Евгений скатился с лестницы и лишь у дверей вспомнил о двустволке, но за ней не пошел, ограничился строгим вопросом:
   – Кто там?
   – Женя, – услышал он, двух слогов хватило.
   Кровь хлынула к вискам. Евгений отодвинул засов, распахнул дверь. Девушка водопадом влилась, зуб на зуб не попадает. Художник дверь не закрывал.
   – А где Александр?
   – Его нет, – простужено ответила Женя.
   – А... – только сказал Лесков и вопросительно уставился на девушку.
   Волосы – не белые! – он испугался этого – пучками залепили лицо, с шерстяной кофточки струилась вода, не пострадала лишь дамская сумочка. Женя переминалась с ноги на ногу, хлюпая туфлями, в обеих руках держа полиэтиленовые пакеты.
   – Я одна. Закрывай, – и чихнула.
   Больше он не медлил, поскорей заперся, выхватил у Жени сумки и побежал на кухню:
   – Проходите к камину, я сейчас – чайник поставлю!
   На кухне он деликатно задержался. Женя успела принять горячий душ, надеть пушистый домашний халат и развесить сушиться белье. Пока она плескалась в ванной комнате, Лесков накрыл на стол: поставил электрочайник, заварник, кружку, сахарницу, малиновое варенье и булочки. Сидел, ждал и слушал каждое ее движение.
   Явилась Женя, глянула на стол, прищелкнула языком и весело сказала:
   – Я проголодалась. А ты?
   Лесков не умел так быстро переключаться в общении с формы множественного числа на форму единственного: он прятал глаза, со всем соглашался, адаптировался не в свою пользу.
   – Я нет... Но... Теперь да.
   – Замечательно. Идем.
   Они вернулись на кухню. Женя увидела нетронутые пакеты, мирно почивающие у стены. Вытряхнула все их содержимое на стол... пардон... сперва вытащила «Мартини».
   – У Саши, как всегда, в баре «Блэк Лэйбл», а вот «Мартини», я не знала: будет, нет?
   Девушка запихала в микроволновку две пиццы.
   – Сметана есть?
   Лесков достал из холодильника пачку сметаны. Женя поручила ему измельчить фундук и нарезать мелко ананас, а сама взялась за яблоки и бананы. Очень скоро у них получился фруктово-ореховый винегрет.
   – Вот и салатик! Бери пиццу и бокалы. Пойдем.
   Они расположились в гостиной прямо на полу, постелив скатерть вблизи камина. Женя снова чихнула.
   – Будь здорова, – отреагировал Лесков и стушевался.
   – Вот! За это и выпьем!
   Чокнулись. До сих пор Евгений не пил «Мартини», он вообще спокойно относился к вермутам, а этот ему понравился: сладкий, но тонкий, не приторный – совсем другая песня!
   – Который час? – спросила Женя.
   Часы висели за ее спиной на стене.
   – Без десяти два.
   – Какие у нас планы?
   – Мне сегодня еще кое-что доделать надо.
   – Нет-нет. Видишь – я приехала. Сегодня праздник.
   – Какой праздник?
   – Праздник моей радости... Ты что, в календарь не заглядываешь?
   – Нет, – на полном серьезе ответил Лесков.
   – Щас, – успокоила она. – Все у нас будет, как у людей. Ужин, танцы... Чур, я задаю тон. Уловил?
   Евгений сделал вид слушающего атмосферу:
   – Уловил.
   – Ну и как?
   – Музыка?
   – О! Что у тебя тут есть?
   – М-м.
   Он включил проигрыватель, вставил компакт-диск. Зазвучали темным хрусталем шесть восьмых, и волшебно-низкий голос запел: «Sorrow’s child sits by the river...» [7].
   Многоточием расплывалось «Мартини». Девушка в неге прикрыла глаза:
   – Угадал... Но это не все.
   Евгений оглядел свой неопрятный строительный наряд и заскорузлые руки.
   – Расслабься, Женя. Сегодня праздник.
   Послушным школьником, терзаемым смутными догадками, он вышел и заперся в ванной.
   Женя доела салат, налила еще «Мартини». Сегодня так много случилось, может быть, больше, чем за всю ее жизнь: по значимости больше. Она заслужила Сегодня. Спиртное отозвалось в голове легким суховеем. Женя дотянулась до проигрывателя, поставила песню на начало, зациклила пластинку и усилила звук. Снова налила.
   Стало душно. Выглянула из комнаты – два шага – и поднялась по лестнице, искусно облицованной чароитовыми чешуйками, на второй этаж. Она знала, куда идти. Тут была очень просторная комната, о ней как-то упомянул Александр... Вот она.
   Женя остановилась на пороге. У двери, справа на стене – две серебряные пластины. Прикоснулась к верхней. Свет, рассеянный, дымковатый, медленно оседая, заполнил комнату. Мандраж монолита... Закругленное пространство, пол устлан мягким крохотно-ворсистым ковром, хаотично разбросано несколько подушек. Глянцевая, с призрачным отражением темно-лазуревая стена с обеих сторон от двери плавно переливалась в другой цвет – сладкий, неброский малиновый, а в смешении двух тонов светилась человеческой кожей. Из центра ковра вырастала до потолка бесформенная гора со множеством выступов и ложбин. Потолком служил огромный диск, теплый, матовый, – с него и падал свет... Уже не падал: стемнело. Мгновение – опять светает. Девушка убрала руку со стены – рассвет замер. Дотронулась до второй пластины – комната погрузилась во мрак, осветилась до прежней яркости, потом угасание и воскрешение света участились, пока не достигли беспорядочного мерцания и стали возвращаться к исходной амплитуде. Женя настроила эту чудо-панель в темп к музыке, с репризой каждые четыре такта и шагнула в степенное биение света, разглядывая свое отражение то в морской волне, то в пурпурных облаках. Опустилась на лунную травку ковра, приложила щеку к мягкой подушке. Провела рукой по мудреному рельефу горы, взобралась на подножный склон; тело потянулось выше, но девушка улыбнулась, покачивая головой: «Комната Любви. Там синие, здесь красные тона... Мужчина входит, а женщина ждет его в конце...»
   Евгений посвежевший, гладковыбритый, в черном халате-кимоно появился в комнате, где они только что ужинали. Ночной гостьи не было. Обратил внимание на некую странность с музыкой, хмыкнул, поежился, пригубил «Мартини», проигрыватель не тронул.
   – Женя! – позвал он.
   Ответа не последовало. Художник подождал немного и вышел в холл.
   – Женя! – позвал он снова и ступил на сиреневые разводы чароитовой лестницы.
   Темный коридор второго этажа: куча хрустальных бра – ни одно не горит. Открытая дверь, косой четырехугольник света на полу и на ответной стене – каприз невидимого иллюзиониста – появляется... исчезает... Как просто.
   – Женя...
   Она ждала, у малиновой стены:
   – Опять ты угадал.
   Евгений подошел, беспокойно-горбатый.
   – Ты... уверена?
   Девушка крепко прижалась к нему. Горячие губы припали к шее. Безудержная. Действительно – просто. Он забыл о стеснении, о своей неуклюжей скованности, самые страшные страхи развеялись в дым, туман, прах, пустоту, ничто... Вот – здесь, в руках, прекрасная, живая, желанная. Кровь стучит, ноет кость, жарко, сладко... Впилась, вплелась, свилась.
   Он взял в ладони ее лицо:
   – Подожди... Не так.
   Синие глаза – свет, кожа – огонь. Губы в улыбке, как у ребенка, дорвавшегося до пригоршней счастья. Чуть надавил на плечи – послушалась, опустилась на пол. Волосы рассыпались по ковру. Сердце пылает, дыхание рвется, там – внутри – вся нетерпение, каждой частицей просит свободы. А он спокоен, до камня, до ужаса. Его рука, изрезанная, огрубевшая от долгой работы, но удивительно чуткая открыла ей грудь, скользнула по телу, откидывая полы халата.
   Он знал, что увидит, он не раз грезил этим: после их первой встречи, во сне, работая над портретом, создавая «Комнату Любви»... Странная, почти болезненная худощавость шеи и трепетные упругие груди. Дотронулся. Отклик – тишина, ожидание, роль ведомой. Подушечкой пальца тихонько стал рисовать вокруг заставившей его так долго мучиться, дерзкой и беззащитной живой пуговки.
   – Знаешь, что это? – спросил он.
   – Нет, – выдохнула Женя, в страхе и с восторгом наблюдая за движением губ художника.
   Только теперь она разглядела его как следует: в обострении чувств – преображение действительности. Лицо не описать: не красивое, обыкновенное, всегда напряженное, взор соскальзывает. Вот глаза... В глазах – ночь ночей, зияли, впитывали в себя, как водоворот Мальмстрема... и губы – щедрые – каждой своей частицей возвращали все, что украли глаза, новым, совершенным, настоящим. Им ни к чему произносить слова, они сами больше, чем слово...
   – Это пик, – сказал Евгений. – Пик далекой высокой скалы. В ее недрах несметные богатства, плазма, кипящая алая кровь, сжигающая лава... Фокус в том, что такой, как она есть, она никогда не извергнется отсюда. Это будет белой как снег, пенистой, густой жизнью, млечным соком, дорогой в небо... Так всегда бывает: думаешь об одном, а приходит другое.
   Девушка не знала, чего ждать, шла за ним.
   – Здесь, – художник провел ладонью по ее гладкому животу, – плато. Долина судеб. Она не в твоей власти и не в моей, и не Бога. Никто не ведает. Это великая загадка!..
   Евгений поцеловал натянувшуюся дрожащую кожу, прислонился щекой и снова поцеловал – в узкую неглубокую впадинку.
   – След иной цивилизации...
   Положил ладонь на колено девушки, другое колено удостоилось прикосновения губ. Плавно, не спеша он скользнул языком по бедрам. Женя, истомленная, переполненная желанием, запустила пальцы в его жесткие волосы.
   – Осторожнее, птица, я всего лишь мотылек... бабочка!
   – Я маленькая птица, – простонала Женя, включаясь в игру. – Я колибри...
   – А это? – Евгений опустился щекой на волосы внизу живота.
   – Это лес, он скрывает пещеру желаний.
   – Не уверен... – дыхание мужчины становилось неровным. – Я вижу розу. Знаешь, как желанна роза для бабочек? Как они собирают нектар, знаешь?..
   Женя вскрикнула, откинула голову и закрыла глаза. Тело улиткой устремилось внутрь себя, а раздвинутые в стороны ноги сомкнулись, обхватив голову мужчины, когда он коснулся губами в их природном сплетении. Но это было одно мгновение – неодолимое – броситься в силу от слабости. Лепестки розы раскрылись. Евгений обхватил ее бедра руками... Преломление, осмысление, бред: девушка тонула и задыхалась в волнах ледяных и жарких. Они обволакивали, выталкивали ее на берег потерянной полой раковиной, оставив бесцветному солнцу. Потом возвращались, забирали обратно в свою стихию. И она вновь оживала и мучилась, но прекратить мучение не смела: знала – это не предел, есть мучения слаще, а там... если не найдет в себе силы, то умрет навсегда...
   Озноб пошел от висков к затылку и перекинулся на плечи. Но она успела схватить голову мужчины, отстранить от себя. Корчась, напрягая все мускулы, с застывшим в гортани сухим звуком, Женя сдержала этот поток. Глупый, он чуть не лишил ее чувств!..
   Пелена со зрачков спала, Женя увидела его: страшные и беспомощные глаза и губы... Эти губы... Прильнула к ним. Рот в рот. Оба сладко пахли «Мартини». Языки встретились. Как две зверушки: любопытные, незнакомые, страстные, жадные, будто могли найти что-то друг в друге... искали, пьянили, пока не превратили поиск в борьбу...
   Победила Женя, опрокинула Евгения на спину и тогда только оторвала свой безумный рот. Смотрелись, как в зеркало, лица одинаковы: беспокойны, счастливы, желанны. Оба тяжело дышали, оба истекали потом.
   – Слушай, мотылек, – отдышалась Женя. – Это что?
   Погладила вздыбленную ткань кимоно, где у торса встречались его ноги.
   – Тоже цветок... – хрипло ответил Евгений.
   Нервными движениями стала сдергивать с него халат, обнажая совсем не атлетическое тело: худое, бледное, высушенное, сплетенное из жил. Бережно, тонкими пальчиками Женя взяла его орган: каменный с неистово бьющимся сердцем. Уродливое произведение природы... Однако игра трактовала свои законы, и Женя удивилась, насколько непредсказуемые, легкие и стройные... Цветок лотоса. Открылся влажный бутон.
   – Выпала роса. И когда успела? – улыбнулась девушка.
   Губы обхватили цветок, бутон уперся в нёбо. Рот, словно не опомнился от прежней борьбы, может и не знал, что она кончилась. Но лотос был сдержан. Его стремление вглубь оставалось лишь стремлением, таило угрозу, но не исполняло ее – сила сильных... Евгений судорожно выдохнул.
   Женя поднялась на коленях. Икрами обняла жесткие бедра Евгения, направила стебель в себя. Лотос и роза встретились. Мужчина открыл глаза. Она медленно опустилась, издала сладостный тихий стон, покачнулась, закусив нижнюю губу. Он ухватил ее за талию. Не спеша, смакуя каждое движение, чувствуя, как ладно соединяются тела, как уютно и радостно их истомившимся цветкам, они продолжали путь. Женя наклонилась, сложив ладони на груди любовника, губы снова и снова сливались в поцелуе, без неистовства, данью благодарности... обожания. Наступило то самое штилевое спокойствие, когда силы приходят в норму и растекаются по всему существу – ожидание. Оба ждали, затаившись, глядя друг другу в глаза, лаская, целуя, тихо стеная, шепча бессмысленные, красивые слова. Оба ждали, когда сила устремится туда, где ей неизбежно найти выход, к той части тела, которая выбросит ее... когда их станет не двое, а четверо...
   Порою невозможно угадать, уловить, где грань, где точка перемен, где ураган сметает безмятежность... Женя побледнела – уловила. Руки Евгения снова осадили ее и с большим напором, мерцающую комнату прорезало криком чайки...
   Нет, это другая игра!.. Это не цветочки!.. Стальной кинжал вонзался в плоть, с каждым ударом вырывая из горла стоны. Это игра в убийцу и жертву! В клинок и рану! Женя закинула голову, волосы влагой хлестнули по лопаткам, на какое-то мгновение охладив кожу и притупив мучение... Господи, рана!.. сама остервенела, стенки ее сузились, плотно обхватив клинок, своих сил не ведая, пытались обезоружить убийцу. И она услышала стон: низкий, отчаянный... Теперь им суждено было умереть вместе...
   Евгений смял ее крепче, рванулся вплотную к жертве, поднялся, бил и толкал ее все глубже и глубже, сдвигая к стене. Бедра Жени разметались по сторонам, она потеряла контроль, в отчаянии обвила руками шею любовника и, помогая терзать себя, скрестила ноги позади него. Движения их слились, ужесточились, стоны от болезненных до разъяренных исходили теперь откуда-то свыше и были для них не слышны. Пространство отступило, отчетливо показалось, вспыхнуло и рухнуло тьмой. Все... Женя нечувствующая, оглушенная и слепая. Виски – рокот, глаза – паника. Одно поняла: сейчас кончится...
   Но Евгений с силой вошел в нее и замер. Тишина – в голове часы тикают. Дыхание – дрожь. Затуманенный мозг Жени начал проясняться. Заметила, как судорожно сжимаются ее мышцы – держат, интуитивно борются... Зачем? Что еще? Почему ей нельзя дойти? Неясной надеждой посмотрела на художника. Глаза – тоннель, яма, ад. Губы – восхитительные лепестки – не унесенные ли порывом любовного ветра два с ее одичавшей розы? – что-то шептали. Прислушалась.
   – Мы не идем выше. Ты не знаешь своего чуда. Не знаешь, как прекрасна в любви. Если бы и ты могла видеть, – он умолк сбитый дыханием, глянул перед собой и невычурно-торжественно сказал. – Я покажу.
   Лесков освободил Женю, протянул к ней ладони. Не понимая, она положила сверху свои. Он поднял ее на ослабевшие ноги, повернул к себе спиной. И Женя столкнулась с собственным отражением в бледной стене, той, где розовое соединялось с синим.
   – Видишь? Это самая совершенная картина. Картина жизни. Картина любви.
   Женя хорошо знала свое тело, знала его возможности и особенности, берегла и не любила. Но сейчас – поняла: увидела себя глазами художника, увидела себя ту – настоящую – какой была очень давно, когда-то, в прошлой жизни, увидела и не нашла порока. Затаив дыхание, она глядела на свою высокую налитую грудь, и та впервые ей нравилась, она глядела на свои чуть угловатые бедра, по-девичьи плоский живот и не стыдилась их: такой создала ее природа на радость ей же... она просто забыла!..
   Евгений припал губами к спине возлюбленной, огладил ее, нервную, мерцающую, потом провел под бедра руки и медленно приподнял. Женя вздрогнула, но послушно уперлась ладонями в стену и, оторвав ноги от пола, раздвинула их. Позвоночник по-кошачьи выгнулся, открывая мужчине дорогу в ее лоно.
   Больше они не спешили. Женю переполняла странная, неведомая нега, невесомость в новом пространстве, где она теперь жила – между своим отражением и тем, кто подарил ей эту жизнь. Свободная, расколдованная. Голова мирно припала между ладонями к глянцевой поверхности стены, ноги – крылья птицы в полете. Нож в масло – дурман: плотный изящный стебель лотоса медленно и глубоко проникал в нее, возвращался, чтобы снова войти, доставляя долгое несносное наслаждение. Она видела все движения мужчины – ловила каждое: неодинаковое, неповторимое, чувствовала их «я», вкушала полустон-полудыхание, дивилась неутомимым рукам. Она приняла эту жизнь – не игру и не похотливое стремление – именно жизнь в любви. И не было дела до прочего, Женя видела все перед собой, умом и сердцем понимая красоту происходящего и этим питаясь...
   Но внезапно почувствовала головокружительную истому, снаружи полностью обмякла, изнутри схватилась, окаменела. Нежно-острое место слияния с мужчиной разветвилось, заняло всю плоть. В глазах отражения она увидела испуг. Потом каждый клочок ее расщепился и растворился в душном космосе комнаты. Женя перестала существовать, пришел покой, не было ничего: ни тела, ни чувств. Только она сама – душа – осколок света – улетела туда, где так хорошо и куда никто не доберется... Улетела, но... видела – движение лотоса, свое сумасшедшее лицо, лицо несуществующей, недоступной. Почему видела? Не успела узнать: ощущение себя вернулось, пронзило в последний раз и невероятно остро. Смертный холод пронесся от кончика каждой ниточки нерва в позвоночник и оттуда ударил в голову. Женя отчаянно закричала...
   Опомнилась она на полу, когда показалось, в нее хлынула кровь – где-то там, внизу – кровь, вернувшая к жизни. Женя смазала холодные капли со лба и век. Приподнимаясь на локтях, силилась понять, что произошло. Сухие губы коснулись ее щеки. И она заметила – свет вокруг то меркнет, то вновь зажигается, а волшебный низкий голос поет: «Sorrow’s child sits by the river...».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

 
...Наше древнее соседство
Поисчерпанно извне.
Что ты помнишь, Ангел Детства,
Что ты знаешь обо мне?..
 
   Жили они на даче Александра, почитай, уже четвертый день. Гуляли вдоль залива, купались, несмотря на холодную погоду. Если не готовили обед или ужин дома – устраивали пикник. Вместе работали: Женя помогала клеить обои, рисовала в силу своих способностей смешные рожицы на глиняных горшках и вазах (у нее получалось в духе африканского народного творчества), замешивала всяку разну химию, вырезала из фольги звездочки и снежинки. Однако рабочий день был строго ею нормирован – не более четырех часов в сутки. Евгений не протестовал, но на протяжении всех этих часов был богом, внимательным и требовательным к своему подмастерью. Ночью, впрочем, не только ночью, они любили.
   – Я хочу написать с тебя еще один портрет, – как-то сказал Лесков. – Я не все выразил, как оно есть. Теперь должно получиться.
   – Куда лучше? – зарделась Женя.
   – Видишь ли, работать с натуры или по памяти – большая разница.
   Девушка обняла его:
   – Пиши. Если ты сделаешь еще один портрет... два, десять, сколько угодно! – я только порадуюсь. Все они будут по-своему замечательны.
   Евгений ни о чем ее не расспрашивал, но очень много рассказывал: разные чудеса в жизни Петербурга, других городов, других стран, других лет, рассказывал о Ладожском озере, таинственном и прекрасном, о драгоценных камнях, о Лондоне, куда попал однажды туристом, когда в карманах водились деньги, а в голове не было серьезных мыслей... Это Женя сама просила его историй, ей нравились интонация, голос... губы.
   – А ты знаешь английский? – спросила она.
   – Да, в меру своей испорченности.
   – Значит – очень хорошо, и меня сможешь научить.
   – Ну... в меру твоей испорченности.
   Женя помрачнела, спрятала глаза.
   – И я хочу в Лондон.
   – Да. Думаю, тебе он понравится.
   Грустно улыбнулась:
   – В детстве – мне было лет двенадцать – я постоянно листала одну книжку с фотографиями: Темза, Большой Бэн, Букингемский дворец, Бэйкер-Стрит двести двадцать один би... Смешно, правда? Маленькие черно-белые фотографии... Что-то было в этом городе мое – не сказочное, наоборот: реальное и тем интересное. Заветное. Я о разном тогда мечтала – чтобы было много мороженого, например, – досадливо подняла брови. – Теперь сладкое лопаю каждый день, а туманный, спокойный, надежный город так же далек.
   – Вынужден тебя огорчить: в туманном Лондоне солнца больше, чем в солнечном Риме.
   – Ну и хорошо, – ничуть не удивляясь, ответила Женя. – Однажды я увижу его. Я приеду, и первым делом... Первым делом на Тауэрский мост. Я обязательно там буду и скажу ему: «Здравствуй».
   Из одной этой маленькой исповеди Лесков понял, наверное, больше, чем мог бы понять кто-либо другой. Разговор не был забыт: они занимались английским.
   А однажды, во время работы, Женя долго за ним наблюдала, покачала головой, не сдержалась:
   – Неужели ты все можешь?
   – Все, не все, но разное умею.
   – А как много?
   Евгений задумался. Что ответить, не нашел.
   – Откуда в тебе это? Ты где учился?
   – Везде. То там, то сям. Всего и не упомнишь. И предки приложились: по отцовской линии – все художники.
   – Расскажи.
   – Что именно?
   – Все.
   – Все? Хм... – художник довел кисточкой завиток на стене, спустился со стремянки, сел на нижнюю ступеньку. – Все... Я мало знаю: со скупых рассказок разных людей. Что правда, что нет – одному Богу известно. Прадед был иконописцем-реставратором, глубоко верующим человеком. Незадолго до революции перебрался на Соловецкие острова. Там его след и потерялся. А дед мой революцию горячо принял. По словам отца: терпеть не мог итальянскую живопись и был превосходным графиком. После Гражданской делал замечательные портреты и иллюстрации к книгам. Какой-то немецкий журнал предлагал ему контракт, но дед – при любимой работе, в лучах славы – наотрез отказался... По иронии судьбы, сгинул он в тех же Соловках. В тридцать восьмом... или позже. А иллюстраций я так ни одной и не видел. Странно. Хотя, с другой стороны, в этом есть своя сермяжная правда. Вот отец мой – о том еще помнят! Инженер-дизайнер по интерьерам. «Золотая голова и руки из слоновой кости»! Нравится? Такое длинное у него было прозвище. В Москве столько дел наворотил! Вах-вах-вах! Я видел, мне понравилось. И медали его видел: нечто невообразимое, простецкое и волшебное. Страстишка у него была – радость и беда, и появилась-то в последние годы – медали. Он их делал из всего. Сначала из того, что блестит: бронза, серебро, платина... Потом из дерева, стекла, кости, камня... В общем, закончилось это печально – он ослеп. Соляная кислота. Вытравлял. Глупо!.. – Евгений не сумел скрыть раздражения.
   – Ты не любил отца? – спросила Женя.
   – Да нет. Я его и не знал. Мне мать рассказывала. Они познакомились, когда он был в командировке, в Питере. После этого он приезжал из Москвы раза два-три в месяц на несколько дней и снова возвращался к семье: он ведь был женат.
   Когда он сделался инвалидом, попал в соответствующее заведение. Жена не захотела с ним возиться. Ну, Бог ей судья, я тонкостей не знаю: батя, похоже, еще тот типчик был. А мать моя как-то узнала о случившемся – через полгода, что ли? – привезла его в Ленинград. Уже со мной ходила, на восьмом месяце. Говорила, что я его видел, но был маленьким – не помню... Он выпал из окна, с пятого этажа.
   – Господи, – прошептала Женя.
   – Правильно сделал. Художник без глаз – покойник. Хотя, признаться, я на себе экспериментировал: с завязанными глазами лепил копию с Венеры Таврической. Получилось. Но с живым человеком дело не так обстоит, да и не все же скульпторы...
   – А где сейчас твоя мама?
   – Умерла шесть лет назад. Я как раз из армии вернулся. А она сердечница у меня была.
   Женя взяла Лескова за руку.
   – Я похоронил ее и в Москву уехал. Обозлился. Спустя столько лет, представляешь! – привез им известие о смерти отца. Конечно, не надо было, ни к чему... Красивая женщина – его бывшая жена... вдова. Их дочери – сестры мои, значит – обе успешно Академию Художеств закончили. Младшая – она старше меня года на три – талантливая девочка, толковые работы. Старшая – так, весьма посредственно. Меня там хорошо приняли, ну... и мне неловко стало. Транзитный пассажир – говорю, и поехал по другим родственникам: у отца тоже были сестра и брат. Они под Москвой жили, в разных местах. Тетка... даже не помню, как ее... Да, бог с ней – старая и глупая. А вот дядя Семен!.. Красавец и алкаш, потрясающий картежник и живописец! Он во дворе сидел – на четверых «козла» забивали – как увидел меня, сразу почуял неладное. А узнав, что я сын Федора, сказал только: «То-то я смотрю: родственник пожаловал...» – бросил карты, схватил за руку и потащил по загаженной голубями лестнице в свою мастерскую. Там он сделал из меня человека: напоил до беспамятства, дал в руки кисть и подтолкнул к мольберту. «Видишь, – говорит, – пустота!» Я с пьяни его и нарисовал, коряво, неумело, минут за десять. Он глянул и махнул рукой: «Мастерство не пропьешь». Я прожил у Семена с год, но такая жизнь – не для меня. Вернулся в Питер.
   – И стал учиться?
   – Да. Того, что дал мне Семен, было мало. Во мне проснулся зверь с весьма завидным аппетитом. Я прошел столько «институтов»! И схватывал все на лету. Был стеклодувом, закройщиком, ювелиром, декоратором... Все было просто: приходил на завод, в ателье, в мастерскую, в театр или еще куда, начинал с работы тряпкой и шваброй, глазел по сторонам, потом пробовал руками и снова уходил в никуда, к величайшему сожалению начальства о потере бесценного работника. Закончил я свои похождения маляром-штукатуром. Детский лепет. Самое смешное и самое страшное ожидало впереди: я никому не был нужен. Я работал над собой, но не на себя. Система этого не прощает. В моей трудовой книжке было около двух десятков записей приблизительно одного характера: разнорабочий... Закалка для честолюбивых. Но плевал я на все: нашел, что хотел, и делал, что хотел – писал. Образование, полученное от дяди Семена, не прошло даром. Живопись стала моим делом: не интересом, а смыслом.