Многие из находившихся на улице, слегка переусердствовав в подготовке к развлечениям в пивных и трактирах, попадавшихся им по пути, были уже слегка подвыпившими и передвигались нетвердой походкой. Они, а также люди, вышедшие на улицу без костюма или маски, и несколько негров, находившихся на улице, стали мишенями для мальчишек, которые, следуя давней традиции, забрасывали их маленькими бумажными пакетиками с мукой, которые взрывались, попав в цель. Некоторые из мальчишек даже швыряли свои пакетики вверх, на галереи, после чего тут же убегали. Мука, стряхиваемая с костюмов и сметаемая с полов галерей, облачком висела в воздухе, медленно опускаясь вниз и покрывая улицы подобно снегу.
   Муррей, который прибыл к чаю, также стал мишенью для уличных мальчишек. Его новый шелковый цилиндр был сбит с головы точным попаданием мешочка с мукой, когда он был уже буквально в нескольких шагах от двери в дом мадам Розы. Мука также осыпала его лицо и плечо, и когда он входил в салон, он все еще вытирал лицо платком и отряхивал рукав.
   Аня ушла с галереи. Ей казалось, что она не может проникнуться духом веселья, характерного для этого дня, и кроме того, когда на их сторону улицы упала тень, она почувствовала, что замерзла. В жаровне, которая стояла в салоне, тлели угли, и она, свернувшись в кресле перед жаровней, взяла книгу, которую читала мадам Роза, а затем оставила в кресле. Вскоре в комнату вошла Селестина и отправилась к себе в спальню надевать карнавальный костюм к вечеру, а Аня все еще продолжала читать.
   Она в десятый раз повторяла себе, что ей уже тоже пора идти и готовиться к карнавалу, когда в комнату вошел Муррей. Она отложила книгу и грациозно поднялась, чтобы поздороваться с ним. Увидев на нем муку, она настояла на том, чтобы он снял свой сюртук и вместе с цилиндром отдал его горничной, чтобы та их почистила. В то же время она попросила девушку сообщить Селестине, что ее жених прибыл.
   – Ты очень заботлива, – сказал Муррей, напрасно пытаясь расправить складки на рукавах рубашки, которые образовались под сюртуком. Казалось, он чувствовал себя немного неловко, что было неудивительно. Джентльмен очень редко появлялся, если это вообще случалось, в рубашке перед дамой, которая не была ближайшим членом его семьи. С внезапной болью она вспомнила, что подобные угрызения совести не терзали Равеля.
   – Вовсе нет, – сказала она.
   – Ты также являешься, если я могу так выразиться, совершенно необыкновенной женщиной.
   Аня настороженно посмотрела на него. Женщиной, не леди. Нарочно ли он употребил это слово? Может быть, она всего лишь вообразила себе это, или в его тоне действительно прозвучала фамильярность большая, чем мог бы позволить себе будущий муж ее сестры? С момента своего возвращения она ожидала услышать что-нибудь в этом роде, хотя и не с этой стороны. Было ясно, что далеко не все поверят той истории, которая была придумана в качестве защиты, но она ожидала больше лояльности, или может быть, большей хитрости в сокрытии правды от жениха своей сестры.
   – Понятия не имею, почему ты так считаешь, – сказала Аня тоном, который делал невозможным дальнейший разговор на эту тему. – Мадам Роза и Гаспар на балконе, ты можешь присоединиться к ним, если хочешь.
   – Я предпочитаю подождать здесь свой сюртук, если ты, конечно, не хочешь остаться одна.
   Что она могла ответить? Она вернулась к своему креслу и села.
   – Нет, нет, прошу, садись.
   Он сел на кушетку, которая стояла возле жаровни под прямым углом к ее креслу, и расслабленно откинулся назад.
   – Я так понимаю, что именно тебя я должен благодарить за то, что моя дуэль с Дюральдом не состоялась.
   – Кто тебе это сказал?
   Покачав головой, он быстро улыбнулся, так что на его щеках показались и тут же исчезли ямочки.
   – Два человека, которые скоро будут едины как один, не могут иметь секретов друг от друга; конечно, мне сказала Селестина. И кроме того, я был особо заинтересован в этом.
   – Да, полагаю, что так. В тот момент мне казалось, что… я поступаю правильно.
   – Я не думал, что ты так беспокоишься обо мне.
   Она пожала плечами как можно небрежнее.
   – По правде говоря, я не могу рационально относиться к дуэлям с тех пор, как… ну, с тех пор, как погиб Жан.
   – Понимаю.
   Понимал ли он ее? В его глазах, обращенных к ней, явно не было ничего больше, кроме теплоты. Она сказала:
   – Я просто не смогла бы вынести, если бы счастье Селестины было разрушено по такому ничтожному поводу.
   – Этот повод не был ничтожным для меня. Как бы то ни было, все позади. Но, поскольку ты находишься, так сказать, на нашей стороне, то я подумал, не могу ли я попросить тебя оказать мне любезность? Я не могу заставить мадам Розу серьезно обсудить наш предстоящий брак. Она улыбается, кивает, соглашается с тем, что ожидать тяжело, но всегда находит какие-нибудь причины для того, чтобы объявить, что выбранная нами дата не подходит. Не можешь ли ты заставить ее понять, что нам не терпится оказаться вместе?
   Она снова бросила взгляд на него, пытаясь услышать намек в его словах. Однако она не могла уловить его; он, без сомнения, существовал только в ее сознании. Аня печально улыбнулась ему.
   – Мадам Роза может быть весьма коварной, когда она этого хочет, я знаю, и ее почти невозможно уговорить. Тебе лучше приспособиться к ней, рано или поздно она уступит.
   Прежде чем Муррей смог что-либо ответить, с балкона в салон вошел Гаспар. Он поднял брови, увидев их вдвоем перед жаровней, но затем сделал шаг вперед, чтобы обменяться поклонами с Мурреем. Когда формальности остались позади, он озабоченно посмотрел вокруг.
   – Мадам Роза прислала меня за своей шалью. Она должна быть где-то здесь.
   Аня нашла шаль под креслом, куда та соскользнула со спинки. Она присела, чтобы поднять ее, а затем с шалью в руках повернулась туда, где в центре комнаты стоял друг ее мачехи. Отведя глаза в сторону, Гаспар взял шаль у нее из рук, встряхнул тяжелый шелк, отделанный по краям бахромой, и аккуратно сложил его, прежде чем повесить себе на руку.
   Без сомнения, в этот день его поведение по отношению к ней было совершенно непривычным. В ее присутствии он явно ощущал неловкость. Единственным объяснением, которое она смогла этому найти, было то, что он знал, что она увидела его на собрании в доме на Рэмпарт-стрит, и не совсем понимал, как ему теперь вести себя с ней.
   Аня, наблюдавшая за его движениями, была поражена тем, с какой непринужденностью он чувствует себя в салоне. Точно так же непринужденно он чувствовал себя в салоне у квартеронки. Это впечатление возникло у Ани не без причины. За исключением цвета салон мадам Розы, со всем его вкусом и утонченностью, был практически точным подобием того, который Аня видела этой ночью. Причину этого было нетрудно обнаружить. Гаспар руководил меблировкой обоих салонов, помогал выбирать материал для обивки стен и драпировок, мебель и безделушки. Его рука была так же заметна в салоне на Рэмпарт-стрит у квартеронки, как и в атом. Единственное различие состояло в том, что он оплатил обустройство первого. Следовательно, квартеронка была его любовницей, а не Равеля.
   Не Равеля.
   Гаспар отвернулся и вышел на балкон, а Аня продолжала как зачарованная смотреть ему вслед.
   – Что-то случилось? – спросил Муррей.
   – Нет, – ответила она, внезапно радостно улыбнувшись. – Нет.
   – Что могло случиться? – спросила Селестина, которая в этот момент вплыла в комнату в водовороте юбок и подала руку своему жениху. – Сегодня Марди Гра, и ты наконец-то здесь! Я думала, ты никогда не придешь!
   – Как я мог подвести такую очаровательную леди? – Муррей взял ее за руку и улыбнулся ей.
   В своем придворном платье эпохи Людовика XIV, сшитом из красно-коричневого панбархата и украшенном тесьмой и жемчугом, Селестина была великолепна, и она прекрасно это понимала.
   – Такая галантность! Я потрясена.
   Аня увидела, как сестра подмигнула Муррею, и ощутила внутри странную напряженность. Эти двое были так молоды, и их практически не затрагивали мрачные события вокруг них.
   Их беспокоило немногое. Их ухаживание будет развиваться медленно, шаг за шагом, и через год-два его кульминацией станет великолепное венчание в соборе, за которым последует ночь невинных, девственных открытий. У них будет свой небольшой дом на тихой улице в американской части города, затем появятся дети, и день за днем будет течь спокойная жизнь, состоящая из обычных удовольствий, дружбы и удовлетворения. Они могут никогда не испытать моментов изумительного восторга, но в то же время не испытают и глубочайшего отчаяния.
   – Но, послушай, где же твой костюм? – сказала Селестина Муррею. – Я думала, ты пойдешь с Аней и со мной на улицу.
   – Вы действительно хотите пойти? Это не место для леди. Недалеко отсюда я видел мальчишку, швырявшего тухлые яйца, и при мне двое хулиганов были арестованы за то, что приставали к женщине и пытались утащить ее в аллею рядом с площадью. Меня и самого обсыпали мукой прямо у вас на пороге.
   – Надо было надеть карнавальный костюм – тогда ты был бы в безопасности. А что касается Ани и меня, то у нас будешь ты, чтобы защищать нас. И Эмиль Жиро.
   – Эмиль? – спросил, нахмурившись, Муррей.
   – Ну же, не хмурься, – сказала Селестина, беря его под руку. – Ане тоже нужен мужчина, на руку которого она могла бы опереться в толпе.
   – Я не знала, что ты его пригласила, – сказала Аня с вопросительной ноткой в голосе.
   – Он прислал записку сегодня утром, – начала Селестина. Муррей проворчал:
   – Он сам себя пригласил, самодовольный парижский хлыщ.
   – Mon cher! – изумленно воскликнула Селестина.
   – Прости, – сказал Муррей, краснея, – просто он меня раздражает.
   – Я этого не знала. Может быть, нам следует послать ему записку, сказать ему, чтобы не приходил? – Селестина беспомощно посмотрела на Аню.
   Аня наклонила голову, прислушиваясь к звуку шагов на ступеньках.
   – Думаю, уже слишком поздно.
   Эмиль вошел в комнату с самодовольным видом, который в точности соответствовал его мушкетерскому костюму. Его черный парик был роскошным, усы лихо закручены, шляпа обильно украшена перьями, а отвороты перчаток расшиты драгоценными камнями. Он отвесил собравшимся глубокий поклон, отставив ногу на носок в сторону и положив руку на шпагу, тогда как шляпой в другой руке он в глубоком поклоне обметал полы, как предписывалось этикетом. Но шпага, на которой лежала его рука, была не игрушкой, а настоящим оружием.
   Селестина вышла вперед и сделала реверанс.
   – Клянусь, ты сегодня просто прекрасен! Мы вполне подходим друг другу, но что стало с той формой казака, которую, как мы с Аней слышали, ты заказывал? По правде говоря, я ожидала увидеть тебя сегодня отважным русским офицером.
   – Я проснулся сегодня утром и как-то не почувствовал себя русским, – сказал Эмиль, сделав рукой широкий жест.
   – Ты почувствовал себя д'Артаньяном?
   – По меньшей мере.
   – Наверное, мы должны быть благодарны, – сказал Муррей, натянуто улыбаясь, – что ты не почувствовал себя Адамом.
   Эмиль бросил на Муррея твердый взгляд, который задержался на рукавах его рубашки.
   – По крайней мере я не оделся клерком.
   На какое-то мгновение в комнате повисла тишина, напряжение в которой ощущалось так же отчетливо, как отчетливо был бы слышен звук случайно задетой струны. Селестина переводила взгляд с одного молодого человека на другого, сцепив руки перед собой, и в ее глазах была ясно видна смесь страха и возбуждения. Аня, перед глазами которой уже встала кошмарная картина еще одной дуэли, тут же решила принять удар на себя.
   – Муррей, несомненно, собирается выждать время, прежде чем поразить нас. Это очень досадно, так как он сначала увидит все наши наряды. Думаю, ему послужит уроком, если я тоже решу не переодеваться.
   – О Аня, нет, – огорченно и разочарованно пробормотала Селестина.
   – Ты совершенно права, конечно же, нет, – успокоила ее Аня. – Я выбрала костюм богини, и я с таким нетерпением хочу надеть его, что собираюсь пробыть божеством так долго, насколько это возможно. Но так как я еще не начала одеваться, у Муррея достаточно времени, чтобы вернуться к себе и переодеться.
   – Вряд ли имеет какое-то значение, переоденусь я или нет, – сказал он, раздраженно пожав плечами.
   – Конечно, имеет! – воскликнула Селестина.
   Эмиль сделал движение по направлению к ней, как будто хотел успокоить ее, но остановился, когда Аня взяла его за руку. Аня отрывисто сказала Муррею:
   – Ну же, это неподходящий день для споров. Ты можешь вообще не идти с нами, если не хочешь. Но если пойдешь, то решай скорее: пойдешь ли ты в костюме или нет?
   Отправляясь на бал неделю назад, Муррей охотно согласился надеть маскарадный костюм, но сейчас, когда внимание всех присутствующих сосредоточилось на его одежде, он ощутил в себе присущее американцам нежелание показаться смешным или забыть о действительности на достаточно долгое время, чтобы получить удовольствие от переодевания. А может быть, он завидовал способности Эмиля казаться естественным и даже выглядеть щегольски в новом облику.
   Эмиль не делал ничего, чтобы исправить ситуацию, может быть, из гордости, а может быть, из неспособности отступать. Он, скорее, стоял в положении «смирно», зажав шляпу под мышкой и положив руку на эфес шпаги, – до кончиков ногтей гордый собой и надменный мушкетер, стоически ожидающий окончания спора.
   Неожиданно Аню поразила мысль о том, что ни один из присутствующих молодых людей не похож на Жана. Несмотря на общие с ним черты каждый из них был своеобразным человеком. Она слишком многого ожидала от них, ожидала того, чего никогда не бывает в действительности, – сходства с образцом совершенства, который за прошедшие семь лет стал добрее, мягче и благороднее, чем вообще мог бы быть человек. Она пыталась воссоздать их любовную историю в той связи, которая возникла между американцем Мурреем Николсом и ее сестрой, и вложила в эту связь так много своего, что мысль о том, что Муррей может быть убит на дуэли, была для нее сродни перспективе снова потерять Жана. Возможно, она немного сошла с ума. Сейчас ей казалось, что это было именно так, потому что сейчас она поняла и приняла один непреложный факт: Жан мертв.
   Жан мертв, и она чувствовала эту потерю, как слабую сладкую боль, которую она никогда не сможет изгнать из своего сердца. Но она все же была жива. Возможно, Равель был прав: наверное, она хоронила себя, пытаясь спрятаться от себя за постоянной работой, культивируя образ, в котором сочетались черты жизни старой девы и ярость от того, что она не может оплакивать Жана вечно. Если это правда, то теперь все не так. Равель доказал ей, что она – женщина, которая дышит и живет, и она была благодарна ему если не за способ, которым он доказал ей это, то хотя бы за сам факт.
   Селестина снова принялась увещевать Муррея с выражением обиды на лице. Ее жених, казалось, готов был уступить ее напору, хотя на его лице все еще оставалась тревога. Эмиль, который вспомнил о такте, заметив огорчение Селестины, принялся внимательно изучать свои ногти.
   Внезапно с печальным раздражением Муррей согласился отправиться на поиски костюма, даже если это будет всего лишь «домино». Селестина, улыбаясь и приникнув к его руке, направилась вместе с ним к двери, чтобы проводить его. Казалось, опасность была предотвращена, и Аня со вздохом облегчения, извинившись, вышла из комнаты, бессердечно предоставив Эмилю быть свидетелем примирения влюбленных, в то время как она ушла, чтобы одеться к вечеру.
   Ее костюм был доставлен из магазина мадам Люссан аккуратно завернутым в папиросную бумагу. Анина горничная тщательно разгладила два больших куска материи – один из белого льна, а другой из мягкой легкой лиловой шерсти с серебряной ниткой и с пурпурной полосой по краю, – а затем повесила их в шкаф. Пока горничная доставала оба эти куска из шкафа и почтительно раскладывала их на кровати, Аня нырнула в ванну, которая уже ожидала ее. Она не стала задерживаться в ванной, так как не хотела опаздывать, поэтому через несколько минут горничная уже оборачивала вокруг нее белый льняной хитон. Аня посмотрела на себя с разных сторон в зеркало и нахмурилась. Хитон сидел на ней более чем неудовлетворительно. Проблема заключалась в ее белье. Хитон требовал мягких драпировок, которые были несовместимы с корсетом. Хитон также оставлял открытыми ее плечи и руки, и, таким образом, были видны короткие рукава лифчика. Единственным решением было убрать все, кроме панталон.
   Наконец она была готова. Хитон мягко очерчивал ее руки, плечи, округлые груди и спадал широкими естественными складками, которые на талии были перехвачены широким сетчатым поясом, сплетенным из серебряных нитей и завязанным серебряными шнурами, которые оканчивались пурпурными шелковыми кистями и свисали ниже колен. Для тепла она задрапировалась в шерстяной плащ-гиматий, который закрывал левую руку, а правую оставлял свободной. На ногах у нее были открытые спереди сандалии. Ее волосы вьющимися прядями свободно ниспадали на спину и были перехвачены на лбу кружевной полоской. Чтобы закрыть лицо, она приготовила серебряную полумаску.
   Струящиеся линии наряда придавали ей грациозность, и она чувствовала восхитительную свободу без стесняющего корсета. В то же время она испытывала сомнения по поводу появления на публике в подобном костюме. Ночные сорочки, которые носили большинство женщин, да и она сама, были если и не более скромными, то во всяком случае больше скрывали. Они по крайней мере не вызывали у нее чувства распутного осознания собственной полуобнаженности. Она подняла маску к глазам и попыталась улыбнуться. Ей показалось, что ее глаза заблестели через миндалевидные прорези в маске, а изгиб собственных губ показался особенно соблазнительным.
   Она резко отвернулась от зеркала. Это всего лишь костюм.
   На улицах будут десятки, если не сотни женщин, которые также не будут обременены корсетами, кринолинами и нижними юбками. На самом деле особенно сильный страх вызывало у нее не то, как другие посмотрят на нее, а то, какое влияние окажет этот костюм на нее саму. Она достаточно много узнала о своих чувственных потребностях, достаточно много для того, чтобы жить, балансируя на грани собственного покоя.
 
   Вскоре после этого они вчетвером, Селестина и Муррей, Аня и Эмиль, вышли из дома. На улицах было гораздо больше людей, чем днем, хотя экипажей стало меньше. Уличные фонари были зажжены раньше, чем обычно, и их желтый свет отражался в муке, которая толстым слоем покрывала тротуары и четкие следы которой вели к порогу каждого дома или лавки. То тут, то там виднелись на мостовой зеленые или розовые пятна, где под ногами гуляющих были раздавлены драже.
   Повсюду были яркие цвета, звуки, движения. В свете уличных фонарей стеклянные украшения блестели, блестки сверкали, а костюмы сияли ярчайшими оттенками. Две негритянские женщины, одетые, как маленькие девочки, с волосами, заплетенными в торчащие косички, и юбками, которые были чуть ниже колен, прошли по улице, хихикая, – в этот вечер все слои общества смешались. За ними прошел клоун, рядом с которым прыгала пара арлекинов. Мимо них протанцевала Саломея, которая держала на серебряном блюде исключительно реалистически вылепленную из гипса голову Иоанна Крестителя; сквозь воздушные летящие драпировки просвечивали ее обнаженные руки и ноги. На улицах были молочницы и пастушки, множество испанских сеньорит, достаточно русских сенаторов, чтобы заполнить форум, а также достаточно пиратов, чтобы сформировать целый флот. Мимо них в паланкине пронесли Клеопатру, а затем прошел твердым шагом Наполеон, одной рукой держа под руку Жозефину, а другую сунув за сюртук. На углу улицы пели трубадуры в камзолах и обтягивающих штанах с приколотыми на рукавах лентами, а перед ними лежала шляпа. Еще дальше человек-оркестр, неимоверно фальшивя, пытался выдать сокращенную версию «О, Сюзанна!», а на следующем углу моряк танцевал матросский танец под музыку гармоники-концертино.
   В воздухе витала пряная смесь запахов, долетавшая с лотков, на которых продавали арахис и конфеты-пралине, жареных креветок и устриц на хлебе с маслом, апельсины и букетики фиалок, обернутые в гофрированную бумагу. Кроме того, из открытых дверей ресторанов доносились ароматы моллюсков, кипящих в масле или в соусе, тушеной говядины, свиных рулетиков, которые поджаривались на вертелах в сочной, трескающейся от жара шкурке, печенья и хлеба, пекущегося в кирпичных печах. Сестры и сопровождавшие их мужчины отказались от обеда, чтобы вкусить от предлагаемого на улицах изобилия, и поэтому они, гуляя, купили по чашке густого, пряного супа из бамии и коричневые кружки пралине, густо пахнущие молоком, сахаром и орехами.
   Небольшая вспышка гнева, имевшая место между двумя молодыми людьми, была забыта, как будто бы ее вовсе не было. Они смеялись, разговаривали, указывали друг другу на костюмы, которые казались прекрасными, странными или гротескными, поддавшись общему возбуждению. Через несколько часов день закончится, и наступит великий пост с его покаянием. Заботы, которые на мгновение были отброшены прочь, снова вернутся к ним. Но сейчас для них существовало только наслаждение этим моментом и радость жизни. Это был побег из скучной рутины жизни, побег от долгов и обязательств, которые есть у каждого смертного. В этот небольшой отрезок времени ничто не имело значения, кроме смеха и веселья, а также возможностей, которые предоставляло принятие другого облика, и приключений, ожидавших за углом. Сейчас, в течение еще нескольких часов, которые им предстояли, был Марди Гра, и этого было достаточно.

ГЛАВА 15

   За спиной у них раздался стук копыт, и они были вынуждены отойти в сторону, чтобы пропустить кавалькаду бедуинов, которые в своих развевающихся одеждах проскакали мимо них на лошадях. Они были встречены громкими приветственными криками, отчасти потому, что в течение нескольких лет они были основной приметой этого праздника, а отчасти потому, что они на ходу бросали в толпу полные пригоршни конфет и драже. За ними следовал целый ряд других транспортных средств – от кабриолетов и экипажей до мебельных фургонов, которые ехали на большой скорости и были переполнены людьми. Одетые в маскарадные костюмы, они выглядывали из окон, висели на подножках или рискованно устроились на крышах экипажей. За ними бежала толпа уличных мальчишек, раскрасневшихся от бега и размахивающих руками, которые устраивали драку из-за каждой брошенной в толпу конфеты, а за мальчишками бежала свора дворняг с висящими ушами и хвостами и высунутыми языками.
   Муррей отошел в сторону от душа драже, который посыпался на них, а Эмиль умудрился поймать несколько штук и с большой церемонностью вручил их Ане и Селестине. Странно, но миндаль в молочно-сахарной глазури никогда не казался ей таким вкусным, как в день Марди Гра, и когда они пошли дальше, Аня с удовольствием грызла его.
   Впереди послышались звуки польки. Это трое бродячих негритянских музыкантов играли на банджо. Вокруг них собралась небольшая группка людей, и несколько пар уже кружились на носочках под чудесную музыку. Эмиль повернулся к Ане и, глубоко поклонившись, предложил ей свою руку. Она восхищенно рассмеялась, присела в ответ и с легким сердцем позволила вовлечь себя в шумный, веселый уличный танец. Бросив взгляд через плечо Эмиля, Аня заметила, как Селестина тоже подталкивает застенчивого Муррея на мостовую.
   Эмиль держал ее крепко, его движения были естественными и уверенными, следовать им было легко. Она чувствовала удовольствие от лежащих на ее талии рук Эмиля, от того, что она была частью ночного веселья, от того, что музыка подталкивала ее, поднимая настроение, как капля вина в крови. Прошло много лет с тех пор, как она в последний раз чувствовала себя так весело и беззаботно, и ей казалось, что она никогда еще не была настолько полна жизни, так восхитительно безрассудна.
   Музыка закончилась громким бренчанием. Развернувшись в последний раз, Аня и Эмиль остановились рядом с Селестиной и Мурреем. Сразу же за полькой начался более медленный вальс, и Эмиль тотчас повернулся к Селестине и с поклоном предложил ей руку. Девушка бросила взгляд на своего жениха. Муррей кивнул в знак согласия, хотя его улыбка и показалась натянутой. Селестина не стала колебаться, а тут же приняла руку Эмиля, отдавшись музыке и ночи с такой радостью, как это только что сделала Аня. Аня, увидев это, улыбнулась тому воздействию, которое оказывало Марди Гра.
   – Потанцуем? – отрывисто спросил ее Муррей.
   Аня с удивлением обернулась к нему, так как ожидала, что он с облегчением отойдет на тротуар. Однако она притворно-официально присела в ответ и приняла его руку. Они двигались в безупречном вальсовом ритме, но, несмотря на это, чувствовалось, что Муррей не обладает креольской способностью чувствовать музыку: в его движениях ощущалось что-то механическое, как будто он когда-то выучился вальсировать, считая про себя до трех. Но, возможно, он просто думал о другом, так как через несколько секунд он сказал: