Так говорил Тенскватава, и вожди племен на Больших Советах, куда он приходил, открывали уши для его слов.
   Правду несли слова Тенскватавы. Действительно, как только какое-нибудь племя соприкасалось с белыми и начинало с ними торговать, на него обрушивались несчастья. Появлялась огненная вода, приходили болезни, следом за ними в типи охотников вползала жадность. Шкурки, добытые во время осенних охот, становились дешевыми, и сколько индейцы ни продавали их белым, они всегда оставались в долгу перед торговцами. Потом белые начинали прицениваться к земле, давали вождям бумаги; вожди, одурманенные огненной водой, ставили на бумагах кресты или оставляли отпечатки своих тотемных знаков. Наставал день, когда приходили воины белых в одежде с блестящими пуговицами, все похожие один на одного, будто рожденные одной матерью, с одинаковыми палками в руках, стреляющими огнем, и говорили, что Свободным нужно убираться из этих мест. Кто не хотел уходить, того убивали.
   — Все правильно, — говорили вожди, слушая Тенскватаву. — Пора прекращать неравную торговлю с белыми. Но разве это спасет нас? Их воины придут все равно и так же будут отнимать наши земли и убивать наших сестер и братьев.
   — Нужно объединиться, — отвечал Тенскватава. — Тонкую стрелу переломит своими руками даже младенец. Но пучок стрел не сможет согнуть самый сильный воин. Или ваши пальцы разучились держать боевой лук и томагавк?
   Так начали объединяться в Большой Союз племена от черноногих-пауни на северной границе у Великих Озер до семинолов во Флориде.
   Совет племен выбрал своим вождем Текумзе, брата Тенскватавы.
   В то время Текумзе только что исполнилось тридцать лет. Он был в самом расцвете сил и мужской красоты. Слава шла за ним по пятам, и из типи в типи летели рассказы о том, что серые медведи от звука его голоса съеживаются, как маленькие щенята, и бледнеют самые грозные враги.
   Текумзе разослал гонцов в дальние и ближние племена, вручив каждому калюмет и мешочек кенин-кепика 8. И вожди тех племен, куда приезжали гонцы, принимали Священную Трубку и открывали сердца словам посланцев великого вождя.
   Когда шестнадцать самых сильных племен договорились о мире, Текумзе отправился на берег Потомака, в то место, где стоит столица американцев Вашингтон, и явился в штаб американской армии.
   Он встретился с генералом Уильямом Генри Гаррисоном и потребовал, чтобы правительство белых возвратило индейцам землю, незадолго до того «купленную» им у маленького и слабого племени майами.
   — Земля принадлежит не только майами, она принадлежит всем племенам вместе, — сказал Текумзе. И еще он сказал, чтобы на продажу любого участка земли, принадлежащего одному племени, правительство американских штатов получало согласие Совета племен. Без такого согласия сделка будет считаться недействительной.
   Уильям Гаррисон думал недолго. Через несколько часов он дал ответ:
   — Так никогда не будет. Почему правительство Штатов должно считаться с решением какого-то Совета племен? Кого представляет этот самый Совет? Какое государство?
   — Совет племен представляет государство людей, которых вы называете индейцами. И эти люди — настоящие хозяева той земли, на которой вы ставите свои военные форты и строите поселения.
   — Я не знаю такого государства, — ответил Гаррисон.
   — Это последние слова? — спросил Текумзе,
   — Да, — сказал генерал.
   — Май-уу, — сказал Текумзе. — Хорошо.
   Через двое суток он привез Совету племен ответ генерала Гаррисона.
   В мрачном молчании курили вожди свои калюти, сидя вокруг Костра Большого Совета.
   Наконец самый старый из них, вождь шайенов Волчий Плащ, сказал:
   — Война.
   — Да, война, — сказал Текумзе.
   — Белых чересчур много, — сказал вождь северных ирокезов Ункас. — И у них оружие, которого нет у нас. Бессмысленно воевать с белыми.
   Текумзе посмотрел на него, как на мышь, которая прячется в осенние листья.
   — Мой брат Ункас предпочитает отсиживаться в берлоге, как старый мокве, потерявший интерес к охоте, и ждать, когда его поднимут охотники?
   Брови Ункаса вздрогнули, и он положил руку на томагавк.
   — Нет, Текумзе. Ункас предпочитает найти новую берлогу.
   — Которую белые обнаружат еще быстрее, чем старую?
   — Ункас найдет новую берлогу в лесах Канады.
   Сидящий рядом с Ункасом вождь западных ирокезов Красная Куртка поднял руку:
   — Я тоже пойду искать новую берлогу в Канаду.
   И тогда наступила тишина. Страшная тишина, которую не нарушал даже треск костра. Даже дыхание людей не нарушало ее. Она распахнула крылья над головами собравшихся в типи и заслонила собою все. Земля перестала быть землей, и звезды уже не назывались звездами. И непроглядная тьма сомкнулась вокруг.
   Сидящие у Костра Совета боялись шевельнуться. Они как бы застыли, неожиданно схваченные морозом. Ничего не осталось на свете, кроме тяжелого позора, который страшнее смерти.
   Наконец встал Текумзе.
   Голос его был спокоен, как будто ничего не произошло. Только глаза его смотрели поверх голов Ункаса и Красной Куртки и лицо слегка побледнело.
   — Вы сказали всё?
   — Да!
   — Идите.
   Ункас и Красная Куртка вынули из чехлов ножи и вонзили их в землю. Запахнули плащи и вышли из типи, Никто не проводил их даже взглядом.
   И тут встал Быстрый Ручей, старый вождь виандотов.
   — Веди нас, великий вождь, — сказал он глухим голосом. — Белых много, но со временем станет еще больше. Или теперь, или никогда!
   В эту же ночь виандоты были выбраны хранителями Великого Вампума 9, и племена, верные Текумзе, начали готовиться к войне.

ЗАВЕТ ВЫСОКОГО ОРЛА

   Станислав замолчал.
   Он не привык так много говорить. Кроме того, давало себя знать страшное напряжение последних двух суток. Если бы не выдержка, приобретенная в лагере Молодых Волков, он бы давно уронил голову на доски стола и заснул. Но сейчас его слушали, и слушали внимательно. И он должен был довести рассказ до конца.
   Ленька подтянул к себе кисет, скрутил цигарку и закурил. Потом перебросил кисет через стол Станиславу:
   — Кури. Не стесняйся. Как по-вашему «табак»?
   — Кенин-кепик, — сказал Станислав.
   — У нас в России это называется самосадом. Добрая штука. Лучше паршивых немецких сигарет. Затянешься — и душа замрет.
   Станислав попытался скрутить такую же цигарку, какую скрутил командир, но бумага и табак не слушались его. Ленька с любопытством наблюдал за движениями его пальцев.
   — Э, брат! Дай-ка сюда. Смотри.
   Он оторвал другой листок бумаги, насыпал на него табачное крошево и быстрым движением свернул самокрутку, аккуратно защепил конец, чтобы табак не просыпался, протянул Станиславу:
   — Вот так. Понял?
   — Так, — сказал Станислав.
   — Кстати, сколько тебе лет?
   — Двадцать один.
   — Значит, ты родился в двадцатом, — задумчиво произнес Ленька. — У нас в России этот год был черным, голодным. Неурожай. Народу померло — страшно вспомнить.
   — У нас тоже так есть. Годы плохих охот. Тогда сила уходит из рук мужчин и высыхает молоко у матерей, кормящих маленьких ути, младенцев.
   — Наверное, так везде, — сказал Ленька. — Жизнь никогда не идет ровно, по ниточке. И беда никогда не приходит одна. Ты про Россию-то что-нибудь слышал?
   — Да. Много рассказывала мать.
   — Ты хорошо знаешь историю своего народа. Это тебе тоже мать рассказывала?
   — Нет. Это рассказывал мой учитель Овасес. Он говорил, что человек может умереть двумя смертями. Один раз — когда его убьет нож, стрела или пуля или старость позовет его в Страну Вечного Покоя. А другая смерть — когда он теряет родину, историю своего народа и могилы своих предков. И еще говорил Овасес, что есть одна человеческая доброта и одно человеческое зло, и хотя цвет кожи у людей разный, жизнь у всех одинакова. Каждый восходит, как солнце, и заходит в могилу, кончив свой путь, появляется на земле, как весна, и ложится на покой, как зима.
   — Твой Овасес был умным человеком, — сказал, помолчав, Ленька. — Все правильно. Есть одна человеческая доброта и одно человеческое зло… Но ты не договорил до конца. Значит, сначала ты работал на почте в Кельце…
   — Я работал там все время. До самого прихода швабов. Когда мы приехали в Польшу, мать сразу нашла своих старых друзей. Рево-лю-си-неров… — Станислав замялся, чувствуя, что неправильно выговорил слово.
   — Революционеров? — подсказал Ленька.
   — Так. Я это не могу хорошо сказать. Ее друзья устроили меня на работу. Там, на почте, было много молодых — парни, девушки. У них был свой звензек…
   — Кружок, да?
   — Так. Кружок. Я тоже стал в этом кружке. Мы собирались после работы, и кто-нибудь говорил, другие слушали.
   — А говорили про что?
   — Говорили одно, говорили другое. Что есть фашизм, что есть правда. Говорили, что вожди польского народа ведут племя неверным путем. Говорили, что нужно делать союз с русскими, и тогда Польша будет сильной. Так говорили.
   — Так это, наверное, был кружок коммунистов?
   — Не знаю. Я слушал. Они говорили правильно. Так всегда говорил и мой отец. Он думал, что если бы индейские племена сами не пошли в резервации, а остались бы свободными, как мы, шауни, то у нас было бы свое государство и белые считались бы с нами.
   — Твой отец — мудрый человек.
   Станислав гордо поднял голову.
   — Да! Он — внук Великого Текумзе!
   Ленька посмотрел на Станислава. Ему понравилось то глубокое уважение, с которым индеец произнес имя своего предка.
   — А Текумзе — это кто?
   — Текумзе был великим вождем шестнадцати племен. Он вел большую войну против белых американо сто тридцать Больших Солнц назад.
   — Он победил? — поинтересовался Ленька.
   — Нет. Войну начал не Текумзе. Начал генерал Гаррисон, и начал подло, как обычно начинают свои войны белые. Он неожиданно напал на мирных индейцев оттава и виандотов у поселка Типпекану в штате Индиана, когда те заготавливали мясо и дикий рис на зиму. В мужчин они стреляли из ружей, а женщин, стариков и детей рубили длинными ножами.
   — Саблями?
   — Да. Тогда от восхода солнца до середины дня они убили двести двадцать человек. Вся земля была пропитана кровью, и даже листья на деревьях стали красными. И когда об этом узнал Текумзе, он выследил белых и долго преследовал отряд Гаррисона. Но генерал не принял бой и ушел за реку Потомак. Говорили, что белые считали эту резню великим подвигом и даже выбрали Гаррисона за это президентом Соединенных Штатов 10.
   На следующий год началась война белых между собой 11. Англичане напали на несколько фортов американцев и захватили их.
   Текумзе решил, что настал самый удобный момент для выступления. Он послал гонцов к чироки и крикам, алгонкинам и ирокезам, и те дали ему лучших воинов, которые владели не только томагавками и луками, но умели обращаться с оружием белых.
   Тысячу пятьсот воинов привел Текумзе к англичанам. Это были люди, полные сил и страшные в своей ненависти к американцам. Они поклялись изгнать поселенцев со своих земель и отомстить генералу Гаррисону за кровь детей, женщин и стариков, пролитую под Типпекану. Или умереть. И они заключили Союз крови со своей землей. — Голос Станислава дрогнул и прервался.
   Ленька тоже молчал, опустив голову и полузакрыв глаза. Он пытался представить себе ту войну, великие леса, английских драгун в красных мундирах и индейских воинов, на лицах которых лежали алые полосы боевой окраски. Но перед глазами упорно вставали рисунки из зачитанного в детстве куперовского «Зверобоя», а потом все стиралось тенями в стальных касках, светом прожекторов, заливающим аппельплац 12, криками «Штейн ауф, швайнхунд!» 13 и короткими хлопками выстрелов.
   Воображение никло, бессильное пробить время.
   Но он понимал этого худощавого человека, сидевшего перед ним за столом в подземном бункере Борковицкого леса. Понимал его, как человек, сам потерявший родину и прошедший сквозь ад гитлеровского концлагеря.
   Догорающая цигарка обожгла пальцы. Ленька бросил ее на пол.
   — Что такое Союз крови? — спросил он тихо.
   — Я… не умею, как это сказать… — так же тихо произнес Станислав. — Это… когда режут вот здесь… — Он поднял руку и показал на запястье.
   — Такой обычай?
   — Да. Тогда говоришь земле своих отцов, что умрешь, но не потеряешь ее.
   — Понимаю, — сказал Ленька.
   — Это священный обычай, — сказал Станислав, и плечи его распрямились, а руки сжались в кулаки.
   На мгновение он ушел из землянки в мир детства, в то время, когда ему только что исполнилось девять. И снова увидел ту ночь, когда в лагерь свободных шауни приехал сержант королевской конной полиции Луи, которого индейцы называли Вап-нап-ао — Белая Змея. Луи привез приказ премьер-министра Канады о том, что племя должно переселиться в резервацию. Вот тогда-то и появился человек из племени кри.
 
   Трудно было определить, сколько ему лет. Лицом и фигурой он походил на старика, и только волосы, черные и блестящие, говорили, что он не стар. Ноги у него подгибались, он дрожал, как столетняя женщина. Одетый в лохмотья, он напоминал сломанную ветром осину с ободранной корой.
   Он вступил в свет костра и начал говорить, протянув дрожащую руку в направлении Вап-нап-ао:
   — Я из племени кри, меня зовут Длинный Нож. Семь Больших Солнц назад наш вождь подписал бумагу вашего Белого Отца, и мы пошли жить туда, куда приказали воины из королевской конной. Мы пошли без борьбы, поверив в доброту белых людей. Но они окружили выделенную для нас землю проволокой, запретили нам носить оружие и охотиться. На той земле легче встретить крысу, говорящую по-человечески, чем зверя, достойного стрелы охотника. Белые давали нам еду, но от той еды у детей выпадали зубы, и они старели до того, как становились взрослыми… Но даже этой еды никогда не было вдоволь, хотя нам ее обещали много. Скоро мужчины стали плевать кровью, а женщины рожать слабых детей. — Он выпрямился и закричал: — Вы, называющие себя нашими друзьями! Вы украли нашу землю! Вы сначала сломили нас силой, а потом обманули обещаниями! Вы приказываете издыхать свободным племенам! Или мало у вас своей земли? Или мало вам ваших рек, гор и озер, что вы захватываете чужие? Кто вы — послы Белого Отца или послы Духа Смерти?
   Вап-нап-ао шагнул вперед, чтобы лучше рассмотреть закашлявшегося кри.
   — Откуда ты прибыл?
   — Я убежал! — снова закричал кри. — Я убежал из-под Онтарио и никогда туда не вернусь! Я хочу умереть на земле своих предков, и никакие силы не заставят меня уйти отсюда!
   — Слушай, кри! — сказал Ван-нап-ао. — Ты поставил себя вне закона. Ты беглец и будешь судим.
   — Молчи, Вап-нап-ао! — прервал сержанта низкий и властный голос из-за костра, и все повернулись в ту сторону и увидели Высокого Орла. Он стоял, ярко освещенный пламенем, и волосы его были схвачены на лбу ремешком, как у простого воина, и охотничья замшевая куртка была распахнута на груди, как будто он в спешке забыл завязать шнурок ворота.
   — Молчи, Вап-нап-ао! Ты уже сказал свое слово. Теперь буду говорить я, вождь свободных людей!
   Наступила тишина.
   Высокий Орел выдернул из-за пояса нож, протянул перед собой левую руку и надрезал ее у ладони.
   Глаза тех, кто окружил костер, видели, как текла тонкой струйкой кровь, как она падала на землю и впитывалась в нее.
   — Я, Леоо-карко-оно-маа, вождь свободного племени шеванезов, заключаю Союз крови с моей землей и говорю: только смерть может разлучить меня с нею!
   В полном молчании вытянул вперед руку Воющий Волк и сделал то же самое.
   А потом сверкнули ножи в руках у других, и Вап-нап-ао сидел неподвижно, с окаменевшим лицом и смотрел, как земля впитывает кровь Свободных. Он знал, что теперь они скорее умрут, чем покинут свои леса и озера.
 
   Так Станислав, тогда еще девятилетний ути без имени, впервые в жизни видел, как заключают Союз крови с землей отцов. И теперь, рассказывая Леньке о Текумзе, он очень отчетливо видел, как заключали союз те тысяча пятьсот воинов прадеда.
   Он провел ладонью по лбу, отгоняя прошлое.
   Ленька шевельнулся за столом, снова потянулся к кисету.
   — И чем же закончилась война?
   — Они умерли, — сказал Станислав. — Они были разбиты вместе с англичанами генералом Эндрю Джексоном. И, как всегда, при подписании мирного договора англичане предали индейцев.
   — А Текумзе?
   — Падающая Звезда погиб в последнем бою под Данвиллом. Его убил белый по имени Калгун. Джон Калгун. — Станислав скрипнул зубами. Дыхание его стало тяжелым, будто он только что поднялся на высокую гору. — А потом… — продолжал он, глядя неподвижными глазами на огонек лампы, — потом этот Калгун содрал со спины убитого кожу… приказал выделать ее… и своими руками… разрезал ее на полосы, из которых были изготовлены ремни для правки бритв… — Он сглотнул ком, подступивший к горлу. Правая щека его начала подергиваться. Он с трудом сдерживал себя. — Эти ремни… Калгун дарил своим друзьям на память о Данвилле. Будь проклято имя этого человека!
   Станислав закрыл лицо ладонями и умолк.
   — Так… — сказал Ленька после минуты тяжелой тишины. — Я подобных сволочей тоже видел своими глазами. И до сих пор не пойму, почему земля рождает и носит таких… Ну а после что было?
   Станислав медленно отвел руки от лица.
   — Наше племя потеряло земли на берегах Отца Вод. Белые вытеснили шауни и кри на запад от Великой Реки, но потом начали занимать и эти земли. Свободные не могли бороться с ними. После смерти Текумзе распался Союз племен. Не осталось ни силы, ни надежды. Вожди Красная Куртка, Ункас и Сеятель Кукурузы перешли на сторону белых. Они умерли предателями, и тела их были зарыты в чужую землю, как падаль. А шауни, и кри, и восточные сиу уходили все дальше на север. Сначала в провинцию Альберта, потом на Саскачеван, а потом на Лиард, в горы Макензи, в страну Толанди. Там большие леса. Там моя родина.
   Ленька поднялся из-за стола и подтянул ремень мундира.
   — Что будешь делать? Сейчас нет пути никуда, ни в Толанди, ни в Россию, ни в твой Кельце. Нам остались только леса.
   Станислав тоже встал.
   — Пан Ленька, дайте мне оружие, чтобы отомстить за мучения моей матери и за себя. Есть одно человеческое зло, и оно везде остается злом…

ТА-ВА

   Появление Станиславы в индейском становище вызвало растерянность и даже страх. Охотники, привыкшие к тому, что по следам белого человека всегда приходит беда, всполошились. Они считали, что молодую красивую женщину, заблудившуюся в лесу, обязательно будут искать. А если розысками займется королевская конная, то она обязательно обнаружит убежище шауни, и снова начнется то, что уже тянется много лет: племя, теряя людей в коротких стычках, будет уходить все дальше на север, к Полярному кругу, в земли Холодного Безмолвия, и в шатрах вновь поселятся печаль, голод и безнадежность.
   В тот же вечер вождь племени созвал совет, который должен был решить судьбу женщины, спавшей тяжелым сном в типи Ва-пе-ци-сы. Совет заседал до глубокого часа. Никто, кроме стариков, колдуна и Высокого Орла, не знал, о чем говорили и спорили в типи вождя, но утром становище осталось таким же спокойным, как до этого. Белыми дымками курились вершины шатров, на костровой площади играли дети, похожие в своих меховых курточках на медвежат, и женщины занимались рукоделием у своих очагов.
   Шауни молча приняли Станиславу в свою жизнь.
   Когда она поправилась и встала на ноги, ей построили отдельную уютную типи и дали все, что необходимо человеку на севере.
   Она приняла это с благодарностью, но скрепя сердце. Ей было неудобно за свою беспомощность перед простыми и великодушными людьми. Если в поселке Святого Лаврентия она чувствовала себя нужной и занятия с детьми зверобоев считала необходимой частью своей жизни, то здесь, среди людей, язык которых она только что научилась понимать, она не знала, чем занять свое время.
   Ее кормили, одевали, о ней заботились, а она ничего не могла дать взамен.
   И еще одно мучило ее сильнее, чем сознание бесполезности.
   Между первобытной и свободной жизнью шауни и современным миром стояла стена. Целая эра отделяла шауни от современной цивилизации. Станислава безуспешно пыталась найти хотя бы малую трещину в этой стене, раздвинуть ее и попытаться войти на равных в их мир, понять его и принять его. Но в стене не было трещин. Она стояла глухая, непроницаемая, высокая — огромный кусок истории, на разных концах которого находились белые и Свободные.
   Шауни относились к ней участливо, даже дружески.
   У нее было замшевое платье, красиво расшитое крашеными иглами дикобраза, теплое и мягкое, словно ласковое живое существо, — подарок Ва-пе-ци-сы. Огонь всегда горел в ее очаге, согревая в холодные ночи и лаская глаз в погожие дни. С ней делили последний кусок мяса, последнюю горсть желудевой муки, последний брусочек соли. Но никто никогда не поделился с нею своими горестями и заботами. Никто ни разу не пришел к ее костру и, сев на шкуру карибу, не завел разговора о своих детях, как это делалось в других типи. Даже общительная и веселая Ва-пе-ци-са замыкалась, уходила в себя, когда Станислава начинала расспрашивать ее о муже, погибшем на охоте во время встречи с белыми.
   Она чувствовала, что она — гостья племени, и не более. Гостья, которая, может быть, слишком загостилась, но хозяева из чувства такта не напоминают ей об этом.
   Ночами она иногда плакала в своей типи.
 
   Неотвратимо приближалась вторая весна. И наступил день, когда с запада, с гор, налетел чинук — первый порыв теплого влажного ветра весны. Стремительно начал оседать снег. Огромные белые шапки срывались, с ветвей тамарака и черных елей, и ветви, шурша, распрямлялись, стряхивая с себя груз зимнего сна. В чаще зазвенела тихая песня капели, небо стало глубоким и синим, а лед на ручьях и озерах — серым. Зазеленели первые побеги грушицы, выбросили навстречу свету острые липкие листочки, под которыми быстро, очень быстро созрели терпкие красные ягоды.
   Когда горы на северном берегу озера потемнели, а солнце все дольше стало задерживаться на своем небесном пути, на землю пришел Месяц Лопающихся Почек.
   Все реже Станислава видела в становище мужчин. Они уходили в чащу, когда было еще темно, и приходили в лагерь вместе с вечерними тенями. Зато днем у каждого типи висела на дереве освежеванная тушка горной козы, или связка куропаток, или пушистое тельце кролика. Время жесткой экономии мяса кончилось.
   В лагере работали все. Малыши собирали хворост, носили воду, присматривали за лошадьми. Женщины готовили пищу и обрабатывали шкуры. Даже древние старики не оставались без дела. Из прямых прутьев орешника они выстругивали длинные стрелы, выглаживали их нагретыми в костре камнями и шлифовали песчаником до блеска.
   В каждой типи жило какое-нибудь прирученное животное — белка, бобренок, ворона или сорока. О них никогда не забывали, и во время еды им всегда перепадали лакомые кусочки.
   Добывая пищу себе, шауни всегда оставляли долю Маленьким Братьям. Не успев основаться на новом месте и разжечь костры, они уже заботились о том, чтобы птицы вокруг селения стали их друзьями. На ветви кустов и деревьев привязывали кусочки сала для синиц, рыбьи головы для куличков и разбрасывали горсточки дикого риса для овсянок.
   Станиславу поражала эта забота о животных.
   — Ци-са, — спросила она однажды, — вы сами часто голодаете. Как вы успеваете помнить о них?
   Индианка взглянула на нее с удивлением:
   — Они — наши братья. Разве можно забывать братьев?
   — Вы поступаете так всегда?
   — Конечно, — еще больше удивилась индианка. — Все животные, даже самые маленькие, даже мухи над болотами, — тау-га-ве-нин-не, охотники. У них тоже, как у людей, бывают удачные и неудачные дни. Они тоже терпят лишения и трудности. Как же можно не помочь им?
   «И этих людей называют дикарями! — подумала Станислава. — Их стараются загнать в резервации. Их обманывают в сделках с пушниной, обсчитывают на каждой пачке табаку или на аршине дешевой ткани на факториях. Их презирают за то, что их обычаи не похожи на обычаи белых, или пишут о них романы, в которых показывают злодеями или головорезами. Какое лицемерие! Так могут говорить о них только те, кто никогда с ними не встречался и знает о них понаслышке или, еще хуже, выдумывает индейцев».
   Ва-пе-ци-са как-то сказала:
   — Великий Дух дал нам, как и вам, белым людям, разные вещи. Они пригодны для тех условий, в которых живет каждый из нас. Вам досталось больше хороших вещей. Но и мы не в обиде за выделенную нам долю…
   Такой была ее хозяйка, ее первая подруга на земле шауни.