Чехонин Б
Журналистика и разведка

   Чехонин Б.
   Журналистика и разведка
   ТАК ЭТО НАЧИНАЛОСЬ
   ЗВОНОК ИЗ ФСБ
   Пенсионный возраст - это как жизнь заключенного в камере-одиночке. Никому не нужен, кроме семьи и небольшой, годами проверенной горстки друзей. Телефонные звонки редки, в первую очередь деловые. Можно представить мое удивление, когда в моей квартире раздался необычный звонок. Откуда бы вы думали? Из Федеральной службы безопасности - правопреемницы Второго главного управления КГБ. Я бы назвал это управление не вторым, а первым. Разве можно было в советское время сравнивать контрразведку с разведкой? Именно контрразведка окутала огромной незримой сетью страну, именно она бросила в ГУЛАГ сотни тысяч людей. А сколько штатных и нештатных агентов из числа видных деятелей культуры, дипломатов, ученых и даже впоследствии диссидентов значилось в совершенно секретной ее картотеке. Их не перечесть. Без "добра" Второго главка ни один человек не назначался на сколько-нибудь ответственный пост в госучреждениях и даже в аппарате ЦК КПСС.
   Приятный мужской голос в трубке, удостоверившись, с кем ведет разговор, попросил в удобное время зайти на Лубянку. Я не стал противиться. К чему? Времена изменились, служба безопасности в отличие от КГБ перестала быть страшным пугалом. Разбирало любопытство: зачем им потребовался пенсионер?
   Мы договорились с полковником (не стану называть его имя) о дне и часе условленной встречи. Я был точен. Вот она, знакомая приемная КГБ на Лубянке. В ней приходилось бывать не раз. И когда отозвали, как "потенциального врага" из Австралии, и потом, когда по долгу службы в ТАСС вместе с чекистами принимал участие в подготовке разоблачительных материалов для прессы об агентуре ЦРУ и страшивших власть диссидентах. Изменилось ли здесь что-нибудь с той поры, когда в последний раз довелось пройти по знакомым коридорам в 1986 году?
   Перемены, как и всюду в стране, имелись, и притом не к лучшему. В небольшом бюро пропусков хвосты очередей перед телефонными кабинками работают из нескольких только две. В гардеробной вместо бравых парней пожилая женщина со следами увядшей красоты. Быть может, и она когда-то работала агентом за рубежом или дома, в Союзе, негласным сотрудником КГБ в одном из иностранных посольств. Теперь ее обязанность - принимать и выдавать пальто. Именно не шинели пальто. В этом плане жизнь не изменилась, чекисты ФСБ, как и прежде, редко пользуются формой. В коридоры, как женщина из прошлого, пришли сегодня потертые ковровые дорожки. На новые денег нет.
   Впрочем, все это мелочи. Состоявшийся с полковником разговор показал - настоящий негатив в другом и более важном. От прошлого унаследован менталитет, и прежде всего антизападный. И это в современном мире, когда жизнь показала всю бессмысленность стратегии балансирования на грани ядерной войны; когда, обескровленная коммунистическими перестройками вместе с нынешним продолжением безграмотной политики в сфере экономики, созданием клана олигархов и невиданным доселе казнокрадством, страна не в силах содержать свою до предела урезанную, голодную армию и органы правопорядка; когда, чтобы выжить и хоть как-то прокормить свой народ, правительство, подобно нищему, не перестает канючить о помощи, об отсрочке выплат долгов в различных финансовых организациях США и Запада в целом. Можно ли в такой обстановке придумать нечто более абсурдное, чем возврат к старому - страху ядерного уничтожения, железному занавесу, изоляции от всего передового мира? Не лучше ли попытаться найти подобие общего языка с американцами? Даже сегодня, когда в Вашингтоне новая администрация Буша, явно не расположенная к комплиментарному курсу по отношению к нам?
   Собеседник - молодой, крепко сбитый человек - не спешил перейти к делу, как будто хотел дать освоиться в своем кабинете. Здесь все как раньше: старинный внушительный сейф, на стене хорошо знакомый портрет Дзержинского и "кремлевка" в обрамлении других телефонных аппаратов. Правда, есть и новшество в духе времени - мобильный сотовый телефон. Хозяин коротко познакомил меня со своей жизнью. Служил раньше в Пятом управлении КГБ, в идеологическом ведомстве известного чекиста генерала армии Бобкова, при демократах вырос до полковника, стал почетным чекистом, работает по 12 часов, нет покоя ни днем ни ночью. Цель моего вызова на Лубянку - просьба помочь в написании книги об эпизоде подрывной деятельности ЦРУ, теперь уже против новой России.
   Полковник встал из-за стола и подошел к массивному сейфу.
   - Вот основа для вашей будущей книги - материалы следствия, протоколы допросов, стенограммы судебного разбирательства по делу Данилова, американского агента. Он работал в нашей стране под крышей журналиста. Любопытная деталь, подсудимый - прямой потомок одного из декабристов. К сожалению, нам пришлось освободить его. Политика, никуда не денешься! Он же вместо благодарности написал о нас злую книгу. Перед нами задача - дать ему отповедь.
   - Когда это произошло? - поинтересовался я.
   - Примерно года четыре назад.
   - Вряд ли такая книга кого-нибудь заинтересует сегодня. Как говорится, поезд давно ушел. Где необходимая в таких случаях оперативность?
   - Ну, знаете,- заметил в ответ собеседник,- пробить у нас разрешение на публикацию нелегко. Так возьметесь за эту работу? Книга непременно увидит свет, у нас сохранились дружественные издательства за рубежом.- И затем, помолчав минуту: - Гонорар поделим пополам. Подумайте.
   Я подумал и отказался. Почему? Причин было несколько. Вспомнилась характеристика, данная когда-то КГБ академиком Сахаровым.
   - КГБ,- сказал он,- единственная организация, которую не затронула коррупция.
   Мой опыт подсказывал: знаменитый правозащитник во многом был прав. Мне, к примеру, прежде ни разу не пришлось выслушивать в Пятом идеологическом управлении предложения поделиться гонораром. Конечно, наш разговор с полковником отразил реалии современного общества, и не так уж, видимо, виноват чекист. В самом деле, почему он должен жить на одну невысокую заработную плату, когда многие чиновники президентской администрации, депутаты Думы, генералы российской армии богатеют на глазах за счет различных незаконных доходов? Но тогда меня все-таки это покоробило.
   И другая, более веская причина - будь эта книга написана, не пришлась бы она ко времени, даже сегодня, несколько лет спустя. Разведки всегда воевали и будут сражаться друг с другом. ЦРУ по-прежнему засылает к нам агентуру, не остаемся в долгу и мы. Новая вашингтонская администрация Буша пытается проявить по отношению к нам "твердость", то высылая десятки наших "дипломатов-шпионов", то принимая на высоком государственном уровне посланца чеченских террористов. Но стоит ли нам в ответ вносить свою лепту в нагнетание напряженности, разрушать пока еще шаткие мостки взаимопонимания, которые с таким трудом удалось перебросить между Москвой и Вашингтоном? К сожалению, возможности у нас уж не те, что были в эпоху "застоя". "Перестройщик" Горбачев и "демократ" Ельцин разрушили былую великую державу не только политически, но и подорвали ее военную мощь, которая позволяла нам разговаривать с Вашингтоном на равных. Похоже, наш президент Путин это отлично понимает, когда заявляет о неизменности курса Москвы на улучшение отношений с Америкой. Будем надеется, что в конце концов прозреет и Белый дом.
   Но хватит политики - ведь эта книга не о ней, а всего лишь записки о собственной журналистской судьбе. Возвращаясь с Лубянки домой, я думал об агенте Данилове. Корнями русский, потомок декабристов, известный журналист - и вдруг американский разведчик. Что заставило его работать против родины своих предков? Ответа не было. С самим Даниловым не поговоришь, он далеко, возможно, еще служит в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, под Вашингтоном. А может, ушел в отставку и стал просто "чистым" американским журналистом. Сколько было на моей памяти таких вот журналистов у нас в Москве, в "Правде", "Известиях", ТАСС! Одни, работая за рубежом под журналистской "крышей", уходили в отставку лишь в силу возраста, другие предпочитали расстаться с профессией разведчика, как говорится, во цвете лет и посвятить себя целиком журналистике и книгам, которые появлялись на свет из-под их пера.
   По дороге я думал: к чему писать книгу об американском корреспонденте, хоть он и потомок декабриста? Не лучше ли рассказать о наших людях - газетчиках, дипломатах, разведчиках,- верно служивших родине дома и за рубежом? Конечно, лишь о немногих, с которыми сталкивала жизнь. Так пришло решение написать эту книгу. И когда она появилась на экране компьютера, понял: написать ее легче, чем издать. Нынче другие времена. Все определяет коммерция. Если не повезет, пусть останется в рукописи. Надеюсь, она представит какой-то интерес для моих внуков. Не хотелось, чтобы они стали "иванами, не помнящими родства", не знающими, как работали и жили их прародители теперь уже в прошлом веке.
   ПОЧЕМУ ЗАСТРЕЛИЛСЯ СЛЕДОВАТЕЛЬ МИШАГИН
   Моя жена, коренная москвичка, порой не прочь напомнить: ты в столице "лимита", чужеродный элемент. Что же, мое детство и юность прошли далеко от Москвы - на великой реке Волге. С годами память все ярче воскрешает стертые было картинки давних минувших дней. Маленькая, метров десять, комнатушка в коммунальной казанской квартире. Нас трое, родители и я. Туалет деревянный скворечник во дворе, куда дефилируешь на глазах жителей двухэтажного дома. За водой приходится ходить за пару кварталов с ведрами. Нет ни душа, ни ванной. Мебель убогая: железная кровать родителей, стол, четыре стула и потертый, обитый дерматином диван. На нем я сплю и готовлюсь к урокам. Готовлюсь под неусыпным контролем вождя. Днем нас в комнате двое - я и Сталин. Великий вождь подозрительно взирает с портрета. Портрет - единственное украшение комнаты. Большой, в дорогой деревянной раме. Отец истратил на него месячную заработную плату. Не потому, что портрет представлял художественную ценность. Скорее всего, его рассматривали как индульгенцию, способную принести прощение за грехи родителей. Предки их до революции имели крупные счета в Казанском банке, доходные многоэтажные дома, собственных рысаков и прочие атрибуты богатства. После 1917 года семье пришлось скрыться, растворившись на далеких просторах России. В Казань в начале тридцатых вернулись не все.
   Портрет не спас семью от репрессий. Мужья моих теток - один офицер царской армии и другой поляк по национальности - получили "свое" в 1937 по 25 лет заключения - и отсидели срок от звонка до звонка. Тетки брали меня с собой, когда ходили по тюрьмам в надежде найти мужей и передать им продукты. Напрасно. След "врагов народа" не удавалось отыскать многие годы.
   Отец, скромный советский служащий, тоже ждал со дня на день ареста. Под кроватью хранился мешок с теплыми вещами и сухарями - на случай, если ночью раздастся стук в дверь и суровый голос потребует: "Откройте дверь, НКВД!" Слава богу, отцу повезло. Германия угрожала вторжением в Чехословакию, и его вместе с тысячами других призвали в Красную Армию. Но эхо борьбы против "врагов народа" продолжало звучать в нашей коммуналке. Однажды в два часа ночи в квартире раздался выстрел. Через несколько минут в коридоре послышался топот сапог. Какие-то люди в форме НКВД быстро загнали обратно выбежавших из комнат жильцов и приказали не выходить. Утром мы узнали: покончил с собой из табельного оружия сосед Мишагин, работавший следователем в казанском НКВД. Что заставило его застрелиться? Угроза ареста или больная совесть участника репрессий? Много лет спустя его жена рассказала, что он, возвращаясь с работы, долго не мог заснуть, пил горстями снотворное, а уснув, нередко будил ее криком. Он ничем не делился с ней, если речь заходила о службе, запрещал задавать какие бы то ни было вопросы. Но и без этого было ясно: на работе его окружают кошмары. Когда-то спокойный, уравновешенный человек на глазах превращался в неврастеника, с которым становилось все труднее жить. 1937-й год, как гигантский дракон, поглотил свою новую жертву.
   Видимо, наш сосед ушел из жизни не только потому, что на работе ему приходилось участвовать в допросах "с пристрастием". Он видел, как НКВД бросает в тюрьмы сотни безвинных людей, а ему вместе с сослуживцами поручают сочинять уголовные дела на "агентов" японской, турецкой и прочих разведок. Или на "татарских националистов", выступающих против советской власти. Закрывая всякий раз папку дела, Мишагин знал, что больше никогда не встретится в жизни с этим человеком. Не увидит его никогда и семья. Суд, вернее "тройка", выносил, как правило, расстрельный приговор. Больная совесть не выдержала. Наш сосед предпочел сам уйти из окружающего кошмара, которому не было видно конца.
   Этот выстрел в себя запомнился на всю жизнь. И потом в сороковые, уже московские студенческие годы, вспоминались не раз и та бессонная ночь в нашей казанской коммунальной квартире, и "тюремная" корзинка отца под кроватью, и сломанные судьбы мужей моих теток.
   К чему еще возвращается память? К судьбе друзей по двору и школе. Не у всех сложилась она удачно. Некоторые за убийства и кражи оказались в тюрьме. Это была участь многих на нашей улице Касаткина. Наши матери и отцы пропадали почти сутками на работе. Моя мама преподавала физику и математику в средней школе. Вечерами она вела драмкружок, ставила сочиненные ею пьесы. Она была, несомненно, талантлива. На ее спектакли приходили педагоги и ученики из соседних школ. Будь она в Москве, вероятно, ее способности драматурга не пропали бы даром. Но кому в Казани была нужна одаренная учительница! Правда, маму все-таки в конце концов представили к высшей награде - ордену Ленина. Представили не за пьесы, а за отличную успеваемость учеников. По тем временам это являлось высокой честью и редкой удачей. Мы с отцом заранее радовались, предвкушая мамину поездку в Москву, ее встречу с Калининым в Кремле и, конечно, то, как мы будем гордиться мамой, рассказывая о ней во дворе соседям и сослуживцам отца по работе. Радость оказалась напрасной. На каком-то конечном согласовании списков лиц, представленных к наградам, маму заменили на "национальный кадр". Мы же жили в Татарии, где не только местному татарскому руководству, но и тем, кто сидел в Москве, надо было демонстрировать торжество сталинской национальной политики! Неважно, что та или иная кандидатура не дотягивала до уровня многих русских учителей. Главное - она была татарка по национальности!
   Наши матери и отцы были вечно заняты. Нас же после школы брали в плен дворовые авторитеты. Некоторые из них, что постарше, уже успели побывать в колониях для несовершеннолетних. Они с восторгом рассказывали о романтике воровской профессии, вовлекали нас в мелкие кражи из сараев, которые были у каждого жителя нашего дома. Я благодарен судьбе и, надо думать, генам, которые спасли меня от воровского соблазна, пристрастив к учебе и интересным книгам. И еще к мечтам о будущем, не здесь, в Казани, а далеко-далеко, за тридевять земель. О далеких странах я часто видел сны. Вещим мне представляется сейчас один из них, когда я шел по улицам большого чужого города среди каких-то людей с желтым цветом кожи и раскосыми глазами, а над всем многолюдьем сверкали электричеством крупные иероглифы рекламы. Сон и в самом деле оказался в руку. Много лет спустя мне пришлось попутешествовать и пожить в далеких восточных странах.
   И все же большинство из нас не пошли по воровской дорожке. Мы сумели выжить, стать журналистами, видными учеными, математиками, врачами. Но всем нам вдосталь пришлось хлебнуть лиха в голодные и холодные годы войны. Жили надеждами. В один из июньских вечеров 1945 года мы стояли на балконе казанской средней мужской школы ( 19. Нас было 15 выпускников. Война закончилась, впереди, казалось, ожидает светлое будущее без людей, умирающих от голода прямо на улицах, без трудфронта с рытьем оборонительных заграждений, без работы на военных складах, где учащимся школ приходилось сортировать окровавленное обмундирование, доставать из его специальных карманов черные пенальчики - паспорта смерти. Планы были радужными. И у многих они сбылись. Одни уехали в Москву, другие в Ленинград, где поступили в военные высшие учебные заведения. Надо отдать справедливость советской власти, без бесплатного в то время образования, стипендий и общежитий нам не удалось бы стать тем, кем мы стали, получить высшее образование, выжить в далеких и чужих городах. В разоренной войной стране, когда десятки, если не сотни, городов, тысячи сел и деревень оказались разрушенными или просто стертыми с лица земли, когда промышленность и сельское хозяйство требовали неотложных громадных финансовых вложений, правительство находило возможность финансировать образование. Поддержать своих детей, материально помочь им родителям практически было не под силу. Наша семья не являлась исключением. Мать учительница умирала от туберкулеза, отец получал 1200 рублей в месяц. Килограмм картошки - основы пищевого рациона - стоил, к примеру, 40 рублей. А одежда, квартплата, свет! Не все было плохо при Сталине!
   После семейного совета мама благословила меня на поездку в Москву. Поздно я понял, как трудно было для этой замечательной женщины расстаться с единственным сыном. В июльский вечер 1945 года я оказался под лавкой пассажирского вагона без билета и соответствующих документов. Въезд в столицу без пропуска был категорически запрещен. Рядом с моей головой в пути не раз гремели кирзовые сапоги патрулей. Спасали сумки, мешки, которыми заставили "зайца" сердобольные пассажиры. Война, смерть близких, голод не сумели ожесточить людей, сделать их равнодушными к чужим судьбам. Память не сохранила имя майора, посоветовавшего мне сойти вместе с ним в подмосковных Люберцах, переодеться на квартире его матери, а затем на электричке добраться до пригородных платформ, где не дежурили патрули. С тех пор прошло более полувека. До сих пор жалею, что потерял из виду этого майора и, повзрослев, не сказал спасибо за его участие и доброту.
   Общежитие Московского института востоковедения, деревянный двухэтажный барак в Алексеевском студенческом городке близ ВДНХ. Мы с Володей Аранским, демобилизованным старшиной, по-братски вместе делим трудные будни жизни. Как зверски хочется есть в семнадцать лет. Володя неумолим - жди трех часов дня! Именно в это время, вернувшись из института, приступаем к трапезе: мороженая картошка и то немногое, что выдают по студенческим карточкам. Кастрюля бурды на двоих в сутки. В общежитии не топят, спим в пальто и валенках. В свободное от занятий время обретаемся на Рижском вокзале. Если повезет, здесь нанимают разгружать картошку. Глядишь, нам помимо денег достанется полмешка дефицитного продукта. Иногда жизнь одаривает настоящей улыбкой. Общество по распространению научно-политических знаний посылает в оплачиваемую командировку в Сибирь. На шахтах Черемховского угольного бассейна под Иркутском читаем вернувшимся со смены недавним заключенным лекции на тему "Наша цель - коммунизм". Им же не до коммунизма. Все мысли о сегодняшнем дне, точнее вечере. Как скрасить жизнь, отвлечься от мрачной реальности. Способ проверенный - бутылка водки на человека и немудреная закуска: вареная картошка, соленые капуста и огурцы. Некоторые предпочитают испытанное в лагерях и более дешевое средство. В стакане воды заваривается целая пачка чая. Выпил несколько глотков - и в отключке надолго.
   Но студенческая жизнь все равно прекрасна. В институте читает лекции талантливый ученый академик Николай Иосифович Конрад, который ютится вместе с женой в крохотной комнатушке деревянного домика-коммуналки возле здания института. Сын царского придворного, испытавший на себе "прелести" ГУЛАГа, он впервые побывал в Японии до революции, учился в Токийском университете, жил и столовался в обычной японской семье. Сколько интересного он знал об обычаях, нравах народа. Под стать ему были и другие преподаватели. Их костяк составляли бывшие ученики академика - погоревшие дипломаты, сотрудники советской разведки, а также русские эмигранты, вернувшиеся из Маньчжурии после войны. Они открывали для нас окно в своеобразный, незнакомый мир национальной культуры, истории и политики Японии. Лейтмотивом лекций служила мысль: да, Япония повержена, специалисты по ее истории, языку сегодня практически никому не нужны. Иным будет положение к вашему окончанию института. Страна возродится в короткий срок и станет одной из самых передовых в мире.
   В такое будущее хотелось верить. Иначе к чему вся борьба с житейскими невзгодами, постижение труднейшей японской грамматики, зубрежка тысяч иероглифов, изучение, помимо современного, элементов древнего японского языка. А пока от мрачных раздумий о возможной безработице отвлекают бурные политические события в собственной стране. Они подхватывают нас, как щепки, и бросают в самую гущу гигантского водоворота человеческих страстей. В самых "лучших традициях" холодной войны ЦК КПСС и МГБ развернули в стране борьбу против космополитизма. В то время как Япония повернулась лицом к своему недавнему врагу - Соединенным Штатам Америки, заимствуя у Вашингтона все лучшее - демократические идеалы и новейшие технические достижения,- нас убеждали в российском приоритете во всех сколько-нибудь значительных открытиях в области науки и техники, убеждали в необходимости опоры на собственные силы. От советских людей требовали дать отпор преклонению перед Западом и его проводникам в обществе. Естественно, наш престижный политический вуз не мог оставаться в стороне от инициированной Сталиным новой широкомасштабной кампании. Полетели головы целого ряда преподавателей. Память сохранила имена двух самых уважаемых и любимых.
   Роберт Элмстон приехал в Москву из Америки. Член компартии США, он стремился принять личное участие в строительстве социализма, в подготовке высококвалифицированных кадров, хорошо владеющих английским языком. Среди студентов он пользовался популярностью и уважением. Роберт Элмстон оказался среди первых, выброшенных за борт. К сожалению, так и не удалось проследить за его дальнейшей судьбой. Вернулся ли он на родину или закончил дни в лагерях - полную информацию на сей счет можно найти лишь в архивах КГБ.
   Профессор Брегель запомнился как блестящий ученый. Автор учебника и ряда книг о политической экономии капитализма, замечательный оратор. На его лекциях было слышно, как пролетит муха. Что побудило убрать его? Конечно же, "пятый пункт" - он был евреем по национальности. В конце концов, обстоятельства вынудили видного специалиста по экономике эмигрировать в Израиль. Голда Меир пригласила "безродного космополита" на работу советника при премьер-министре.
   В 1946-1948 годы в актовом зале нашего института шли бурные открытые комсомольские и партийные собрания. Выступавшие громили "космополитов". Под этим словом подразумевались как преподаватели евреи, так и люди этой национальности в целом. С трибуны звучали обвинения и в адрес советских и международных еврейских организаций, в первую очередь Еврейского антифашистского комитета. Термин "безродный космополит" сделался синонимом слова "еврей". Нам внушали, что советские граждане еврейской национальности разделяют идеи международного сионизма и поэтому не могут быть по-настоящему преданными советскому государству. Эта пропаганда встречала у части студентов позитивный отклик, особенно у тех, кто вел голодную и холодную жизнь в общежитиях. Они видели, как их сокурсники-москвичи, у которых отцы занимали "хлебные" посты в промышленности и торговле, одевались по последней западной моде, приезжали на занятия за рулем тогда еще редких собственных "москвичей", "побед" и даже трофейных автомобилей, делились порой рассказами о загулах в известнейших ресторанах и компаниях золотой молодежи. Как тут не поверить в жизненную актуальность сданного было в архив старого лозунга "бей жидов, спасай Россию!"?
   Антиеврейские настроения в нашей студенческой среде сравнительно быстро пошли на убыль. Особенно когда в круговерть расправ стали все чаще попадать твои однокашники не только еврейской национальности. Маразм крепчал. Память возвращала историю следователя Мишагина и других жертв того времени. Из аудиторий один за другим стали исчезать люди. Их товарищи потом шепотом рассказывали об арестах. В конце пятидесятых я встретился в Москве с Майей, бывшей студенткой персидского отделения. Ее реабилитировали, приняли в партию, восстановили в институте, носившем уже другое название. В кафе Дома Дружбы мы заказали бутылку вина и вспомнили прошлое. Майя рассказала об ужасах северных лагерей. Ей помогло выжить на зоне лишь то, что судьба наградила артистическим даром и помогла стать звездой художественной лагерной самодеятельности.
   ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ ЛАГЕРЕЙ
   Сегодня, когда спустя полвека думаешь об отшумевших сороковых годах, чаще всего вспоминается иная веха студенческих лет - языковая практика. Признаюсь, с позиций тех лет нынешнему молодому поколению японоведов, в том числе моим сыну и дочери, можно лишь позавидовать. Вот уже много лет студентов японского отделения Института стран Азии и Африки (так называется бывший наш вуз) посылают на практику в Японию, где они в течение года совершенствуют языковые знания, постигают историю, культуру, национальные традиции, особенности местного образа жизни. Нам о такой практике не приходилось мечтать. После третьего курса в особом отделе нашего института за железной дверью мы заполняли специальные анкеты. Заполняли не все, а лишь те, кто прошел предварительный отбор. Спустя месяцы строгой фильтрации в органах контрразведки, куда руководство института представляло наши документы, прошедшие проверку счастливчики направлялись работать переводчиками в лагеря японских военнопленных. Их насчитывались сотни. После капитуляции Японии в советском плену оказалась практически вся Квантунская армия - около полумиллиона солдат и офицеров.