XIX

   Война и из Ягодного повыдергала людей. Ушли Вениамин и Тихон, после них стало еще глуше, тише, скучнее. Вместо Вениамина прислуживала старому генералу Аксинья; толстозадая, не худеющая Лукерья приняла на себя работу черной кухарки и птичницы. Дед Сашка совмещал обязанности конюха с охраной сада, лишь кучер был новый – степенный, престарелый казак Никитич.
   В этом году пан уменьшил посев, поставил на ремонт около двадцати лошадей; остались лишь рысистой породы, да тройка донских, обслуживавших нужды хозяйства. Пан время коротал на охоте, с Никитичем заезжали на дудаков и изредка баламутили округу охотой с борзыми.
   От Григория Аксинья нечасто получала коротенькие письма, извещавшие о том, что он пока жив-де и здоров, службу ломает. Крепился ли он или не хотел в письмах выказывать своей слабости, но ни разу не обронил он слова о том, что тяжело ему, скучно. Письма дышали холодком, будто писал он их по принуждению, лишь в последнем письме обмолвился фразой: «…все время в строю, и уж как будто и надоело воевать, возить за собой в переметных сумах смерть». В каждом письме он справлялся о дочери, просил писать о ней: «…пиши, как моя Танюшка растет и какая она собой стала? Недавно видал ее во сне большой и в красном платье».
   Аксинья с виду стойко переносила разлуку. Вся любовь ее к Гришке перекинулась на дочь, и особенно после того, как убедилась Аксинья в том, что подлинно от Гришки понесла она ребенка. Доказательства являла жизнь неопровержимые: темно-русые волосы девочки вывалялись, новые росли черные и курчавые; меняли цвет и глаза, чернея, удлиняясь в разрезе. С каждым днем девочка все разительнее запохаживалась на отца, даже улыбка отсвечивала мелеховским, Гришкиным, звероватым. Теперь без сомнения узнавала Аксинья в ребенке отца и от этого прикипала к нему жгучим чувством, – не было уж так, как раньше, когда подходила она к люльке и отшатывалась, найдя в сонном личике девочки какой-нибудь отдаленный намек, беглое сходство с ненавистными линиями Степанова лица.
   Цедились дни, и после каждого оседала в душе Аксиньи терпкая горечь.
   Тревога за жизнь любимого сверлила мозг, не покидала ее днями, наведывалась и ночью, и тогда то, что копилось в душе, взнузданное до времени волей, – рвало плотины: ночь, всю дотла, билась Аксинья в немом крике, в слезах кусая руки, чтобы не разбудить ребенка, утишить крик и нравственную боль убить физической. В пеленки выплакивала излишки слез, думая в детской своей наивности: «Гришкино дите, он сердцем должен почуять, как тоскую об нем».
   После таких ночей вставала она, как избитая: ломило все тело, настойчиво, неутомимо стучали в висках серебряные молоточки, в опущенных, когда-то отрочески пухлых углах рта ложилась мужалая горесть. Старили Аксинью горючие ночи…
   В воскресенье как-то подала она пану завтрак и вышла на крыльцо. К воротам подошла женщина. Горели под белым платком такие страшно знакомые глаза… Женщина нажала щеколду и вошла во двор. Аксинья побледнела, угадав Наталью, медленно двинулась навстречу. Они сошлись на середине двора. На чириках Натальи лежал густой слой дорожной пыли. Она остановилась, безжизненно уронив большие рабочие руки, сапно дыша, пыталась и не могла выпрямить изуродованную шею; оттого казалось, что смотрит она куда-то в сторону.
   – Я к тебе, Аксинья… – сказала она, облизывая обветрившиеся губы сухим языком.
   Аксинья быстро оглядела окна дома и молча пошла в людскую, в свою половину. Наталья шла позади. Слух ее болезненно скоблило шорохом Аксиньиного платья.
   «От жары, должно быть, в ушах больно», – выцарапалась из вороха мыслей одна.
   Дверь, пропустив Наталью, притворила Аксинья. Притворив, стала посредине комнаты, сунула руки за белый передник. Игру вела она.
   – Ты чего пришла? – вкрадчиво, почти шепотом спросила она.
   – Мне бы напиться… – проговорила Наталья и обвела комнату тяжелым, негнущимся взглядом.
   Аксинья ждала. Наталья заговорила, трудно поднимая голос:
   – Ты отбила у меня мужа… Отдай мне Григория!.. Ты… мне жизню сломила… Видишь, я какая…
   – Мужа тебе? – Аксинья стиснула зубы, и слова – дождевые капли на камень – точились скупо. – Мужа тебе? У кого ты просишь? Зачем ты пришла?.. Поздно ты надумала выпрашивать!.. Поздно!..
   Качнувшись всем телом, Аксинья подошла вплотную, едко засмеялась.
   Она глумилась, вглядываясь в лицо врага. Вот она – законная брошенная жена – стоит перед ней приниженная, раздавленная горем; вот та, по милости которой исходила Аксинья слезами, расставаясь с Григорием, несла в сердце кровяную боль, и в то время, когда она, Аксинья, томилась в смертной тоске, вот эта ласкала Григория и, наверное, смеялась над нею, неудачливой оставленной любовницей.
   – И ты пришла просить, чтоб я его бросила? – задыхалась Аксинья. – Ах ты гадюка подколодная!.. Ты первая отняла у меня Гришку! Ты, а не я… Ты знала, что он жил со мной, зачем замуж шла? Я вернула свое, он мой. У меня дите от него, а ты…
   Она с бурной ненавистью глядела в глаза Натальи и, беспорядочно взмахивая руками, сыпала перекипевший шлак слов:
   – Мой Гришка – и никому не отдам!.. Мой! Мой! Слышишь ты? Мой!..
   Ступай, сука бессовестная, ты ему не жена. Ты у дитя отца хочешь взять?
   Ого! чего ж ты раньше не шла? Ну, чего не шла?
   Наталья боком подошла к лавке и села, роняя голову на руки, ладонями закрывая лицо.
   – Ты своего мужа бросила… Не шуми так…
   – Кроме Гришки, нету у меня мужа. Никого нету во всем свете!..
   Аксинья, чувствуя, как мечется в ней безысходная злоба, глядела на прядь прямых черных волос, упавших из-под платка на руку Натальи.
   – Ты-то нужна ему? Глянь, шею-то у тебя покривило! И ты думаешь, он позавидует на тебя? Здоровую бросил, а на калеку позавидует? Не видать тебе Гришки! Вот мой сказ! Ступай!
   Аксинья лютовала, защищая свое гнездо, за все прежнее разила теперь.
   Она видела, что Наталья, несмотря на слегка покривленную шею, так же хороша, как и раньше, – щеки ее и рот свежи, не измяты временем, а у нее, Аксиньи, не по вине ли этой Натальи раньше времени сплелась под глазами паутинка морщин?
   – Ты думаешь, я надеялась, что выпрошу? – Наталья подняла пьяные от муки глаза.
   – Зачем же ты шла? – дыхом спросила Аксинья.
   – Тоска меня пихнула.
   Разбуженная голосами, проснулась на кровати и заплакала, приподнимаясь, Аксиньина дочь. Мать взяла ребенка на руки, села, отвернувшись к окну. Вся содрогаясь, Наталья глядела на ребенка. Сухая спазма захлестнула ей горло.
   На нее с осмысленным любопытством глядели с лица ребенка глаза Григория.
   Она вышла на крыльцо, рыдая и качаясь. Провожать ее Аксинья не пошла.
   Спустя минуту вошел дед Сашка.
   – Что это за баба была? – спросил он, видимо догадываясь.
   – Так, хуторная одна.
   Наталья отошла от имения версты три, прилегла под кустом дикого терна.
   Лежала, ни о чем не думая, раздавленная неизъяснимой тоской… Перед глазами ее неотступно маячили на лице ребенка угрюмоватые черные глаза Григория.

XX

   Ярко, до слепящей боли, вспомнилась Григорию та ночь. Он очнулся перед рассветом, повел руками, натыкаясь на колючее жнивье, и застонал от садной боли, заполнившей голову. С усилием приподнял руку, дотянул ее до лба, щупая черствый, свалявшийся в загустелой крови чуб. Тронул мякотную рану пальцем, будто горячий уголь прислонил. Заскрипел протяжно зубами и лег на спину. Над ним на дереве стеклянным звоном тоскливо шелестели опаленные ранним заморозком листья. Черные контуры ветвей отчетливо вырисовывались на густо-синем фоне неба, сквозь них светлели звезды. Григорий смотрел, не мигая, широко открытыми глазами; ему казалось, это – не звезды, а полные голубовато-желтые неведомые плоды висят на черенках листьев.
   Осознав случившееся с ним, чувствуя неотвратимо подступающий ужас, он полз на четвереньках, скрипя зубами. Боль играла с ним, валила его навзничь… Ему казалось, что ползет он неизмеримо долго; насилуя себя, оглянулся – шагах в пятидесяти чернело дерево, под которым холодел он в беспамятстве. Один раз он перелез через труп убитого, опираясь локтями о ввалившийся жесткий его живот. От потери крови мутила тошнота, и он плакал, как ребенок, грыз пресную в росе траву, чтобы не потерять сознание. Возле опрокинутого зарядного ящика встал, долго стоял, качаясь, потом пошел. К нему прибыли силы, шагал тверже и уже в состоянии был угадывать направление на восток: путеводила Большая Медведица.
   У опушки леса его остановило глухое предупреждение:
   – Не подходи, застрелю!
   Щелкнул револьверный барабан. Григорий вгляделся по направлению звука: у сосны полулежал человек.
   – Ты кто такой? – спросил Григорий, прислушиваясь к собственному голосу, как к чужому.
   – Русский? Бог мой!.. Иди! – Человек у сосны сполз на землю.
   Григорий подошел.
   – Нагнись.
   – Не могу.
   – Почему?
   – Упаду и не встану, в голову меня скобленуло…
   – Ты какой части?
   – Двенадцатого Донского полка.
   – Помоги мне, казак…
   – Упаду я, ваше благородие (Григорий разглядел на шинели офицерские погоны).
   – Руку хоть дай.
   Григорий помог офицеру подняться. Они пошли. Но с каждым шагом все тяжелее обвисал на руке Григория раненый офицер. Поднимаясь из лощинки, он цепко ухватил Григория за рукав гимнастерки, сказал, редко клацая зубами:
   – Брось меня, казак… У меня ведь сквозная рана… в живот.
   Под пенсне его тусклее блестели глаза, и хрипло всасывал воздух раскрытый рот. Офицер потерял сознание. Григорий тащил его на себе, падая, поднимаясь и вновь падая. Два раза бросал свою ношу и оба раза возвращался, поднимал и брел, как в сонной яви.
   В одиннадцать часов утра их подобрала команда связи и доставила на перевязочный пункт.
   Через день Григорий тайком ушел с перевязочного пункта. Дорогой сорвал с головы повязку, шагал, облегченно помахивая бинтом с бархатно-рдяными пятнами.
   – Откуда ты? – несказанно удивился сотенный командир.
   – Вернулся в строй, ваше благородие.
   Выйдя от сотника, Григорий увидел взводного урядника.
   – Конь мой… Гнедой где?
   – Он, братуха, целый. Мы поймали его там же, как только проводили австрийцев. Ты-то как? Мы ить тебя царством небесным поминали.
   – Поспешили, – усмехнулся Григорий.
 
ВЫПИСКА ИЗ ПРИКАЗА
 
   За спасение жизни командира 9-го драгунского полка полковника Густава Грозберга казак 12-го Донского казачьего полка Мелехов Григорий производится в приказные и представляется к Георгиевскому кресту 4-й степени.
 
   Сотня постояла в городе Каменка-Струмилово двое суток, в ночь собиралась к выступлению. Григорий разыскал квартиру казаков своего взвода, пошел проведать коня.
   В сумах не оказалось пары белья, полотенца.
   – На глазах украли, Григорий, – виновато признался Кошевой Мишка, на попечении которого находился конь. – Пехоты нагнали в этот двор видимо-невидимо, пехота украла.
   – Черт с ними, пущай пользуются. Мне бы вот голову перевязать, бинт промок.
   – Возьми мое полотенце.
   В сарай, где происходил этот разговор, вошел Чубатый. Он протянул Григорию руку, словно между ними ничего и не было.
   – А, Мелехов! Ты живой, стуцырь?
   – Наполовинку.
   – Лоб-то в крове, утрись.
   – Утрусь, успею.
   – Дай гляну, как тебя примолвили.
   Чубатый силком нагнул голову Григория, хмыкнул носом.
   – На что давался волосья простригать? Ишь суродовали как!.. Доктора тебя выпользуют до черта, дай-ка я залечу.
   Не спрашивая согласия, он достал из пантронташа патрон, вывернул пулю и на черную ладонь высыпал порох.
   – Добудь, Михаиле, паутины.
   Кошевой концом шашки достал со сруба хлопчатый ком паутины, подал.
   Острием этой же шашки Чубатый вырыл комочек земли и, смешав его с паутиной и порохом, долго жевал. Густой массой он плотно замазал кровоточащую рану на голове Григория, улыбнулся:
   – Через трое суток сымет, как рукой. Вишь за тобой уход несу, а ты… было-к застрелил.
   – За уход спасибо, а убил бы тебя – одним грехом на душе меньше бы стало.
   – Какой ты простой, парень.
   – Какой уж есть. Что там на голове у меня?
   – В четверть зарубка. Это тебе на память.
   – Не забуду.
   – И хотел бы, да не забудешь; палаши австрийцы не точат, тупым тебя секанул, теперь на всю жизнь пухлый рубец будет.
   – Счастье твое, Григорий, наосклизь взяло, а то б зарыли в чужой земле, – улыбнулся Кошевой.
   – Куда же я фуражку дену?
   Григорий растерянно вертел в руках фуражку с разрубленным, окровяненным верхом.
   – Кинь, ее собаки съедят.
   – Ребята, хлебово принесли, налетай! – крикнули из дверей дома.
   Казаки вышли из сарая. Вслед Григорию, кося вывернутым глазом, заржал Гнедой.
   – Он об тебе скучал, Григорий! – Кошевой кивнул на коня. – Я диву дался: корм не жрет и так это потихоньку игогокает.
   – Я как лез оттуда, его все кликал, – отворачиваясь, глухо говорил Григорий, – думал – он не уйдет от меня, а поймать его трудно, не дается он чужим.
   – Верно, мы его насилу взяли. Арканом накинули.
   – Конь добрый, братов конь, Петра. – Григорий отворачивался, прятал растроганные глаза.
   Они вошли в дом. В передней комнате на полу, на снятом с кровати пружинном матрасе, храпел Егор Жарков. Неописуемый беспорядок молчаливо говорил о том, что хозяева бросили дом спешно. Осколки битой посуды, изорванные бумаги, книги, залитые медом клочки суконной материи, детские игрушки, старая обувь, рассыпанная мука – все это в ужасающем беспорядке валялось на полу, вопило о разгроме.
   Расчистив место, здесь же обедали Грошев Емельян и Прохор Зыков. У Зыкова при виде Григория выкатились телячье-ласковые глаза.
   – Гри-ишка! Откель ты взялся?
   – С того света.
   – Ты ему, сбегай, принеси щей. Чего глаза на лоб вылупил? – крикнул Чубатый.
   – Зараз. Кухня тут вот, в проулке.
   Прохор, прожевывая кусок, мотнулся во двор.
   На его место устало присел Григорий.
   – Я уже не помню, когда ел, – улыбнулся он виновато.
   По городу двигалась части 3-го корпуса. Узкие улицы забивались пехотой, прудились бесчисленными обозами, кавалерийскими частями, на перекрестках спирались заторы, сквозь закрытые двери проникал гул движения. Вскоре явился Прохор с котелком щей и торбой гречневой каши.
   – Кашу куда выпорожнить?
   – А вот кастрюля с ручкой. – Грошев подвинул от окна ночную посудину, не зная ее назначения.
   – Она воняет, кастрюля твоя. – Прохор сморщился.
   – Ничего. Вали кулем, после разберем.
   Прохор развернул торбу, густая добротная каша дымилась паром, по бокам ее янтарной каймой выступило масло. Ели с разговорцем. Слюнявя сальное пятно на своем линялом лампасе, Прохор рассказывал:
   – Тут рядом с нашим двором стоит батарея конногорного дивизиона, маштаков выкармливают. Ферверкер [ 26] ихний в газете читал, что союзники немцев, что называется, – вдрызг.
   – Не захватил ты, Мелехов, утром мы ить благодарность получили, – мурчал Чубатый, двигая набитым кашей ртом.
   – От кого?
   – Начальник дивизии генерал-лейтенант фон Дивид смотр нам делал и благодарность превозносил за то, что венгерских гусаров сбили и выручили свою батарею. Ить они пушки за малым не укатили. «Молодцы казаки, говорит, царь и отечество про вас не забудут».
   – Вот как!
   На улице сухо чмокнул выстрел, другой, раскатисто брызнула пулеметная дробь.
   – Вы-хо-ди-и! – гаркнули у ворот.
   Побросав ложки, казаки выскочили на двор. Над ними низко и плавно кружил аэроплан. Мощный рокот его звучал угрожающе.
   – Падай под плетни! Бомбы зараз начнет ссланивать, рядом ить батарея! – крикнул Чубатый.
   – Егорку разбудите! Убьет его на мягком матрасе!
   – Винтовки давай!
   Чубатый, тщательно целясь, стрелял прямо с крыльца.
   По улице бежали, зачем-то пригибаясь, солдаты. В соседнем дворе слышались лошадиный визг и резкая команда. Расстреляв обойму, Григорий глянул через забор: там суетились номера, закатывая орудия под навес сарая. Жмурясь от колючей синевы неба, Григорий глянул на рокочущую снижающуюся птицу; оттуда в этот миг стремительно сорвалось что-то и резко сверкнуло в полосе солнечного луча. Потрясающий грохот встряхнул домик и припавших к крыльцу казаков; на соседнем дворе предсмертным визгом захлебнулась лошадь. Острый серный запах гари принесло из-за забора.
   – Хоронись! – крикнул Чубатый, сбегая с крыльца.
   Григорий прыгнул за ним следом, упал под забором. Крыло аэроплана сверкнуло какой-то алюминиевой частью, он поворачивался, плавно занося хвост. С улицы стреляли пачками, грохали залпами, сеяли беспорядочной частухой выстрелов. Григорий только что вложил обойму, как еще более потрясающий взрыв швырнул его на сажень от забора. Глыба земли жмякнула ему в голову, запорошив глаза, придавила тяжестью…
   Его поднял на ноги Чубатый. Острая боль в левом глазу не давала Григорию возможности глядеть; с трудом раскрыв правый, увидел: половина дома разрушена; красным уродливым месивом лежали кирпичи, над ними курилась розовая пыль. Из-под исковерканного крыльца полз на руках Егор Жарков. Все лицо его – сплошной крик, по щекам из вывалившихся глаз – кровяные слезы. Он полз, вобрав голову в плечи, кричал будто не разжимая трупно почерневших губ:
   – А-и-и-и-и! А-и-и-и! А-и-и-и-и!..
   За ним на тоненьком лоскутке кожи, на опаленной штанине поперек волочилась оторванная у бедра нога, второй не было. Он полз, медленно переставляя руки, тонкий, почти детский стенящий крик сверлился изо рта.
   Он оборвал крик и лег боком, плотно прижимая лицо к неласковой, сырой, загаженной конским пометом и осколками кирпича земле. К нему никто не подходил.
   – Берите ж его! – крикнул Григорий, не отрывая ладони от левого глаза.
   Во двор набежали пехотинцы, возле ворот остановилась двуколка телефонистов.
   – Езжай, что стали! – крикнул на них скакавший мимо офицер. – Эка звери, хамье!..
   Откуда-то пришлепали старик в черном длинном сюртуке и две женщины.
   Толпа окружила Жаркова. Протиснувшись, Григорий увидел, что тот еще дышит, всхлипывая и крупно дрожа. На мертвенно пожелтевшем лбу его выступил ядреный зернистый пот.
   – Берите! Что же вы… люди вы али черти?
   – Чего лаешься? – огрызнулся высокий пехотинец. – Берите, берите, а куда брать-то? Видишь, доходит.
   – Обое ноги оторвало.
   – Кровишши-то!..
   – Санитары где?
   – Какие уж тут санитары…
   – А он ишо в памяти.
   Чубатый сзади тронул плечо Григория; тот оглянулся.
   – Не вороши его, – сказал Чубатый шепотом, – зайди с этой стороны, глянь.
   Он перешел на другую сторону, не выпуская из пальцев рукава Григорьевой гимнастерки, растолкал ближних. Григорий глянул и, сгорбившись, пошел в ворота. Под животом Жаркова дымились, отливая нежно-розовым и голубым, выпущенные кишки. Конец этого перевитого клубка был вывалян в песке и помете, шевелился, увеличиваясь в объеме. Рука умирающего лежала боком, будто сгребая…
   – Накройте ему лицо, – предложил кто-то.
   Жарков вдруг оперся на руки и, закинув голову так, что затылок бился меж скрюченных лопаток, крикнул хрипатым нечеловеческим голосом:
   – Братцы, предайте смерти! Братцы!.. Братцы!.. Что ж вы гляди-те-е?..
   Аха-ха-а-а-а-а!.. Братцы… предайте смерти!..

XXI

   Вагон мягко покачивает, перестук колес убаюкивающе сонлив, от фонаря до половины лавки желтая вязь света. Так хорошо вытянуться во весь рост и лежать разутым, дав волю ногам, две недели парившимся в сапогах, не чувствовать за собой никаких обязанностей, знать, что жизни твоей не грозит опасность и смерть так далека. Особенно приятно вслушиваться в разнобоистый говор колес: ведь с каждым оборотом, с каждым рывком паровоза – все дальше фронт. И Григорий лежал, вслушиваясь, шевеля пальцами босых ног, всем телом радуясь свежему, только нынче надетому белью. Он испытывал такое ощущение, будто скинул с себя грязную оболочку и входил в иную жизнь незапятнанно чистым.
   Тихую, умиротворенную радость нарушала боль, звеневшая в левом глазу.
   Она временами затихала и внезапно возвращалась, жгла глаз огнем, выжимала пол повязкой невольные слезы. В госпитале, в Каменке-Струмилове молоденький еврей-врач осмотрел Григорию глаз, что-то написал на клочке бумаги.
   – Вас придется отправить в тыл. С глазом серьезная неприятность.
   – Кривой буду?
   – Ну, что вы, – ласково улыбнулся доктор, уловив в вопросе неприкрытый испуг, – необходимо лечение, быть может, придется сделать операцию. Мы вас отправим в глубокий тыл, в Петроград, например, или в Москву.
   – Спасибочка.
   – Вы не трусьте, глаз будет цел. – Доктор похлопал его по плечу и, сунув в руки клочок бумаги, легонько вытолкал Григория в коридор.
   Засучивал рукава, готовясь к операции.
   После долгих мытарств Григорий попал в санитарный поезд. Сутки лежал, наслаждаясь покоем. Старенький мелкорослый паровозишко, напрягаясь из последних сил, тянул многовагонный состав. Близилась Москва.
   Приехали ночью. Тяжелораненых выносили на носилках; те, кто мог ходить без посторонней помощи, вышли после записи на перрон. Врач, сопровождавший поезд, вызвав по списку Григория и указывая сестре милосердия на него, сказал:
   – Глазная лечебница доктора Снегирева! Колпачный переулок.
   – Ваши пожитки с вами? – спросила сестра.
   – Какие у казака пожитки? Сумка вот да шинель.
   – Пойдемте.
   Она пошла, поправляя под наколкой прическу, шурша платьем. Неуверенно шагая, Григорий направился за ней. Поехали на извозчике. Гул большого засыпающего города, звонки трамваев, голубой переливчатый блеск электричества подействовали на Григория подавляюще. Он сидел, откинувшись на спинку пролетки, жадно осматривая многолюдные, несмотря на ночь, улицы, и так странно было ему ощущать рядом с собой волнующее тепло женского тела. В Москве чувствовалась осень: на деревьях бульваров при свете фонарей блеклой желтизной отсвечивали листья, ночь дышала знобкой прохладой, мокро лоснились плиты тротуаров, и звезды на погожем небосклоне были ярки и холодны по-осеннему. Из центра выехали в безлюдный проулок.
   Цокали по камням копыта, качался на высоких козлах извозчик, принаряженный в синий, наподобие поповского армяк; махал на вислоухую клячу концами вожжей. Где-то на окраинах трубили паровозы. «Может, какой в Донщину сейчас пойдет?» – подумал Григорий и поник под частыми уколами тоски.
   – Вы не дремлете? – спросила сестра.
   – Нет.
   – Скоро приедем.
   – Чего изволите? – Извозчик повернулся.
   – Погоняй!
   За железной тесьмой ограды маслено блеснула вода пруда, мелькнули перильчатые мостки с привязанной к ним лодкой. Повеяло сыростью.
   «Воду и то в неволю взяли, за железной решеткой, а Дон…» – неясно думал Григорий. Под резиновыми шинами пролетки зашуршали листья.
   Около трехэтажного дома извозчик остановился. Поправляя шинель, Григорий соскочил.
   – Дайте мне руку. – Сестра нагнулась.
   Григорий забрал в ладонь ее мягкую маленькую ручку, помог сойти.
   – Потом солдатским от вас разит, – тихонько засмеялась прифранченная сестра и, подойдя к подъезду, позвонила.
   – Вам бы, сестрица, там побывать, от вас, может, и ишо чем-нибудь завоняло, – с тихой злобой сказал Григорий.
   Дверь отворил швейцар. По нарядной с золочеными перилами лестнице поднялись на второй этаж; сестра позвонила еще раз. Их впустила женщина в белом халате. Григорий присел у круглого столика, сестра что-то вполголоса говорила женщине в белом, та записывала.
   Из дверей палат, расположенных по обе стороны длинного неширокого коридора, выглядывали головы в разноцветных очках.
   – Снимайте шинель, – предложила женщина в халате.
   Служитель, тоже в белом, принял из рук Григория шинель, повел его в ванную.
   – Снимайте все с себя.
   – Зачем?
   – Вымыться надо.
   Пока Григорий раздевался и, пораженный, рассматривал помещение и матовые стекла окон, служитель наполнил ванну водой, смерил температуру, предложил садиться.
   – Корыто-то не по мне… – конфузился Григорий, занося смугло-черную волосатую ногу.
   Прислуживающий помог ему тщательно вымыться, подал простыню, белье, ночные туфли и серый с поясом халат.
   – А моя одежа? – удивился Григорий.
   – Будете ходить в этом. Вашу одежду вернут вам тогда, когда будете выписываться из больницы.
   В передней, проходя мимо большого стенного зеркала, Григорий не узнал себя: высокий, чернолицый, остроскулый, с плитами жаркого румянца на щеках, в халате, с повязкой, въедавшейся в шапку черных волос, он отдаленно лишь походил на того, прежнего, Григория. У него отросли усы, курчавилась пушистая бородка.
   «Помолодел я за это время», – криво усмехнулся Григорий.
   – Шестая палата, третья дверь направо, – указал служитель.
   Священник в халате и синих очках при входе Григория в большую белую комнату привстал.
   – Новый сосед? Очень приятно, не так скучно будет. Я из Зарайска, – общительно заявил он, придвигая Григорию стул.
   Спустя несколько минут вошла полная фельдшерица с большим некрасивым лицом.
   – Мелехов, пойдемте, посмотрим ваш глаз, – сказала она низким грудным голосом и посторонилась, пропуская Григория в коридор.