Все дружно рассмеялись.
   Лиони призналась, что Рей был ее первым настоящим бойфрендом и что разрыв между ними произошел по обоюд­ному согласию, так что отряхиваться ей не пришлось. И те­перь Лиони абсолютно не понимала, как Ханна могла ре­шить не влюбляться, пока не сможет общаться с мужчинами на своих собственных условиях. Они уже слышали о фантас­тическом Джеффе и о том, что Ханна воспринимала его как хорошую терапию против воспоминаний о Гарри.
   – Как ты можешь? – воскликнула она.
   – Что – можешь? – Ханна откусила кусок арбуза, слег­ка залив соком подбородок.
   – Решить, что будешь относиться к мужикам как к друзьям, с которыми иногда можно переспать. Я хочу сказать – а вдруг ты встретишь кого-нибудь потрясающего и безнадеж­но в него влюбишься?
   – Мне достаточно вспомнить месяцы страданий после ухода Гарри, – сказала Ханна. – Я не допущу, чтобы мне снова было так больно. Я совсем не боюсь превратиться в бесчувственную корову, которая лишь использует мужиков. Просто счастливая любовь не для меня. Я потратила на нее годы – и что теперь имею? Ничего, черт бы все побрал! Гарри встал и ушел, как только ему захотелось, а меня в на­граду за десять лет любви оставил у разбитого корыта. Муж­чины – пустая трата времени и пространства, если не счи­тать акробатические этюды в спальне.
   Эмма расхохоталась. Ей так нравилось сидеть, подобрав под себя ноги, смеясь и рассуждая о сексе! Она подвинулась, чтобы принять более удобную позу, и внезапно ощутила зна­комую ноющую боль в пояснице. Месячные?.. «Господи, нет! – мысленно воскликнула она. – Не может такого быть. Она беременна, она точно знает!»
   Но боль повторилась, и Эмма поняла, что никакого ре­бенка нет. Нет и не было.
   Ее охватила тоска. Она встала, уронив салфетку и разлив остатки вина.
   – Пошла в туалет, – сказала она слабым голосом.
   В грязном незапирающемся туалете ее опасения подтвер­дились. Она медленно вернулась к столу. Один взгляд на ее лицо сказал Лиони и Ханне, что что-то не так.
   – Тебе плохо? – с тревогой спросила Ханна.
   – Что-нибудь не то съела? – забеспокоилась Лиони. Эмма потрясла головой.
   – Просто пришли месячные, – ответила она. – Я надея­лась, что беременна, я была уверена, что на этот раз… – Она заплакала и с трудом проговорила: – Оказалось, что нет. Она села рядом с Лиони, которая тут же обняла ее.
   – Ах ты, бедняжка! – запричитала она над ней, как обычно делала, когда дети болели или были расстроены.
   Обнимая Эмму, Лиони ощутила, какая она худенькая. Не элегантно стройная, какой хотелось бы быть Лиони, а просто кожа да кости.
   – Милая ты моя, я знаю, это ужасно. Но ты еще такая молодая, у тебя много лет впереди… – утешала ее Лиони, на­деясь, что говорит правильные слова. – Многим парам тре­буются месяцы, чтобы зачать ребенка.
   – Но мы уже три года пытаемся, – выговорила Эмма между всхлипываниями. – Три года – и ничего! Я знаю, это из-за меня. Что я буду делать, если не смогу родить ребенка? Ну почему я не такая, как все? Вот у тебя трое детей, почему же я не могу родить хотя бы одного?!
   Лиони и Ханна переглянулись. Сказать было нечего. Лиони постаралась припомнить, что она читала о бесплодии. Вроде бы ей попадалась статья о паре, которая завела детей, когда перестала изводить себя и расслабилась. А Эмма, ко всему прочему, такая худая. И нервничает постоянно. В та­ком состоянии ей ни за что не забеременеть.
   – Ты слишком хочешь ребенка, это может иметь отрицательные последствия, – наконец заявила она. – Надо успокоиться, тогда все получится. – Ее слова прозвучали так же неубедительно, как сказка о Санта-Клаусе, рассказываемая во всем сомневающемуся десятилетнему ребенку.
   – Почему я не забеременела сразу же, как мы поженились? – рыдала Эмма. – Мы тогда и не очень старались. Или до свадьбы. Пит ужасно боялся, что презерватив лопнет, и я залечу. Говорил, что мой отец его убьет. Может, это наказание за то, что мы спали вместе до свадьбы или… Я не знаю! – Она в отчаянии подняла залитое слезами лицо.
   В чем дело? Я не слишком верующая, но я бы целыми днями молилась, если бы знала, что это поможет!
   – Никто тебя ни за что не наказывает. Не глупи, – сказала Ханна. – Посмотри на меня. Я тебя на пять лет старше, но до сих пор не встретила мужчину, от которого мне захоте­лось бы иметь ребенка. Так что твоя ситуация неизмеримо лучше. Если верить твоей теории о наказании за какие-то проступки, то я, очевидно, совершила нечто ужасное, раз мне попался Гарри, который меня бросил. А теперь у меня на горизонте даже нет ни одного перспективного мужика, от ко­торого мне захотелось бы родить.
   Она не добавила, что дети в ее планах на будущее вообще не фигурируют, есть этот перспективный папаша или нет. Эмма начала понемногу успокаиваться.
   – Возможно, надо попытаться узнать, что не так, – предположила Лиони. – Даже если есть какая-то проблема, врачи сейчас творят чудеса даже с бесплодными женщинами.
   Эмма печально покачала головой.
   – Я не могу так поступить с Питом. Это же кошмар! Я видела программу по телевизору, и… – Она вытерла глаза ладонью. – Он не знает, как я переживаю. Он любит детей и не понимает, что если их нет три года, то нет уже и надежды. Я не могу ему об этом сказать.
   Лиони и Ханна с тревогой взглянули на нее.
   – Ты не обсуждала это с мужем? – мягко спросила Ханна.
   – Он знает, что я хочу ребенка, но я не могу признаться, насколько сильно я этого хочу.
   – Почему? – удивилась Лиони. – Ты должна с ним по­делиться, он ведь тебя любит.
   Эмма беспомощно пожала плечами.
   – Я все думаю, что, если я буду молчать, проблема будет существовать только в моем воображении, и я в конце кон­цов забеременею. А если мы начнем принимать меры, я уз­наю, что это моя вина, что у меня никогда не может быть детей… Я этого просто не переживу!
   – Дамы, нам пора! Автобус прибыл!
   Все трое вздрогнули, услышав резкий голос Флоры, и только тогда обратили внимание, что все вокруг уже собира­ют вещи и встают. Ханна махнула официанту и быстро рас­платилась за вино, отмахнувшись от предложения Лиони внести свою долю. Эмма не произнесла ни слова.
   Они сели в автобус в подавленном настроении. Ханна ус­тавилась в окно. «Что со мной такое? – думала она. – Поче­му я не хочу детей с такой же страстью, как Эмма их хочет? Я ненормальная?» Дети никогда не были частью ее жизнен­ного плана, нацеленного всегда на одно – обеспеченное бу­дущее. Никогда больше не зависеть от мужчины, как зависела от их никчемного отца ее мать. Все эти годы с Гарри были трагической ошибкой, она расслабилась, считала себя прак­тически замужем, забыла о своих амбициях и о том, что мужчина чаще всего не оказывается рядом, когда он больше всего нужен. Но с этим покончено. Она сделает карьеру и никогда впредь не будет нуждаться в мужчине!
   Лиони, Эмма и Ханна сидели на палубе парохода, на­правляющегося в Луксор, и следили, как золотой диск солнца тонет в бескрайних водах Нила. Перед ними стояли бо­калы со слабеньким коктейлем. Это было самое приятное время, чтобы посидеть на палубе и посмотреть на проплывающие мимо долины. Стало немного прохладнее, и дул лег­кий ветерок.
   Шел предпоследний день их круиза, и им хотелось все за­помнить и никогда не забывать. Следующий день у них был расписан с утра до вечера. Флора сказала, что у них не будет свободной минуты, и посоветовала воспользоваться этим ве­чером для отдыха. Девушки с радостью послушались. Родите­ли Эммы решили поиграть в карты после обеда, причем Джимми сделал все возможное, чтобы убедить дочь к ним присоединиться. Но она отказалась.
   – Я лучше позагораю, папа, – твердо сказала она. Он искренне удивился:
   – Но разве тебе не хочется побыть с отцом и матерью? Ханна и Лиони быстренько допили свой кофе и начали подниматься, не желая смущать Эмму своим присутствием во время ее перепалки с отцом. Но Эмма нуждалась в их под­держке.
   – Папа, – спокойно сказала она с непривычной сталь­ной ноткой в голосе, – конечно, мне нравится быть с тобой и мамой, но мы же не срослись бедрами. Я хочу позагорать и не хочу играть в карты. Так что желаю вам получить удоволь­ствие.
   Эмма встала и поцеловала отца в щеку, стараясь смягчить резкость своего отказа. Это сработало – отец промолчал, что было на него не похоже. «Наверное, он просто обалдел от не­ожиданности», – догадалась Ханна. Если бы она была пси­хологом, то написала бы огромную статью о Джимми О'Брайене. Она наблюдала на ним пять дней и пришла к выводу, что он ужасный человек с сильно завышенной самооценкой.
   В среду он оскорбил прелестную молодую исполнитель­ницу танца живота, которая приехала на пароход со своим оркестром. Он заявил, что ей стоило бы что-нибудь на себя надеть, а не мотаться по залу, тряся вываливающимися теле­сами, как обычная потаскушка. Только вмешательство Фло­ры предотвратило международный скандал, потому что у ру­ководителя оркестра был такой вид, будто он собрался раз­бить свою электрогитару о голову Джимми.
   – Не надо грубостей, – сказала Флора и увела чету О'Брайенов в дальний угол бара, где ей в течение десяти минут пришлось слушать лекцию на тему: «Позор, что эти люди в свое время не приняли католичество». Эмма сидела красная до корней волос и боялась поднять глаза на танцов­щицу.
   «Такому человеку, как Эмма, никогда не удастся проти­востоять отцу», – поняла Ханна, отпивая еще глоток коктей­ля. Мамаша же ее просто странная. То болтает без умолку, то умолкает и сидит, уставившись в пространство с отсутствую­щим выражением лица.
   – Обычно она не такая, – однажды шепнула ей Эмма, когда Анна-Мари прервала на середине фразу и принялась что-то мурлыкать под нос. – Папа говорит, все дело в жаре, но я все равно не понимаю, что с ней случилось.
   Три женщины великолепно провели время, загорая на верхней палубе, читая, болтая, попивая минеральную воду и слушая бесконечно повторяющиеся записи, доносящиеся из усилителей в баре. Человек, ответственный за музыку на па­роходе, явно имел в своем распоряжении небольшое количе­ство записей и поэтому ставил в основном хиты семидесятых годов или песни из старых мюзиклов.
   – Если я услышу эту песню еще один раз, я кого-нибудь убью! – заявила Лиони, допивая свой коктейль и раздумы­вая, не заказать ли еще один перед ужином.
   – По крайней мере, они хоть сделали музыку потише, – сказала Эмма.
   – Только чтобы не пугать коров, – заметила Лиони.
   – Там на берегу наверняка есть полоски земли, иначе где бы паслись все эти коровы, – сказала Эмма, вглядываясь в берег. – У воды бы их сожрали крокодилы.
   Они много смеялись в тот вечер, потому что Лиони вы­ступила со своим собственным предположением, почему рыбы никогда не фигурируют в наскальных рисунках и в раз­ных настенных картинах в храмах. Их гид Флора обычно ос­тавляла многие вопросы без ответов, обещая ответить на сле­дующий день. Накануне она объяснила, почему Хатшепсут оказалась единственной царицей, похороненной в Долине царей, но тут же возник новый вопрос – о рыбе в качестве жертвоприношения.
   Лиони, которая была без ума от египетских мифов, реши­ла, что ответ на этот вопрос следует искать в истории бога Озириса. Ханна и Эмма, которые расположились в каюте Ханны вокруг бутылки персикового шнапса, так смеялись, что едва не свалились с койки.
   – Когда Сет, злобный брат Озириса, убил его, разрезал на части и разбросал их по всему Египту, несчастная жена Озириса собрала и сложила все его части тела, – с энтузиаз­мом объясняла Лиони. – Она не смогла найти только пенис, который съела рыба. Вот и все. Ханна аж согнулась от смеха.
   – Ты хочешь сказать, что рыбу не приносят в жертву, по­тому что одна из них съела член Озириса?
   – Ну, конечно! По-моему, вполне логично.
   Эмма, выяснившая, что ей весьма по вкусу персиковый шнапс, начала хихикать.
   – Но мы же сегодня ели рыбу на ужин, – с трудом выго­ворила она. – Боюсь, меня сейчас стошнит! – Она расхохо­талась так, что и в самом деле с грохотом свалилась с койки.
   Лиони, погруженная в свои египетские фантазии, выпила значительно меньше, чем остальные, но тут и она сдалась. Она втащила Эмму назад на койку, налила себе солидную порцию шнапса и осушила стакан в три больших глотка.
   – Понятия не имею, что я буду рассказывать знакомым, если они спросят меня, кого я видела в Египте, – сказала она. – Ведь все думают, что я культурно проводила время, беседуя о древних цивилизациях. А я связалась с двумя алко­голичками, помешанными на сексе, которые считают, что пирамиды на самом деле летающие тарелки.
   – А разве нет? – удивилась Ханна.
   – Заткнись и налей себе еще! – приказала Лиони.
   На следующее утро они пили на палубе легкий коктейль, который прекрасно помогал бороться с похмельем.
   – Давайте закажем еще по порции, – предложила Ханна и махнула бармену.
   – Мне надо в туалет, – возвестила Эмма, – но я отсюда слышу своего отца. Он внизу, и я не хочу с ним столкнуться, иначе он заставит меня сидеть с ними.
   – Он чересчур много на себя берет, – рискнула заметить Лиони. Ей ужасно хотелось сказать, что Джимми О'Брайен грубиян и хам, но она понимала, что не может себе такого позволить.
   – Ты не представляешь до какой степени! – заявила Эмма, которой слабый коктейль все же ударил в голову. – Он всегда командует, и только он один прав. Это настоящий кошмар!
   – Но ты же только что рискнула ему возразить, – заме­тила Лиони.
   – Мне еще придется за это расплачиваться. Он ненави­дит, когда ему противоречат – особенно при ком-то.
   – Ты часто видишься с родителями дома? – поинтересо­валась Ханна.
   – Да, постоянно, – призналась Эмма. – Они живут за углом, совсем рядом. Мы с Питом не могли купить дом на наше жалованье, вот отец и дал нам в долг. Правда, он и на­стоял на покупке дома, который ему нравился. До них всего пять минут ходьбы. Ханна поморщилась:
   – И он считает, что может приходить когда вздумается, и указывать тебе, что делать, так как дал вам деньги?
   – Именно.
   Эмма вспомнила, как отец заставляет ее и Пита прихо­дить к ним раз в две недели на обед. А вопрос о том, что де­лать на Рождество, даже не обсуждается: это семейный праздник, и все тут.
   – Ты единственный ребенок? – спросила Лиони.
   – Есть младшая сестра, Кирстен, но ей удалось улизнуть. Она очень удачно вышла замуж. Кстати, папа ее обожает, хотя она умудряется не участвовать в семейных торжествах. К тому же она не работает, поскольку ее муж Патрик очень богат. Кирстен делает только то, что хочет Кирстен.
   – Неплохо, – заметила Ханна. – Мой брат Стюарт точ­но такой же. В детстве я летом присматривала за курами ма­тери и нянчила детей родственников. Стюарт же никогда и чашки не вымыл. Тем не менее он – материнская гордость; Пат относится к нему так, будто он наследник трона. Кстати, и жена у него точно такая же. Должна добавить, что мы не слишком близки.
   – А у нас с Кирстен, слава богу, хорошие отношения, – сказала Эмма. – Она веселая, мне с ней интересно. Просто чудо, что я ее не возненавидела, – ведь папа говорит только о ней. А у тебя есть братья или сестры, Лиони?
   – Нет, только я и мать. Мы хорошо ладим, – добавила она, слегка смутившись, что у нее нет семейных проблем. – Отец давно умер, и мама живет своей жизнью. Часть дня ра­ботает, потом ходит в кино, на прогулки, даже в гольф нача­ла играть. Ее никогда нет дома по вечерам, а я смотрю все мыльные оперы. Мама – человек легкий, с ней приятно об­щаться.
   – Как и с тобой, – сказала Ханна.
   – Наверное, – согласилась Лиони. – Я тоже легкий че­ловек. В основном. Но иногда я взрываюсь, и тогда от меня лучше держаться подальше.
   Ханна и Эмма сделали вид, что полезли под стол от страха.
   – Ты нас предупреди, когда соберешься взорваться, ладно? – робко попросила Эмма.
   – Не волнуйся, ты сама заметишь! Представьте себе, мне не хочется возвращаться домой, – призналась Лиони, наблюдая за заходящим солнцем.
   – Это говорит о том, что ты хорошо провела время, – сказала Эмма.
   – То есть я рада вернуться домой, но здесь так славно, и мне очень будет не хватать вас.
   – Мне тоже, – вздохнула Эмма. Ханна немного помолчала.
   – Я знаю, все говорят, что курортные романы никогда не имеют продолжения в реальной жизни. Но, возможно, с ку­рортной дружбой дело обстоит иначе? Нам было так хорошо вместе. Давайте встретимся после возвращения домой и ос­танемся друзьями. Что вы думаете по этому поводу?
   Эмма радостно улыбнулась:
   – Это было бы замечательно!
   – Ну да, мы можем раз в месяц вместе ужинать или еще как-то встречаться, – согласилась Лиони с энтузиазмом.
   В каком-нибудь месте, куда нам всем близко добираться.
   Лиони уже думала об этом, сожалея, что они живут так далеко друг от друга. Сама она жила в Уиклоу, в южной части города, в часе езды до центра Дублина. Эмма – в северной части, в Клонтарфе, откуда до центра сорок пять минут, а Ханна жила в центре, около моста, на Лисон-стрит.
   – Я живу примерно посредине между вами, – сказала Ханна. – Так что, простите, крутить баранку придется вам.
   – Не имею ничего против, – заявила Лиони. – Для меня с этим путешествием начался новый этап в жизни. И раз уж я не влюбилась ни в кого вроде Омара Шарифа, то две новые подруги – совсем неплохо.
   – Ты хочешь сказать, что мы на втором месте? – возму­тилась Эмма.
   Лиони рассмеялась:
   – Шучу. Ладно, давайте наметим первую встречу. Ду­маю, через две недели будет в самый раз. Мы еще сохраним загар, чтобы пощеголять перед публикой, и успеем проявить фотографии. Заодно посплетничаем о членах нашей группы.
   – Договорились, – согласилась Ханна. Они чокнулись уже пустыми бокалами.
   – За встречу бывших египтян! – громко сказала Эмма. – Ну что, заказать еще выпить?

6

   Эмма открыла входную дверь, втащила за собой чемодан и глубоко вдохнула запах дома, в котором окна не открыва­лись со дня ее отъезда. Лилия в вазе на столе в холле печаль­но поникла, листики свернулись от недостатка влаги, а на перилах лестницы грудой висела одежда Пита – полный комплект плащей и свитеров.
   Не обращая внимания на беспорядок, Эмма направилась в кухню. На столе лежала записка, едва видная среди груды старых газет и журналов, приложений и рекламных брошюр. Эмма поставила сумку, поежившись от августовского холо­да – после египетской жары Ирландия казалась просто ледя­ной, – включила чайник. Только тогда она взяла записку.
 
   Не терпится тебя поскорее увидеть, радость моя! Я на матче. Вернусь в семь. И уже подумал об ужине. Ничего не делай.
   Твой Пит.
 
   Она усмехнулась. «Подумал об ужине» означало, что он остановится по дороге в пиццерии и купит огромную пиццу и картошку с чесноком.
   Эмма принесла свой багаж и чай наверх и принялась рас­паковывать вещи. Из груды белья и футболок она достала не­сколько алебастровых фигурок, которые купила в Луксоре. Особенно ей нравилась резная фигурка Бога-сокола. Флора предупреждала, что она рассыплется в пыль, если по ней как следует стукнуть. Настоящие алебастровые статуэтки долго­вечны, объясняла она, не то, что их уличные собратья. Но Эмме было все равно. Ей хотелось купить дешевые сувениры для коллег в офисе, и такие статуэтки, по три египетских фунта каждая, прекрасно подходили для этой цели. Доволь­ная, она достала остальные и, выстроив все шесть перед собой, принялась решать, кому какую подарить.
   Впрочем, на самом деле разборка вещей ее не слишком занимала. Она думала о Пите, ей хотелось поскорее его уви­деть и все ему рассказать – о своих новых подругах, о местах, где они побывали. Но тут ее рука коснулась упаковки египет­ских прокладок с голубком на этикетке, и Эмму снова охва­тило отчаяние. Нет никакого ребенка! Не будет ребенка, ко­торый мог бы положить головку ей на грудь, инстинктивно разыскивая сосок, не будет детского плача, не будет малень­кого существа, полностью зависящего от нее.
   Не в силах сдерживаться, Эмма упала на пол у кровати и зарыдала. Ханна и Лиони пытались ее утешать, но они ниче­го не понимали! У Лиони были дети, а Ханна, похоже, вовсе не хотела детей. Эмма же жаждала ребенка со страстью, кото­рая убивала ее. Такие переживания не могли пройти бесслед­но, они, подобно раку, разъедали ей душу. Все так легко за­водили детей! Некоторые даже делали аборты – и ничего, очень скоро нормально рожали. А у скольких женщин появ­лялись нежеланные дети!
   Работая в организации по делам несовершеннолетних, Эмма постоянно сталкивалась со случаями плохого обраще­ния с детьми, с брошенными детьми, которых предали люди, обязанные любить их и защищать. Еще хорошо, что Эмма выполняла административную работу, потому что если бы ей лично пришлось выслушивать детей, звонивших по горячим линиям, она вряд ли выдержала бы. Она знала, что консуль­тантам приходится трудно – иногда они уходили сразу же после окончания смены, с белыми лицами, не в состоянии ни с кем разговаривать. Эмма не была уверена, что нашла бы, что сказать мальчику, расскажи он ей об отце, который при­жигает ему руки сигаретой, или девочке, рассказывающей, что папа забирается к ней ночью в постель и велит никому не говорить. Эти люди не были родителями, они были исчадия­ми ада! Чего она не могла взять в толк, так это зачем господь подарил им ребенка.
   Эмма ненавидела таких людей – почти так же она нена­видела Веронику из их офиса, которая гордилась своим мате­ринством, как почетным орденом. Она постоянно рассказы­вала о маленьком Филе, о том, какой он забавный, и никогда не забывала спросить, почему Эмма не хочет завести ребен­ка. Эмма не сомневалась, что Вероника все прекрасно знает, но, поскольку была начальницей, не решалась поставить ее на место. Вдруг подумают, что она пользуется своим служеб­ным положением?
   – Фил ползает по всему дому со скоростью ракеты, – обычно говорила Вероника, когда они все сидели в задней комнате за ленчем. И тут же переключалась на Эмму, кото­рая вообще не участвовала в разговоре: – Поверить невоз­можно, что вы с Питом до сих пор не завели детей. Знаешь, не стоит затягивать. Вдруг потом выяснится, что у тебя вооб­ще не может быть детей!
   Эмме хотелось тут же на месте придушить Веронику. Но вместо этого она вымученно улыбалась и говорила что-то вроде:
   – Времени еще с избытком. Мы не торопимся.
   Она сидела в спальне и думала о Веронике. Как она за­втра встретится с ней? Фил за эту неделю наверняка сделал что-то такое необыкновенное для малыша его возраста, что это достойно занесения в Книгу рекордов Гиннесса. Все будут вынуждены высказать свое мнение по этому поводу, и Вероника уделит этому вопросу значительно больше време­ни, чем она уделяет работе. Она была плохой помощницей. Возможно, поэтому она ненавидела Эмму и никогда не упу­скала шанса сказать ей гадость.
   Эмма поежилась. В доме было холодно – Пит, уходя, не сообразил включить отопление. Кроме того, у нее затекли спина и ноги. Наконец она заставила себя подняться, пошла в ванную и умылась.
   Из зеркала на нее смотрела женщина с красными пятна­ми на лице. Женщина, которая выглядела совсем молодой, если судить по бледной коже, слегка тронутой загаром, и от­сутствию морщин, но которой можно было дать тысячу лет, если заглянуть в ее заплаканные, тоскующие глаза.
   Эмма заставила себя немного подкраситься – ей не хоте­лось выглядеть плохо, когда придет Пит. Нельзя заставлять его страдать и переживать только потому, что она в очеред­ной раз не сумела забеременеть. Впрочем, иногда она сомне­валась, правильно ли делает, что скрывает все от него.
   На всякий случай Эмма выпила таблетку забытого мате­рью валиума. Немного погодя она почувствовала себя лучше и даже сунула груду грязной одежды в стиральную машину.
   Когда послышался звук открываемой двери, Эмма сидела в кресле, свернувшись калачиком.
   – Я пришел, радость моя! Где ты?
   – В гостиной.
   Через секунду он уже стоял в дверях. Короткие темные волосы, открытое лицо с широко расставленными смеющи­мися глазами. Его честная улыбка была так привлекательна, что многие женщины, менеджеры офисов, заказывали куда больше канцелярских товаров, чем собирались, только пото­му, что Пит им так посоветовал. Надо сказать, он всегда давал дельные советы. Пит Шеридан был врожденным джен­тльменом – добрым, отзывчивым, любящим детей и живот­ных. Он никогда не жульничал в расходах и ни за что не ушел бы из магазина со сдачей с двадцатки, если дал кассиру толь­ко десять долларов.
   Теперь он набросился на Эмму, целуя ее лицо и шею, а она отталкивала его, смеясь и уверяя, что он ее щекочет.
   – Очень скучал, – сказал он.
   – Я тоже.
   Она прижалась к нему, успокаиваясь от его близости. Она так его любила, просто обожала! И хотела только одно­го – иметь от него ребенка… Эмма снова почувствовала на глазах слезы, но сдержалась. Она не позволит себе распус­титься при Пите.
   – Слезь с меня, медведь! – шутя сказала она. – Ты меня раздавишь.
   – Прости.
   Пит уселся в другое кресло, стоящее достаточно близко, чтобы можно было дотянуться до ее руки.
   – Теперь рассказывай. Как прошел круиз, как папочка? Его не арестовали и не бросили в египетскую тюрьму за хам­ство?
   Эмма невольно усмехнулась.
   – Нет, хотя я удивляюсь, как наш гид об этом не подума­ла. Ты бы только слышал, как он ее отчитывал, когда узнал* что надо дополнительно платить за право фотографировать в Долине царей. – Она поежилась при воспоминании.
   – Господи, гид – женщина! – простонал Пит. – Тут уж он наверняка оттянулся.