне будет счастье? Где мой мудацкий принц на белом коне?
   Лорен с каменным лицом осматривает цветы — так осторожно, как будто в них спрятана бомба.
   — В магазине должны знать, кто их послал! Я сейчас позвоню и выясню, — говорит она. — Это же сексуальное домогательство!
   — Остынь, — говорит Диана, — вот тот мудак в «Грушевом дереве» на прошлой неделе — это было домогательство. А это — романтика. Лучше порадуйся за себя, подружка.
   Эти цветы вносят в скучные будни немного тайны, что помогает мне пережить скучные лекции в универе. Потом я возвращаюсь домой и начинаю готовиться к смене в сауне. Я хочу поменяться сменами с Джейн, и она согласна, но я не могу найти Бобби, чтобы поставить его в известность. Он, надо думать, в одной из парилок, распаривается со своими приятелями. Сегодня четверг, то есть гангстерский вечер. Так что там много-много золотых цепей, и пот течет градом с крепких, но все же немного заплывших жирком тел. Забавно у нас получается: с понедельника по среду приходят в основном бизнесмены, в пятницу развлекаются обычные парни, в субботу — футболисты, а по четвергам — криминальные элементы.
   К концу смены я вижу, что у меня кончаются полотенца, и заглядываю в массажную комнату. Джейн разминает огромную тушку плоти на столе: мужик ярко-розовый, только что из парилки, и его тело отсвечивает зеленым от светильников на сосновом полу. Лицо Джейн опущено, я вижу ее улыбку, но не вижу глаз. Я киваю на стопку белых — всегда девственно белых — полотенец, беру пару штук и возвращаюсь к себе. На выходе слышу, как колышущаяся тушка стонет:
   — Сильнее… не бойся, давай сильнее… не бойся, сильнее…
   Я уже почти вышла, когда вдруг поняла, что это — тот самый парень, который обычно спрашивает меня. Впрочем, какая разница. Все равно мы меняемся сменами с Джейн. Надо все-таки Бобби найти. Бобби парится с парнем по имени Джимми, а фамилии я не знаю. Джимми спрашивает, не думала ли я о том, чтобы поработать в эскорт-службе. Я смотрю на него с сомнением, но он продолжает:
   — Нет, я просто хочу сказать, что ты бы здорово подошла одному моему коллеге. Это хорошие деньги, и тебя к тому же кормят и поят… — Он улыбается.
   — Меня беспокоит другое. То, что после кормежки и выпивки, — улыбаюсь я ему в ответ. — В смысле, дела интимные.
   Джимми энергично трясет головой.
   — Нет-нет, ничего такого. Этот парень просто любит компанию. Выйти в свет с хорошенькой девушкой — вот и все. То есть такой договор. А все, о чем вы с ним договоритесь в дальнейшем… это останется между вами. Он политик, иностранец.
   — А почему я?
   Он сердечно смеется, демонстрируя вес свои тридцать два зуба.
   — Ну, во-первых, ты в его вкусе, и, во-вторых, ты всегда хорошо одета, у тебя есть вкус. Могу поспорить, что ты из тех девушек, у которых в гардеробе есть пара-тройка просто сногсшибательных нарядов, — говорит он. — Ты все же подумай.
   — Хорошо, я подумаю, — отвечаю я и иду домой, так ничего и не выпив, впервые за несколько месяцев. Я захожу в свою комнату и проделываю несколько упражнений на растяжку и дыхание. А потом просто падаю в кровать и шикарно высыпаюсь — опять же впервые за несколько месяцев.
   Утром у меня — приступ небывалой активности. Я спорю с Лорен и Дианой за право первой идти в душ и потом целую вечность решаю, что мне сегодня надеть. Откуда вдруг такое возбуждение? Ну ладно, он возвращается, и я жутко рада, что он возвращается. Это странно, но последние несколько дней я действительно по нему скучала. Когда я прихожу в паб, я понимаю, в чем дело. Этот Псих, или Саймон, как я должна его называть, за такое короткое время успел превратиться для меня из десерта в основное блюдо. И когда я увидела Саймона в начищенных ботинках, черных брюках, зеленой футболке, я сразу подумала: держись, подруга, тут что-то есть. У него отросла щетина, и он сменил прическу: зализанные назад волосы под Стивена Сигала уступили место легкой, почти пушистой стрижке, которая делала его как-то мягче. Его глаза сверкали, перебегая от одного собеседника к другому, и казалось, вот-вот остановятся на мне.
   Он выглядел так потрясно, что я даже засомневалась насчет собственной внешности. После долгих раздумий я надела белые хлопковые слаксы, черно-белые спортивные туфли, короткий синий жакет, который, когда я застегиваю нижние пуговицы, акцентирует внимание на моей груди, обтянутой тоже синим, но чуть более светлым топом с V-образным вырезом.
   Я смотрю на Рэба и вижу теперь просто очень красивого мужика, но напрочь лишенного харизмы. Зато от Саймона харизма просто-напросто прет, сминая все на своем пути. И все его жесты: как он сгибает локоть и лениво опускает подбородок на запястье, как он поглаживает себе шею… И мне хочется прижаться к нему и самой гладить его шею.
   Что-то тут происходит. Причем Саймон явно всем верховодит. Терри вроде бы удивлен, а Рэб кажется задумчивым. У него через пару месяцев свадьба, но он, похоже, решил пуститься во все тяжкие по собственному почину, не дожидаясь, пока его накачают наркотиками и погрузят на поезд в Варшаву или что-нибудь в этом роде. Я поглядываю на Саймона, но он не дает мне никакого намека, что это он прислал розы.
   Мелани приходит с небольшим опозданием и садится рядом со мной. Я замечаю, что Саймон раздраженно смотрит на часы. Кажется, они с Рэбом беспрестанно спорят насчет фильма. Теперь в их разговорах всплывает еще одно имя, некий таинственный персонаж по имени Рент, из Амстердама. Саймон поднимает руки, как будто сдается;
   — Ладно, ладно, фильм надо снимать в Амстердаме, чтобы не было неприятностей с властями, или, что еще лучше, он должен смотреться так, как будто его снимали в Амстердаме. Мы можем создать нужные интерьеры и в пабе. То есть нам нужно всего-то несколько уличных съемок, трамваи, каналы и все дерьмо. Никто ничего не поймет.
   — Ну да, наверное, — уступает Рэб, хотя видно, что он встревожен.
   — Вот и славно, — пафосно произносит Саймон, потом смотрит прямо на меня, и у меня все внутри обрывается, когда я вижу эту лучезарную улыбку. Я натянуто усмехаюсь в ответ. Саймон снова лениво проводит ладонью по своей щетине. И я вдруг понимаю, что мне очень хочется побрить его опасной бритвой, намылить ему лицо и посмотреть на те чувства, которые отразятся у него на лице, когда я медленно проведу по нему лезвием…
   Мои мысли приходят в полнейший раздрай, поскольку мне очень сложно думать о чем-то другом, кроме Саймона. А он говорит:
   — Терри, ты вроде как пишешь сценарий, ну и как успехи? А я думаю только о том, как мне хочется тебя трахнуть, мистер Саймон Псих Уильямсон, облепить тебя собой и впитать каждую каплю тебя, использовать тебя, заставить кончить, так тебя ублажить и вымотать, чтобы ты больше никогда не захотел никакую другую женщину…
   — Успехи просто охуительные, но я ничо еще не написал. Все здесь, в голове. — Терри ухмыляется, качая головой и улыбаясь мне, как будто это я задала ему этот вопрос, как будто здесь больше вообще никого нет. Терри. Он не красавец, но он из тех мужиков, с которыми ты все равно станешь трахаться, хотя бы из-за того, с каким горячечным энтузиазмом они ко всему относятся. Может быть, это он послал нам цветы.
   — Терри, все знают, что у тебя в голове. У тебя на уме исключительно секс. Но нам нужен сценарий: не в голове, а на бумаге.
   — Я знаю, знаю, — он улыбается во все свои тридцать два зуба, запустив пальцы в свою вьющуюся шевелюру, — но я ни фига не могу ничего записывать. Я могу, к примеру, надиктовать на пленку или пусть кто-нить записывает за мной, — добавляет он, с надеждой глядя на меня.
   — Значит, ты хочешь сказать, что просто-напросто все похерил, — вдруг заявляет Рэб.
   Я смотрю на Мелани, которая нерешительно пожимает плечами. Ронни усмехается. Урсула невозмутимо ест быстрорастворимую лапшу из стаканчика, а Крейг сидит с таким видом, как будто у него неожиданно открылась язва желудка. Потом Терри застенчиво извлекает на свет пару листов формата А4. Почерк у него даже не «курица лапой», а скорее «паук брюхом» или даже «скорпион хвостом».
   — И это все, на что ты сподобился? — спрашивает Рэб, забирая у Терри листы и пристально их изучая.
   — Писательство — это не мое, Биррел, — пожимает плечами Терри, но он явно смущен. Рэб трясет головой и передает листы мне.
   Я начинаю читать, но это настолько глупо, что я не могу не зачитать это вслух, чтобы и другие тоже порадовались.
   — Терри, это же полный бред! Послушайте: «Парень имеет девочку в жопу. Девочка лижет другую девочку». Это ужасно.
   Плечи Терри поникают, и он опять запускает пальцы себе в шевелюру.
   — Детский минимализм, мистер Лоусон, — фыркает Рэб, забирает у меня листы и размахивает ими перед носом у Терри. — Это не сценарий, Терри. Это дерьмо на лопате. Здесь нет сюжета. Это просто ебля, — смеется он, передавая листы Саймону, который совершенно спокойно изучает написанное.
   — Именно ебля нам и нужна, Биррел, это же порно, — защищается Терри.
   Рэб морщится и откидывается назад в кресле:
   — Ну да, именно то, што нужно всем этим уродам, тем, которым вы крутили свою доморощенную порнушку. А мы собираемся снимать настоящее кино. Я вот о чем, сценарии так не пишутся. — Он резко машет рукой.
   — Может, сейчас тебе кажетца, шо это никакой не сценарий, Биррел, но у тебя есть актеры, которые вдохнут в него жизнь… ну, как у этого Джейсона Кинга по телику, — говорит Терри, неожиданно вдохновившись этой идеей. — Косвенные намеки и все такое. Сейчас снова мода на свингующие шестидесятые, так что должно прокатить.