– С радостью взял бы, знаю вашу семью, работящий народ, да места у меня нет.
   – В чем дело? – спросил сотник, подсаживаясь к столу и поглядывая на Григория.
   – В работники парень нанимается.
   – За лошадьми можешь ухаживать? Правишь хорошо дышловой запряжкой? – спросил сотник, мешая ложечкой в стакане.
   – Могу. Своих лошадей шесть штук держали.
   – Мне нужен кучер. Условия твои?
   – Я не дорого прошу…
   – В таком случае приходи завтра к отцу в имение. Знаешь, где имение Листницкого Николая Алексеевича?
   – Так точно, знаю.
   – Отсюда верст двенадцать. Приходи завтра с утра, договоришься там.
   Григорий потоптался на месте и, уже держась за дверную ручку, сказал:
   – Мне бы на-часок, ваше благородие, сказать вам…
   Сотник вышел следом за Григорием в полутемный коридор. Сквозь матовые стекла с террасы скупо сочился розовый свет.
   – В чем дело?.
   – Я не один… – Григорий густо покраснел. – Со мной баба. Может, и ей место какое выйдет?
   – Жена? – спросил сотник, улыбаясь, поднимая розовые от света брови.
   – Чужая жена…
   – Ах, вон как. Ну что ж, устроим и ее черной стряпухой. А муж ее где?
   – Тут, хуторной.
   – Ты что же, похитил у мужа жену?
   – Сама приблудилась.
   – Романтическая история. Ну хорошо, приходи завтра. Можешь быть свободен, братец.
   Григорий пришел в Ягодное – имение Листницких – часов в восемь утра. По большому двору, обнесенному кирпичной облупленной оградой, нескладно раскидались дворовые постройки: флигель под черепичной крышей, с черепичной цифрой посредине – 1910 год, людская, баня, конюшня, птичник и коровник, длинный амбар, каретник. Дом большой, старый, огороженный со стороны двора палисадником, ютился в саду. За домом серою стеною стояли оголенные тополя и вербы левады в коричневых шапках покинутых грачиных гнезд.
   Григория встретила за двором ватага крымских черных борзых. Старая хромая сука, со слезящимся старушечьим взглядом, первая обнюхала Григория, пошла следом, понурив сухую голову. В людской кухарка ругалась с молоденькой веснушчатой горничной. В табачном дыму, как в мешке, сидел у порога старый губатый человечина. Григория горничная провела в дом. В передней воняло псиной и неподсохшими звериными шкурами. На столе валялся чехол от двустволки и ягдташ с истрепанными зелеными шелковыми махрами.
   – Молодой барин зовет к себе. – Из боковых дверей выглянула горничная.
   Григорий опасливо оглядел свои грязные сапоги, шагнул в дверь.
   На кровати, стоявшей под окном, лежал сотник; на одеяле – коробка с гильзами и табаком. Начинив папиросу, сотник застегнул ворот белой сорочки, сказал:
   – Рано ты. Подожди, сейчас отец придет.
   Григорий стал у двери. Через минуту по скрипучему полу передней зашаркали чьи-то шаги. Густой низкий бас спросил в дверную щель:
   – Не спишь, Евгении?
   – Входите.
   Вошел старик в черных кавказских бурках. Григорий глянул на него сбоку, и первое, что ему кинулось в глаза, – это тонкий покривленный нос и белые, под носом желтые от курева, широкие полудуги усов. Старик был саженного роста, плечист и худ. На нем дрябло обвисал длинный верблюжьего сукна сюртук, воротник петлей охватывал коричневую, в морщинах, шею. Близко к переносице сидели выцветшие глаза.
   – Вот, папа, кучер, которого я вам рекомендую. Парень из хорошей семьи.
   – Чей это? – буркнул старик раскатом гудящего голоса.
   – Мелехова.
   – Которого Мелехова?
   – Пантелея Мелехова сын.
   – Прокофия знал, Пантелея тоже знаю. Хромой такой, из черкесов?
   – Так точно – хромой. – Григорий тянулся струною.
   Он помнил рассказы отца об отставном генерале Листницком – герое русско-турецкой войны.
   – Почему нанимаешься? – грохотало сверху.
   – Не живу с отцом, ваше превосходительство.
   – Какой же из тебя будет казак, ежели ты наймитом таскаешься? Отец, отделяя тебя, разве ничего не дал?
   – Так точно, ваше превосходительство, не дал.
   – Тогда другое дело. Ты с женой нанимаешься?
   Сотник резко скрипнул кроватью. Григорий повел глазами, увидел – сотник моргает, дергает головой.
   – Так точно, ваше превосходительство.
   – Безо всяких превосходительств. Не люблю! Цена восемь рублей в месяц.
   Это обоим. Жена будет стряпать на дворовых и сезонных рабочих. Согласен?
   – Так точно.
   – Чтоб были в имении завтра же. Займешь в людской ту половину, в которой жил прежний кучер.
   – Как ваша вчерашняя охота? – спросил сын у старика и опустил на коврик узкие ступни.
   – Выгнали из Гремячего лога лисовина, гнали до леса. Старый попался, обманул собак.
   – Казбек все хромает?
   – У него, как оказалось, вывих. Ты поскорей, Евгений, завтрак стынет.
   Старик повернулся к Григорию, щелкнул сухими, костлявыми пальцами.
   – Шагом – марш! Завтра к восьми часам чтобы был здесь.
   Григорий вышел за ворота. У заднего фасада амбара борзые грелись на подсохшей от снега земле. Старая сука со старушечьим взглядом затрусила к Григорию, обнюхала его сзади и провожала до первой балки, понуро опустив голову, ступая шаг в шаг. Потом вернулась.

XII

   Аксинья отстряпалась рано, загребла жар, закутала трубу и, перемыв посуду, выглянула в оконце, глядевшее на баз. Степан стоял возле слег, сложенных костром у плетня к мелеховскому базу. В уголке твердых губ его висела потухшая цигарка; он выбирал из костра подходящую соху. Левый угол сарая завалился, надо было поставить две прочные сохи и прикрыть оставшимся камышом.
   С утра на верхушках Аксиньиных скул – румянец, в молодом блеске глаза.
   Не укрылась перемена от Степана; завтракая, спросил:
   – Ты чего?
   – А чего я? – Аксинья вспыхнула.
   – Блестишь, будто постным маслом намазанная.
   – От печи жарко… в голову кинулось. – И, отвернувшись, глазами воровато шмыгнула в окно: не идет ли Мишки Кошевого сестра?
   Та пришла только перед сумерками. Вымученная ожиданием, Аксинья встрепенулась:
   – Ты ко мне, Машутка?
   – Выдь на-час.
   Степан перед осколком зеркала, вмазанного в выбеленную грудину печи, зачесывал чуб, гладил куцей расческой из бычачьего рога каштановые усы.
   Аксинья опасливо глянула в сторону мужа:
   – Ты, никак, куда-то собираешься?
   Степан ответил не сразу, положил расческу в карман шаровар, взял из печурки колоду карт и кисет.
   – К Аникушке пойду, посижу трошки.
   – И когда ты находишься? Искоренили карты: что ни ночь, то им игра. До кочетов просиживают.
   – Но, будя, слыхали.
   – Опять в очко будешь играть?
   – Отвяжись, Аксютка. Вон человек ждет, иди.
   Аксинья боком вышла в сенцы. У входа встретила ее улыбкой румяная, в засеве веснушек, Машутка.
   – Пришел ить Гришка.
   – Ну?
   – Пересказывал, чтоб, как затемнеет, шла к нам.
   Аксинья, хватая Машуткины руки, теснила ее к двери.
   – Тише, тише, любушка. Что ж он, Маша? Может, ишо чего велел сказать?
   – Гутарит, чтоб забрала свое, что унесешь.
   Аксинья, вся в огне и дрожи, вертела головой, поглядывая на двери, переступая с ноги на ногу.
   – Господи, как же я?.. А?.. Так-то скорочко… Ну, что я? Погоди, скажи ему, что я скоро… А где он меня перевстренет?
   – Заходи в хату.
   – Ох, нет!..
   – Ну, ничего, я скажу ему, он выйдет.
   Степан надел сюртук, тянулся к висячей лампе, прикуривая.
   – Чего она прибегала? – спросил между двумя затяжками.
   – Кто?
   – Да Машка Кошевых.
   – А, это она по своему делу… юбку просила скроить.
   Сдувая с цигарки черные хлопья пепла, Степан пошел к двери…
   – Ты ложись, не жди!
   – Ну-но.
   Аксинья припала к замороженному окну, опустилась перед лавкой на колени. По стежке, протоптанной к калитке, заскрипели шаги уходящего Степана. Ветром схватило искорку цигарки и донесло до окна. В оттаявший кружок стекла Аксинья на минуту увидела при свете пламенеющей цигарки полукруг придавившей хрящеватое ухо папахи, смуглую щеку.
   В большой шалевый платок лихорадочно кидала из сундука юбки, кофточки, полушалки – девичье свое приданое, – задыхаясь, с растерянными глазами, в последний раз прошлась по кухне и, загасив огонь, выбежала на крыльцо. Из мелеховского дома кто-то вышел на баз проведать скотину. Аксинья дождалась, пока заглохли шаги, накинула на дверной пробой цепку и, прижимая узел, побежала к Дону. Из-под пухового платка выбились пряди волос, щекотали щеки. Дошла задами до двора Кошевых – обессилела, с трудом переставляла зачугуневшие ноги. Григорий ждал ее у ворот. Принял узел и молча первым пошел в степь.
   За гумном Аксинья, замедляя шаги, тронула Григория за рукав:
   – Погоди чудок.
   – Чего годить? Месяц взойдет не скоро, надо поспешать.
   – Погоди, Гриша. – Аксинья, сгорбившись, стала.
   – Ты чего? – Григорий наклонился к ней.
   – Так… живот чтой-то. Чижелое нады подняла. – Облизывая спекшиеся губы, жмурясь от боли до огненных брызг в глазах, Аксинья схватилась за живот. Постояла немного, согнутая и жалкая, и, заправляя под платок пряди волос, тронулась.
   – Ну все, пойдем!
   – Ты и не спросишь, куда я тебя веду… Может, до первого яра, а там спихну? – улыбнулся в темноту Григорий.
   – Все одно уж мне. Доигралась. – Голос Аксиньи звякнул невеселым смехом…
   Степан в эту ночь вернулся, как всегда, в полночь. Зашел в конюшню, кинул в ясли наметанное конем под ноги сено, снял недоуздок и поднялся на крыльцо. «Должно, ушла на посиделки», – подумал, скидывая с пробоя цепку.
   Вошел в кухню, плотно притворил дверь, зажег спичку. Был он в выигрыше (играли на спички), оттого мирен и сонлив. Засветил огонь и, не догадываясь о причине, оглядел в беспорядке разбросанные по кухне вещи.
   Слегка удивленный, прошел в горницу. Темной пастью чернел раскрытый сундук, на полу лежала старенькая, забытая впопыхах женина кофтенка.
   Степан рванул с плеч полушубок, кинулся в кухню за огнем. Оглядел горницу – понял. Швырком кинул лампу, не отдавая себе ясного отчета в том, что делает, рванул со стены шашку, сжал эфес до черных отеков в пальцах, – подняв на конце шашки голубенькую, в палевых цветочках, позабытую Аксиньину кофтенку, подкинул ее кверху и на лету, коротким взмахом, разрубил пополам.
   Посеревший, дикий, в волчьей своей тоске, подкидывал к потолку голубенькие искромсанные шматочки; повизгивающая отточенная сталь разрубала их на лету.
   Потом, оборвав темляк, кинул шашку в угол, ушел в кухню и сел за стол.
   Избочив голову, долго гладил дрожащими железными пальцами невымытую крышку стола.

XIII

   Беда в одиночку сроду не ходит: утром, по недогляду Гетька, племенной бугай Мирона Григорьевича распорол рогом лучшей кобылице-матке шею. Гетько прибежал в курень белый, растерянный, била его трясучка.
   – Беда, хозяин! Бугай, шоб вин сдох, проклятый бугай…
   – Чего бугай? Ну? – встревожился Мирон Григорьевич.
   – Кобылу спортил… пырнул рогом… я кажу…
   Мирон Григорьевич раздетый выскочил на баз. Возле колодца Митька утюжил колом красного пятилетка-бугая. Тот, пригибая к земле морщинистый подгрудок, волоча его по снегу, крутил низко опущенной головой, далеко назад кидая ногою снег, рассевая вокруг спирально скрученного хвоста серебряную пыль. Он не бежал от побоев, лишь глухо взмыкивал, перебирал задними ногами, как перед прыжком.
   В горле его ширился, рос клокочущий рев. Митька бил его по морде, по бокам, в хрипе безобразной ругани, не обращая внимания на Михея, который тянул его сзади за ремень.
   – Отступись, Митрий!.. Христом-богом прошу!.. Забрухает он тебя!..
   Григорич, да чего ж ты глядишь?..
   Мирон Григорьевич бежал к колодцу. У плетня, понуро свесив голову, стояла кобылица. Запотевшие у кострецов впадины, черные и глубокие, ходили в дыханье, с шеи на снег и на круглые шишки грудных мускулов текла кровь.
   Мелкая дрожь волнила светло-гнедую шерсть на спине и боках, сотрясая пахи.
   Мирон Григорьевич забежал наперед. На шее, разваленной пополам, дымилась в розовом рана. Глубокий, хоть ладонь суй, длинный порез, обнаженное коленчатое горло в судороге дыханья. Мирон Григорьевич сжал в кулаке челку, потянул вверх опущенную голову кобылицы. Прямо в глаза хозяину направила она мерцающий фиолетовый зрачок, будто спросила: «Что же дальше?» И на немой вопрос крикнул Мирон Григорьевич:
   – Митька! Дубовую кору вели обдать. А ну, торопись!
   Гетько, сотрясая в беге треугольный на грязной шее кадык, побежал драть с дуба кору. Митька подошел к отцу, оглядываясь на кружившего по двору бугая. Красный, на талой белени снежища, колесил тот по двору, изрыгая прорвавшийся безостановочный рев.
   – Держи за чуб! – приказал Митьке отец. – Михей, беги за бечевкой!
   Скорей, морду побью!..
   Бархатную, в редком волосе, верхнюю губу кобылицы закрутили веревкой на закрутке, чтоб не чуяла боли. Подошел дед Гришака. Принесли в расписной чашке желудевого цвета отвар.
   – Остуди, – горяч, небось. Слышишь аль нет, Мирон?
   – Батя, идите в курени с богом! Простынете тута!
   – А я велю остудить. Загубить хочешь матку?
   Рану промыли. Мирон Григорьевич зяблыми пальцами вдевал в иглу-цыганку суровинку. Зашивал сам. Искусный лег на рану шов. Не успел Мирон Григорьевич отойти от колодца, из куреня прибежала Лукинична. Порожние сумки ее блеклых щек смяла тревога. Она отозвала мужа в сторону:
   – Наталья пришла, Григорич!.. Ах, боже-е ты мой!
   – Чего ишо?.. – взъерошился Мирон Григорьевич, бледнея конопинами белесого лица.
   – С Григорием… ушел зятек из дому! – Лукинична раскрылилась, как грач перед взлетом, хлопнув руками по подолу, прорвалась на визг:
   – Страмы на весь хутор!.. Кормилец, господи, что за напастина!.. Ах! Ох!
   Наталья в платке и куцей зимней кофтенке стояла посреди кухни. Две слезинки копились у переносицы, не падая. На щеках ее кирпичными плитами лежал румянец.
   – Ты чего заявилась? – напустился отец, влезая в кухню. – Муж побил? Не заладили?
   – Ушел он, – глотая сухмень рыдания, икнула Наталья и, мягко качнувшись, упала перед отцом на колени. – Батянюшка, пропала моя жизня!..
   Возьми меня оттель! Ушел Гришка с своей присухой!.. Одна я! Батянюшка, я как колесом перееханная!.. – часто залопотала Наталья, не договаривая концы слов, снизу моляще взглядывая в рыжую подпалину отцовской бороды.
   – Постой, а ну, погоди!..
   – Не из чего там жить! Заберите меня!.. – Наталья быстро переползла к сундуку и на ладони кинула дрогнувшую в плаче голову. Платок ее сбился на спину, гладко причесанные черные прямые волосы свисали на бледные уши.
   Плач в тяжелую минуту – что дождь в майскую засуху; мать прижала к впалому животу Натальину голову, причитая нескладное, бабье, глупое; а Мирон Григорьевич, распалясь – на крыльцо.
   – Запрягай в двое саней!.. В дышловые!..
   Петух, деловито топтавший у крыльца курицу, – испуганный громким зыком, прыгнул с нее и враскачку заковылял подальше от крыльца, к амбарам, квохча и негодуя.
   – Запрягай!.. – Мирон Григорьевич крушил сапогами резные балясины у крыльца и только тогда ушел в курень, оставив безобразно выщербленные перила, когда Гетько на рысях вывел из конюшни пару вороных, на ходу накидывая хомуты.
   За Натальиным имуществом поехали Митька с Гетьком. Украинец в рассеянности сшиб санями не успевшего убраться с дороги поросенка, думая про свое: «Мабуть, за цим дилом забудэ хозяин об кобыли?» И радовался, ослаблял вожжи.
   «Такий вредный чертяка, як раз забудэ!..» – настигала мысль, и Гетько, хмурясь, кривил губы.
   – Прыгай, чортобис!.. Ось я тоби! – и сосредоточенно норовил щелкнуть кнутом вороного под то самое место, где екала селезенка.

XIV

   Сотник Евгений Листницкий служил в лейб-гвардии Атаманском полку. На офицерских скачках разбился, переломил в предплечье левую руку. После лазарета взял отпуск и уехал в Ягодное к отцу на полтора месяца.
   Старый, давно овдовевший генерал жил в Ягодном одиноко. Жену он потерял в предместье Варшавы в восьмидесятых годах прошлого столетия. Стреляли в казачьего генерала, попали в генеральскую жену и кучера, изрешетили во многих местах коляску, но генерал уцелел. От жены остался двухлетний тогда Евгений. Вскоре после этого генерал подал в отставку, перебрался в Ягодное (земля его – четыре тысячи десятин, – нарезанная еще прадеду за участие в Отечественной войне 1812 года, находилась в Саратовской губернии) и зажил чернотелой, суровой жизнью.
   Подросшего Евгения отдал в кадетский корпус, сам занялся хозяйством: развел племенной скот, с императорского завода купил на племя рысистых производителей и, скрещивая их с лучшими матками из Англии и с донского Провальского завода, добился своей породы. Держал на своей казачьей паевой и купленной земле табуны, сеял – чужими руками – хлеб, зимой и осенью охотился с борзыми, изредка, запираясь в белом зале, пил неделями. Точила его злая желудочная болезнь, и по строжайшему запрету врачей не мог он глотать пережеванную пищу; жевал, вытягивал соки, а жевки выплевывал на серебряную тарелочку, которую сбоку, на вытянутых руках, постоянно держал молодой, из мужиков, лакей Вениамин.
   Был Вениамин придурковат, смугл, на круглой голове – не волосы, а черный плюш. Служил у пана Листницкого шесть лет. Вначале, когда припало стоять над генералом с серебряной тарелочкой, не мог без тошноты глядеть, как старик выплевывает серые, измочаленные зубами жевки, потом привык.
   В имении из дворни, кроме Вениамина, жили: кухарка Лукерья, одряхлевший конюх Сашка, пастух Тихон, поступивший на должность кучера Григорий и Аксинья. Рыхлая, рябая, толстозадая Лукерья, похожая на желтый ком невсхожего теста, с первого же дня отшила Аксинью от печи.
   – Стряпать будешь, когда рабочих на лето наймет пан, а сейчас я сама управлюсь.
   На обязанности Аксиньи лежало три раза в неделю мыть в доме полы, кормить гурты птицы и содержать птичий двор в чистоте. Она ретиво взялась за службу, всем стараясь угодить, не исключая и Лукерьи. Григорий большую часть времени проводил в просторной рубленой конюшне вместе с конюхом Сашкой. До сплошных седин дожил старик, но Сашкой так и остался. Никто не баловал его отчеством, а фамилии, наверное, не знал и сам старый Листницкий, у которого жил Сашка больше двадцати лет. В молодости Сашка кучеровал, но под исход жизни, теряя силу и зрение, перешел в конюхи.
   Низенький, весь в зеленой седине (на руках и то рос седой волос), с носом, расплюснутым еще в детстве ударом чекмаря, вечно улыбался он голубой детской улыбкой, мигая на окружающее простодушными, в красных складках, глазами. Портили его апостольское лицо нос курносый, с веселинкой, да изуродованная стекающим книзу шрамом нижняя губа. Под пьянку в солдатчину (родом Сашка был из богучарских москалей) вместо простой водки хватил он из косухи «царской водки»: огненная струйка и пришила ему нижнюю губу к подбородку. Там, где пролилась эта струйка, остался не зарастающий волосом розовый и веселый косой шрам, будто неведомый зверек лизнул Сашку в бороду, положив след тонюсенького напильчатого языка. Сашка часто баловался водкой, в такие минуты бродил по двору имения – сам хозяин, – шпаклюя ногами, становился против окон панской спальни и хитро крутил пальцем перед веселым своим носом.
   – Миколай Лексеич! А Миколай Лексеич! – звал он громко и строго.
   Старый пан, если был в эту минуту в спальне, подходил к окну.
   – Нажрался, пустяковая твоя душа? – гремел он из окна.
   Сашка поддергивал спадавшие портки, подмигивал, шельмовато улыбался.
   Улыбка вытанцовывалась у него наискось через все лицо: от прижмуренного левого глаза до розового шрама, стекавшего из правого угла рта. Поперечная была улыбка, но приятная.
   – Миколай Лексеич, ваше преподобие, я тебя зна-а-аю!.. – И Сашка, приплясывая, грозил торчмя поднятым, тонким и грязным пальцем.
   – Поди проспись, – примиряюще улыбался из окна пан, всей обкуренной пятерней закручивая нависшие усы.
   – Черт Сашку не ом-манет! – смеялся Сашка, подходя к палисаднику. – Миколай Лексеич, ты… как и я. Мы с тобой как рыба с водой. Рыба на дно, а мы… на гумно. Мы с тобой богатые, во!.. – Сашка, корячась, широко расплескивал руки. – Нас все знают, по всей Донской области. Мы… – голос Сашки становился печален и вкрадчив, – мы с тобой, ваше превосходительство, всем хороши, только вот носы у нас говенные!
   – Чем же? – любопытствовал пан, сизея от смеха и шевеля усами и подусниками.
   – Через водку, – отчеканивал Сашка, часто моргая и слизывая языком слюну, сползавшую по канальцу розового шрама. – Ты, Миколай Лексеич, не пей. А то вовзят пропадем мы с тобой! Проживем все дотла!..
   – Поди вот, похмелись.
   Пан кидал в окно двугривенный. Сашка ловил на лету, прятал за подкладку картуза.
   – Ну, прощай, генерал, – вздыхал он, уходя.
   – А лошадей-то поил? – заранее улыбаясь, спрашивал пан.
   – Черт паршивый! Ать сукин сын! – багровея, орал Сашка ломким голосом.
   Гнев трепал его лихорадкой. – Сашка чтоб лошадей забыл напоить? А? Умру – и то приползу по цебарке кринишной дать, а он, ать, придумал!.. Тоже!..
   Сашка уходил, облитый незаслуженной обидой, матерясь и грозя кулаками.
   Сходило ему все: и пьянка, и панибратское обращение с паном; оттого сходило, что был Сашка незаменимый конюх. Зиму и лето спал он в конюшне, в порожнем станке; никто лучше его не умел обращаться с лошадьми, был он и конюх и коновал: веснами в майском цветении рвал травы, выкапывал в степи, в суходолах и мокрых балках целебные корни. Высоко на стенках конюшни висели сушеные пучки разнолистной травы: яровик – от запала, змеиное око – от укуса гадюки, чернолист – от порчи ног, неприметная белая травка, растущая в левадах у корней верб, – от надрыва, и много других неведомых трав от разных лошадиных недугов и хвори.
   В конюшне, в станке, где спал Сашка, зиму и лето паутинной занавесью висел тонкий, липнущий к горлу аромат. На дощатой кровати лежало прикрытое попоной, сбитое камнем сено и весь провонявший конским потом Сашкин зипун.
   Пожитков, кроме зипуна и дубленого полушубка, у Сашки не было.
   Тихон, губатый, здоровенный и дурковатый казак, жил с Лукерьей, втихомолку беспричинно ревновал ее к Сашке. В месяц раз брал он Сашку за пуговицу просаленной рубахи и уводил на зады.
   – Дед, ты на мою бабу не заглядывайся!
   – Это как сказать… – Сашка многозначительно мигал.
   – Отступись, дед! – просил Тихон.
   – Я, дружок, рябых люблю. Мне шкалик не подноси, а рябую вынь да положь. Что ни дюжей ряба – дюжей нашего брата, шельма, любит.
   – В твои годы, дед, совестно и грех… Эх ты, а ишо лекарь, лошадей пользуешь, святое слово знаешь…
   – Я на все руки лекарь, – упорствовал Сашка.
   – Отступись, дед! Нельзя так-то.
   – Я, брат, эту Лукерью пристигну. Прощайся с ней, шельмой, отобью! Она – как пирог с изюмом. Только изюм-то повыковырянный, оттого будто ряба малость. Люблю таких!
   – На вот… а под ноги не попадайся, а то убью, – говорил Тихон, вздыхая и вытягивая из кисета медяки.
   Так каждый месяц.
   В сонной одури плесневела в Ягодном жизнь. Глухое, вдали от проезжих шляхов, лежало по суходолу имение, с осени глохла связь со станицей и хуторами. Зимой на бугор, упиравшийся в леваду выпуклым песчаным мысом, ночами выходили волчьи выводки, зимовавшие в Черном лесу, выли, пугая лошадей. Тихон шел в леваду стрелять из панской двустволки, а Лукерья, кутая дерюжкой толстый – что печной заслон – зад, замирала, ожидая выстрела, всматриваясь в темноту заплывшими в жирных рябых щеках глазками.
   В это время представлялся ей дурной, плешивый Тихон красивым и отчаянно храбрым молодцом, и, когда хлопала дверь в людской, впуская дымящийся пар и Тихона, она теснилась на кровати и, воркуя, сладко обнимала назябшего сожителя.
   Летом Ягодное допоздна гудело голосами рабочих. Сеял пан десятин сорок разного хлеба, рабочих нанимал убирать. Изредка летом наезжал в имение Евгений, ходил по саду и леваде, скучал. Утрами просиживал возле пруда с удочками. Был он невысок, полногруд. Носил чуб по-казачьи, зачесывая на правую сторону. Ловко обтягивал его офицерский сюртук.
   Григорий в первые дни, как только поселился в имении с Аксиньей, часто бывал у молодого хозяина. В людскую приходил Вениамин; склоняя плюшевую голову, улыбался:
   – Иди, Григорий, к молодому пану, велел позвать.
   Григорий входил, становился у притолоки. Евгений Николаевич, щеря редкие широкие зубы, указывал рукой на стул:
   – Садись.
   Григорий садился на краешек.
   – Как тебе нравятся наши лошади?
   – Добрые кони. Серый дюже хорош.
   – Ты его почаще проезжай. Смотри, наметом не гони.
   – Мне дед Сашка толковал.
   – А Крепыш как?
   – Это гнедой-то? Цены не уставлю. Копыто вот защербил, перековать надо.
   Молодой пан, щуря пронзительные серые глаза, спрашивал:
   – Тебе ведь в лагери в мае идти?
   – Так точно.
   – Я поговорю с атаманом, не пойдешь.
   – Покорнейше благодарю.
   Молчали. Сотник, расстегнув воротник мундира, поглаживал женски белую грудь.
   – Что ж, ты не боишься, что Аксиньин муж отнимет ее у тебя?
   – Он от нее отказался, не отнимет.
   – Кто тебе говорил?
   – Ездил в станицу за ухналями [ 16], видал хуторного одного. Гутарит, запил Степан втемную. «Мне, мол, Аксютка и за грош не нужна. Пущай, я себе похлеще сыщу».
   – Аксинья – красивая баба, – говорил сотник, задумчиво глядя повыше Григорьевых глаз, блудя улыбкой.