В веселом расположении духа Вильгельм был самым любезным, и остроумным собеседником; так и в этот раз он просто очаровал Гарольда своим обращением. Супруга его, Матильда, отличавшаяся красотой, образованием и честолюбием, старалась, в свою очередь, произвести на графа хорошее впечатление. Она обращалась к нему дружелюбно, как к брату, и просила посвятить ей все его свободное время.
   Пир оживился еще пением Тельефера: он очень искусно польстил и герцогу, и графу, выбрав сюжетом своей песни заключение союза между английским королем Этельстаном и Ролло, основателем нормандского государства, намекая в ней очень тонко на то, что было бы недурно возобновить этот союз между Вильгельмом и Эдуардом Исповедником.
   Гарольду очень нравилось, что все, начиная с герцога, относились к певцу с величайшим почетом, в то время как большинство саксонцев смотрело с большим презрением на художников, а английскому духовенству запрещалось предоставлять им приют в своих домах.
   Многому при дворе нормандского герцога удивлялся Гарольд: умеренности, которая так резко контрастировала с распущенностью саксонцев; учености духовенства, непринужденности и остроумию придворных. Поражало его и пристрастие герцога и герцогини к музыке, пению и наукам, которое разделялось окружающими. Ему сделалось грустно при сравнении невежественного английского двора с этим пышным двором; но он воодушевился при мысли о возможности поднять и свою родину до уровня, на котором находилась Нормандия.
   Дурное впечатление, произведенное на него советами Хакона, исчезло под влиянием дружелюбного обращения к нему присутствующих; последняя тень подозрительности, возникшая у него, исчезла, когда герцог начал шутливо извиняться за то, что так долго удерживал заложников Годвина.
   – Я сделал это с целью заставить тебя самого приехать за ними, граф Гарольд, – говорил он, смеясь. – Клянусь святой Валерией, что не отпущу тебя отсюда, пока моя дружба к тебе совершенно не изгладить из твоей памяти воспоминание о возмутительном оскорблении графа Понтьеского. Не кусай губы, Гарольд, а предоставь мне, твоему другу, отомстить за тебя: рано или поздно я найду предлог вступить с ним в борьбу, и тогда ты, конечно, поможешь моей мести... Как я рад случаю отблагодарить моего дорогого брата Эдуарда за радушный прием, оказанный мне! Если бы ты не приехал, то я навсегда остался бы у него в долгу, так как сам он никогда не удостоит меня своим посещением, а ты стоишь к нему... ближе всех остальных. Завтра мы отправимся в Руан, где в твою честь будут даны турниры... Клянусь святым Михаилом, что успокоюсь только тогда, когда увижу твое славное имя, написанным в списке моих избранных рыцарей! Однако уж поздно, а ты, вероятно, нуждаешься в отдыхе...
   С этими словами герцог повел Гарольд в спальню и даже снял с него мантию. При этом он как будто нечаянно провел своей рукой по руке графа.
   – Ого! – воскликнул он. – Да ведь ты обладаешь сильными мускулами! А хватит ли ее натянуть тетиву моего лука?
   – Кто же в силах натянуть тетиву Улисса? – спросил в свою очередь Гарольд, пристально глядя в глаза Вильгельму, который изменился в лице от этого тонкого намека на то, что он далеко не Ахилл, как воображал, а занимает в жизни скорее положение Улисса.

ГЛАВА 3

   После прибытия Вильгельма и Гарольда в Руан пиршества следовали за пиршествами, турниры – за турнирами, во всем были заметны старания герцога ослепить и очаровать Гарольда. Он действительно смотрел на все с удовольствием, но «ослепить» его было довольно трудно. Нормандские придворные, относившиеся презрительно к саксонцам, не могли нахвалиться его ловкостью в рыцарских состязаниях, красноречием, прекрасными манерами и умом.
   Пиры и турниры сменялись поездками по всем интересным городам и местечкам герцогства; разумеется, эти поездки совершались с величайшей пышностью и роскошью. Хронисты уверяют, будто Гарольд и герцог ездили тогда даже в Компьень, к французскому королю Филиппу.
   В конце концов, Гарольд вместе с шестью танами из его свиты был посвящен Вильгельмом в воинственное братство рыцарей. После этой церемонии, которая произошла по всем правилам рыцарского устава, Гарольд был приглашен к герцогине и ее дочерям. Одна из них, еще очень маленькая девочка, склонила Гарольда сказать ей комплимент. Матильда оставила свое вышивание и подозвала девочку к себе.
   – Мы вовсе не желали бы, чтобы ты так рано привыкала к комплиментам, на которые мужчины чрезвычайно щедры, но я скажу тебе, что этому гостю ты смело можешь верить, если он называет тебя прекрасной. Гордись его любезностью и помни о ней, когда ты со временем будешь выслушивать комплименты от людей менее достойных, чем граф Гарольд... Может быть, Бог изберет тебе в супруги такого же храброго и красивого мужчину, каков этот благородный лорд, Аделаида, – сказала она, кладя руку на черные локоны дочери.
   Девочка покраснела до ушей, но ответила со своеволием баловня, если только она не была подготовлена к подобному ответу:
   – Я не хочу другого супруга, кроме этого графа Гарольда, милая мама; если он не захочет жениться на Аделаиде, то она уйдет в монастырь.
   – Неразумная девочка, разве ты можешь навязываться женихам, – произнесла Матильда с веселой улыбкой, – а что ты ответишь ей на это предложение, Гарольд?
   – Что она через несколько лет убедится в своей ошибке, – сказал Гарольд, целуя лоб Аделаиды. – Ты, прелестная крошечка, еще не вырастешь, когда я буду уже седым стариком... И вздумал я тогда предложить тебе руку, то ты ответишь мне презрительной улыбкой.
   – О, нет! – возразила Матильда серьезно. – Выскородные невесты ищут не молодости, а славы, а ведь слава не стареет!
   Это замечание поразило Гарольда, подчеркнув, что он может попасть в ловушку, если не поостережется, и он поспешил ответить полушутливым тоном:
   – Очень рад, что ношу при себе талисман, который делает мое сердце более или менее нечувствительным ко всем прелестям, не исключая даже очарования вашего прекрасного двора.
   Матильда задумалась, в эту минуту внезапно вошел Вильгельм, и от внимания Гарольда не ускользнуло, что он обменялся с женой каким-то странным взглядом.
   – Мы не ревнивые люди! – сказал шутливо Вильгельм, увлекая за собою графа. – Но мы все-таки не привыкли оставлять своих жен наедине с такими прекрасными англичанами... Пойдем ко мне, Гарольд: мне надо переговорить с тобой о разных делах.
   В кабинет герцога Гарольд застал нескольких нормандских предводителей, громко разговаривавших о чем-то. Ему предложили осмотреть чертеж одной бретонской крепости, которую нормандцы хотели штурмовать. Так как графу предоставлялся удобный случай доказать Вильгельму, что и саксонцы не профаны в военном искусстве, к тому же было бы неловко уклониться от его просьбы, он усердно занялся этим планом и к утру заявил, что хочет участвовать в задуманном походе.
   Герцог с радостью принял его предложение. Нормандские хроники подчеркивают, что Гарольд и его таны проявили просто чудеса храбрости во время этого блистательного похода. Возле каэноского ущелья Гарольд спас целый отряд, который без его помощи погиб бы. Вильгельму пришлось убедиться, что Гарольд не уступит ему в ни храбрости, ни в знании военного искусства.
   Внешне эти два героя относились друг к другу по-братски, на самом деле оба считали себя соперниками. Гарольд уже заметил, что ошибся, полагая, что Вильгельм будет способствовать удовлетворению его честолюбия.
   Однажды во время короткого перемирия воины соревновались в метании стрел и борьбе друг с другом. Герцог и Гарольд любовались Тельефером, который отличался своей особенной ловкостью. Вдруг герцог обратился к Малье де-Гравилю и сказал ему:
   – Принеси мне мой лук! Ну, Гарольд, докажи, что ты можешь с ним справиться.
   Все столпились вокруг графа и герцога.
   – Прибей свою перчатку вот к тому дереву, Малье! – приказал Вильгельм, осматривая внимательно тетиву лука. Прошло несколько секунд: герцог натянул тетиву, и стрела вонзилась сквозь перчатку в дерево, которое задрожало от силы удара.
   – Признаюсь, что саксонцы не умеют владеть этим оружием, – сказал Гарольд, – потому я и не берусь следовать твоему примеру, герцог; но я хочу доказать, что у нас тоже есть средство парировать удары неприятеля и поражать его... Годри, принеси мой щит и датскую секиру!
   Когда Годри исполнил это распоряжение, Гарольд встал спиной к дереву.
   – Ну, благородный герцог, – произнес он с улыбкой, – возьми самое длинное свое копье и вели десяти стрелкам взять свои луки. Я же буду вращаться вокруг этого дерева, а вы можете целить в меня, сколько душе угодно.
   – Нет! – воскликнул Вильгельм. – Это было бы убийством.
   – Я просто подвергаюсь той же опасности, которая ежеминутно угрожает мне во время сражения, – ответил ему хладнокровно граф.
   Лицо Вильгельма вспыхнуло, и в нем вдруг проснулась страшная жажда крови.
   – Пусть будет, как он хочет! – сказал он, подозвав к себе знаком стрелков. – Смотрите, чтобы каждая брошенная стрела достигла своей цели: такое хвастовство можно унять, конечно, только кровопусканием, но берегите голову и сердце гордеца!
   Стрелки поклонились и заняли места. Гарольд действительно подвергался смертельной опасности: хотя спина его прикрывалась деревом, но щит мог закрыть только грудь и руки, а из-за его быстрого вращения нельзя было прицелиться так, чтобы только ранить, а не убить насмерть; но он смотрел на все совершенно спокойно.
   Пять стрел просвистели в одно время по воздуху, но Гарольд так искусно прикрывался щитом, что три из них отскочили назад, а две переломились надвое. Видя, что грудь Гарольда осталась открытой, когда он обивался от стрел, герцог бросил в него свое острое копье.
   – Берегись! – воскликнул Тельефер. Бдительный Гарольд не нуждался в этом предостережении: будто презирая летевшее в него копье, он двинулся вперед и одним взмахом секиры разрубил его пополам. Не успел Вильгельм вскрикнуть от злобы, как остальные стрелы раздробились о щит.
   – Я только отражал нападение, герцог, – проговорил спокойно Гарольд, приближаясь к противнику, – но моя секира умеет не только отражать, но и нападать. Прошу тебя приказать положить на этот камень, который кажется мне памятником древности, самый крепкий шлем и лучший работы панцирь, тогда ты увидишь, что мы можем нашими секирами отстоять свою родину.
   – Если ты разрубишь своей секирой тот шлем, который был на мне, когда от меня бежали франки со своим королем во главе, то я буду пенять на Цезаря, выдумавшего такое ужасное оружие, – проговорил герцог злобно, уходя в свою палатку. Он вскоре вернулся со шлемом и кольчугой. Оба эти доспеха были у нормандцев тяжелее, чем у датчан, которые сражались пешими и потому не могли носить на себе тяжести.
   Вильгельм сам положил принесенное на указанный Гарольдом камень. Гарольд тщательно осмотрел лезвие секиры. Она была так щедро разукрашена золотом, что трудно было считать ее боевой, но граф получил это оружие в наследство от Кнута Великого, который хоть и был небольшого роста, редкое исключение среди датчан, подменял силу проворством и превосходным оружием. Если эта секира могла прославиться в нежных руках Кнута, то тем гибельнее она должна была быть, когда ею владел мощный Гарольд. Он замахнулся ею с быстротой молнии, и она с треском разрубила пополам шлем; второй удар раздробил кольчугу и кусок камня. Зрители остолбенели от удивления, а Вильгельм побледнел, как мертвец. Он понял, что при всей своей силе должен уступить Гарольду первенство и что замечательная его способность притворяться не принесет ему уже дальнейшей пользы.
   – Есть ли во всем мире еще один человек, который мог бы совершить подобное чудо?! – воскликнул Брюс, предок знаменитого шотландца Брюса.
   – О, таких чудотворцев я оставил по крайней мере тысяч тридцать в Англии! – ответил Гарольд. – Я шалил только, а во время боя моя сила увеличивается в десять раз.
   Вильгельм скороговоркой похвалил искусство Гарольда, чтобы не показать, что понял этот ловкий намек, а Фиц-Осборн, де-Боген и другие громко изъявляли свой искренний восторг храброму графу.
   Герцог снова подозвал де-Гравиля и пошел с ним в палатку епископа Одо, который только в исключительных случаях принимал участие в сражении, но постоянно сопровождал Вильгельма в его походах для того, чтобы воодушевлять войско, и высказывал свое мнение в военном совете. Одо, несмотря на строгие нравы нормандцев, отличившийся не столько на полях Марса, сколько в пышных чертогах, был занят составлением письма к одной прекрасной особе в Руане, с которой ему было очень трудно расстаться, чтобы следовать за братом. Увидев герцога, который был чрезвычайно строг к подобным проделкам, он бросил письмо в ящик и сказал равнодушно:
   – Мне вздумалось написать маленький трактат о благочестии... Но что с тобой? Ты, кажется, чем-то сильно расстроен?
   – Одо, этот человек издевается надо мной! Я теперь в отчаянии! Одному Богу известно, сколько я потратил на эти пиры и поездки... Не вспомню уже о том, сколько у меня вытянул этот алчный граф Понтьеский... Все потрачено, все исчезло! – продолжал Вильгельм со вздохом. – Но саксонец так и остается саксонцем, несмотря на то, что нормандская сокровищница выручила его... Дурак же я буду, если выпущу его отсюда! Жаль, что ты не видел, как он разрубил пополам мой шлем и кольчугу, будто ломкие прутья... Душа моя наполнилась скорбью и мраком!
   Малье де-Гравиль коротко рассказал епископу о подвиге Гарольда.
   – Не понимаю, что же в этом особенного, о чем следовало бы тебе беспокоиться, – обратился епископ к брату, – чем сильнее вассал, тем сильнее и герцог... Ведь он непременно будет твоим...
   – Нет, в том-то и дело, что он никогда не будет моим! – перебил Вильгельм. – Матильда чуть-чуть не предложила ему напрямик мою прекрасную дочь в супруги, а я... Да ты сам знаешь, что я прибегал к всевозможным средствам, чтобы опутать его, но он ничем не обольщается, даже смутить его нельзя... Меня беспокоят не физическая его сила и неприступность, ум его приводит меня в отчаяние... А намеки, которые он мне делал сейчас, просто бесят меня... Но пусть бережется, не то я...
   – Смею я высказать свое мнение? – перебил де-Гравиль.
   – Говори, с Богом! – воскликнул герцог.
   – Я позволю себе заметить, что льва не укрощают ласковым обхождением, а угрозами и скрытой силой... В чистом поле он ничего не боится, смело поборется с самым сильным врагом, но, если запутать его в ловко расставленную сеть, то он поневоле смирится... Ты, герцог, только что сказал, что не выпустишь Гарольда отсюда...
   – Не пущу, клянусь святой Валерией!
   – Ну так ты должен сделать, чтобы он от кого-нибудь узнал, что или Гарольд покорится тебе или подвергнется вечному заточению... Пусть покажут ему, что из твоих подземных темниц не в состоянии вырваться ни один богатырь! Я знаю, что для саксонцев дороже всего свобода и что при одной мысли о заключении вся их храбрость исчезнет.
   – Я понял тебя, ты молодец! – произнес Одо.
   – Гм! – промычал герцог. – Опасаясь, чтобы он не узнал от Хакона и Вульфнота, на что я способен решиться, жалею, что я разлучил его с ними после первого их свидания.
   – Вульфнот совершенно превратился в нормандца, – заметил, улыбаясь, епископ. – Он вдобавок влюблен в одну из наших красавиц и едва ли думает о возвращении на родину; Хакон же наоборот наблюдателен и подозрителен.
   – Вот его и надо присоединить к Гарольду! – сказал де-Гравиль.
   – Судьба назначила мне роль вечного интригана, – простонал герцог в порыве откровенности, – я тем не менее люблю статного графа и от души желаю ему добра, поскольку это согласуется с моими претензиями на трон Эдуарда.
   – Разумеется, – подтвердил епископ.

ГЛАВА 4

   Вскоре после этого разговора лагерь был перенесен в Байе. Герцог не изменил своего общения с Гарольдом, но постоянно уклонялся от разговора, когда граф заявлял, что ему пора возвратиться в Англию, где ждут его важные государственные дела. Вообще он старался как можно меньше быть с ним наедине и поручал Одо и де-Гравилю развлекать его. Теперь Гарольда появились серьезные подозрения; де-Гравиль прожужжал ему уши неправоподобными рассказами о хитрости и бесчеловечности герцога, а Одо прямо высказал, что Гарольд не скоро вырвется из Нормандии:
   – Я уверен, что тебе хватит времени помочь мне изучить язык наших предков. Этот Байе – единственный город, в котором старинные нравы и обычаи сохранились во всей своей чистоте. Большинство населения говорит по-датски, и я был бы чрезвычайно обязан тебе, если б ты согласился давать мне уроки этого языка; я довольно понятливый ученик и в течение одного года усвоил бы его настолько, что мог бы читать датские проповеди.
   – Ты, должно быть, изволишь шутить, почтеннейший епископ, – произнес Гарольд серьезно, – тебе ведь хорошо известно, что я обязан уехать отсюда на следующей неделе.
   – Советую тебе, дорогой граф, не высказывать своего намерения герцогу, – предостерег Одо, смеясь, – ты и без того уже раздосадовал его своей неосторожностью, а ты мог убедиться, что он страшен в гневе.
   – Ты просто клевещешь на герцога, стараясь уверить меня в том, что он способен нанести своему доверчивому гостю какое-нибудь оскорбление! – воскликнул Гарольд с негодованием.
   – Он смотрит на тебя вовсе не как на гостя, а как на выкупленного пленника... Впрочем, не отчаивайся: нормандский двор ведь не понтьеская темница, а узы твои будут сплетены из цветов!
   Заметив, что Гарольд готов ответить дерзостью, де-Гравиль под каким-то предлогом отошел с ним в сторону и шепнул по-английски:
   – Ты напрасно так откровенничаешь с этим епископом, он передаст все твои слова Вильгельму, который действительно не любит шутить.
   – Вот уж не первый раз Одо намекает мне, что герцог может прибегнуть к насильственным мерам, да и ты тоже, конечно, с добрым намерением предостерегал меня и возбуждал мою подозрительность... Спрашиваю тебя прямо, как честного человека и благородного рыцаря, есть ли у тебя основание предполагать, что герцог намерен задержать меня у себя как пленника под тем или другим предлогом?
   Согласившись быть участником интриги, де-Гравиль утешал себя тем, что, посоветовав герцогу использовать прием запугивания Гарольда, он угождал и своему строгому повелителю и предостерегал на самом деле графа.
   – Граф Гарольд, честь моя повелевает мне ответить тебе откровенно: у меня есть основание думать, что Вильгельм задержит тебя до тех пор, пока он не убедится, что ты исполнишь некоторые его желания.
   – Ну, а если я настою на своем отъезде, не удовлетворив этих... желаний?
   – В таком случаев каждом замке есть такие же глубокие темницы, как у графа Понтьеского; но где же ты найдешь второго Вильгельма, который освободит тебя от этого Вильгельма?
   – В Англии есть король, могущественнее Вильгельма, и есть воины, не уступающие в храбрости нормандцам.
   – Герцог не принимает во внимание это обстоятельство: он знает, что, хотя король Эдуард и может, но, извини меня за излишнюю откровенность, едва ли из-за тебя стряхнет с себя свою привычную апатию. Не принял же он никаких решительных мер, чтобы освободить твоих родственников... Откуда ты знаешь, быть может, король, под влиянием некогда горячо любимого им Вильгельма, даже обрадуется, избавившись от тебя, как от весьма опасного подданного?... Верю, что английский народ чрезвычайно высоко ценит тебя, но когда с ним нет любимого вождя, который мог бы воодушевить его, то в народе нет единодушия, а без этого он бессилен. Герцог хорошо изучил Англию... Кроме того, он в родстве с твоим честолюбивым братом Тости, который не задумывается очернить тебя в глазах народа и поможет герцогу удержать тебя здесь, чтобы возвысится самому. Из всех английских вождей один Гурт стал бы печалится о тебе, наследники Альгара и Леофрика во вражде с тобой; если б ты расположил их заранее в свою пользу, то они могли бы заступиться за тебя или повлиять на короля и народ, чтобы выручить тебя... Как только тебя не будет в Англии, то там позже или раньше произойдут ссоры и распри, которые отвлекут всех от отсутствующего пленника, так как каждому своя рубашка ближе к телу... Видишь, я знаю характер твоих земляков и этим большею частью обязан Вильгельму – ему сообщается всякая новость из Англии.
   Гарольд молчал. Он только теперь осознавал, какой опасности подвергся, отправившись в Нормандию.
   – Все твои замечания полностью верны, – ответил граф, – исключая характеристику Гурта; ты напрасно смотришь на него, только как на моего вассала... Да будет тебе известно, что ему нужна только цель, чтобы во всех отношениях превзойти даже отца, а цель нашлась бы, когда он узнал, что мне нанесено оскорбление. Поверь, что он явился бы сюда с тремя сотнями кораблей, вооруженными не хуже тех, при помощи которых Нейстрия некогда была отнята у короля Карла. Эти корабли потребовали бы моего освобождения и добились бы его.
   – Предположим, что так, но Вильгельм, отрубивший одному из своих подданных руки и ноги за то, что этот несчастный как-то пошутил над его происхождением, способен выколоть глаза пленнику, а без глаз самая способная голова и самая твердая рука стоят немногого.
   Гарольд невольно вздрогнул, но скоро оправился и проговорил с улыбкой:
   – Мне кажется, что ты преувеличиваешь жестокость Вильгельма, ведь, даже предок его, Ролло, не творил таких ужасов... О каких же его желаниях говорил ты?
   – Ну, это уж сам должен угадать или узнать от герцога... Да, вот он, кстати, сам!
   К ним, действительно, приблизился в эту минуту герцог, отставший от компании, и, извинившись любезно перед Гарольдом за долгое отсутствие, поехал рядом с ним.
   – Кстати, – сказал он вскользь, – сегодня вечером у тебя будут гости, общество которых, как я думаю, для тебя будет приятнее моего, а именно – Хакон и Вульфнот. Я очень привязан к последнему; первый же слишком задумчив и годится скорее в отшельники, чем в воины... Да, я чуть не забыл рассказать тебе, что недавно у меня был гонец из Фландрии, который привез некоторые новости, интересные и для тебя: в Нортумбрии, графстве твоего брата Тости, происходят ужасные беспорядки; говорят, будто вассалы Тости выгоняют его и намерены избрать себе другого графа, кажется, одного из сыновей Альгара... Так ведь звали недавно умершего вождя? Это очень некрасивая история, тем более, что здоровье моего дорогого брата Эдуарда сильно пошатнулось... Да хранят его все святые!
   – Да, это неприятные новости, – проговорил Гарольд, – они, вероятно, послужат мне извинением, когда я буду настаивать на своем отъезде в самое ближайшее время. Я очень благодарен тебе за твое радушное гостеприимство и за то, что ты так великодушно помог мне вырваться из когтей твоего вассала. – Гарольд сделал ударение на этом слове. – Если б я вернул тебе ту сумму, которой ты выкупил меня, то оскорбил бы тебя, дорогой герцог, но я надеюсь, что твоя супруга и прелестные дети не откажутся принять от меня определенные дары... Впрочем, об этом поговорим потом, а теперь я попросил бы тебя одолжить мне один из твоих кораблей.
   – Ну, милый гость, мы еще успеем поговорить о твоем отъезде. Взгляни-ка лучше на этот замок, у вас, в Англии, не существует подобных зданий; ты только полюбуйся на его рвы и стены!
   – Грандиозное здание! Извини меня, если я настаиваю на...
   – Я повторяю, что в Англии нет подобных неприступных замков, – перебил герцог.
   – Но зато у нас есть Салисбурийская долина и Ньюмаркетская высота; это такие громадные крепости, в которых могут поместиться пятьдесят тысяч человек; щиты же наших воинов тверже всяких нормандских стен.
   – Может быть, – воскликнул Вильгельм, кусая губы. – Знаешь ли, что в этом замке нормандские герцоги обычно держат своих самых важных пленников... Ты же, мой благородный пленник, заключен в моем сердце, из которого нелегко вырваться, – добавил герцог шутливо. Взоры беседовавших встретились: взгляд Вильгельма был мрачен и злобен, Гарольд же смотрел на него с красноречивым укором. Герцог Нормандский отвернулся: губы его дрожали, а лицо стало мрачным, как ночь.
   Через несколько секунд он пришпорил коня и поскакал вперед, прекратив таким образом разговор с Гарольдом. Кавалькада остановилась потом у какого-то замка, где было решено провести эту ночь.

ГЛАВА 5

   Когда Гарольд вошел в комнату, отведенную ему в замке, он нашел в ней Вульфнота и Хакона. Рана, полученная им в борьбе с бретонцами и открывшаяся от движений, стала предлогом провести остаток вечера наедине со своими родственниками.
   Молодые люди рассказали без утайки все, что знали о герцоге, и Гарольд окончательно убедился в том, что ему расставлена ловушка. В конце концов даже Вульфнот сознался, что герцог был далеко не таким честным, откровенным и великодушным, каким старался казаться. Это объяснялось плохим обращением с Вильгельмом его родных, козни которых он мог разрушить только хитростью, и он с самых юных лет научился лукавить и притворяться: убедившись, что добром часто ничего не сделаешь, он поневоле вынужден был прибегнуть к злу.