– Ты от меня никуда не денешься, – проворчал Броуди, не отрываясь от нее. – Так нечестно: нельзя показать человеку дорогу в рай, а потом захлопнуть ворота у него перед носом.
   – Пожалуйста, – проговорила Анна, чуть не плача, – отпусти меня. Ты не понимаешь.
   – Я все понимаю. Но у тебя этот номер не пройдет, так и знай. Я тебе не позволю. Знаю, ты напугана, но мне плевать. Черт побери, Энни, я взял бы тебя прямо сейчас, и ты бы мне не отказала. Нет, не отказала бы, и нам обоим это известно. Но у меня назначена встреча с Доуэрти, и я не могу опаздывать, а не то, клянусь богом, я бы плюхнулся прямо в эту дурацкую ванну, уложил бы тебя сверху, а потом заставил бы тебя кончать снова и снова…
   – Прекрати! Замолчи! О боже… – Она зажала уши ладонями, но он заставил ее опустить руки.
   – Ты проведешь в моей постели и эту ночь, и все остальные ночи, пока за мной не придут и не уволокут меня отсюда.
   – Нет!
   Броуди опять схватил ее за руки и завел их ей за спину.
   – Нравится тебе это или нет, но, пока время не вышло, ты моя!
   Наградив ее напоследок еще одним неистовым поцелуем, он вытащил из ванны ногу и, хлюпая промокшим насквозь сапогом, вышел из комнаты.
   * * *
   – А вот и ты, Анна. Где ты пропадала все утро?
   –О… я была в своей комнате.
   Тетя Шарлотта окинула ее недоверчивым взглядом и вернулась к прерванному занятию: наведению завершающих и совершенно бесполезных штрихов в сервировке стола.
   С минуту Анна нерешительно повозилась с льняной салфеткой, потом спросила как будто между прочим:
   – А где Дженни?
   – Разве ты не знаешь? Она уехала рано утром.
   – Уехала? Куда?
   – Она отправилась в гости к Хелен Терри в Манчестер, – пояснила тетя Шарлотта.
   – К Хелен?
   – Это ее одноклассница. Хелен звала ее к себе с тех самых пор, как они закончили школу в позапрошлом году. Дженни просто устала уклоняться от приглашений и решила съездить, чтобы покончить с этим раз и навсегда.
   – Вот как. А она… ничего вам не говорила… не просила передать… – Анна совершенно смешалась и замолчала.
   – Ты о чем?
   – Да так, ни о чем.
   Тетушка подозрительно уставилась на племянницу сквозь высокий фужер, который проверяла на предмет чистоты в свете солнечных лучей.
   – Надеюсь, ты не собираешься явиться на полдник в таком виде?
   Анна оглядела свое зеленое платье.
   – В таком… А почему нет?
   – Ты что, забыла, что викарий придет с визитом?
   – Викарий? О…
   – Анна, проснись! Да что с тобой сегодня происходит?
   Со смущенным смешком Анна пожала плечами.
   – Не знаю, – ответила она правдиво. – Что-то я никак не соберусь с мыслями. Сейчас поднимусь наверх и переоденусь.
   Грустная и подавленная, Анна прошла по коридору к центральному холлу, машинально проводя пальцами по дубовой обшивке и еле переставляя ноги. У подножия лестницы она услыхала шум открывающейся парадной двери и обернулась.
   Дверь открылась, Броуди вошел в холл и остановился, увидев ее. В ярком солнечном свете, струившемся сквозь цветные стекла, его лицо окрасилось в розовый цвет, а каштановые волосы вспыхнули пожаром. Высокая, стройная фигура, любимое лицо… Он был необычайно хорош, но настоящей погибелью для нее стала робкая, выжидательная надежда, светившаяся в его глазах.
   Ни о чем не думая, Анна бросилась ему навстречу с сияющим лицом и раскрытыми объятьями. Она прервала его смех звонким и щедрым поцелуем, повисла у него на шее, а он подхватил ее и закружил по воздуху.
   Они долго стояли, обнявшись, глядя в глаза друг другу, пока Анна наконец не спохватилась и не спросила:
   – Что случилось? Почему ты так рано вернулся?
   – Нет, ничего не случилось. Эйдин рассказал мне, что ты сделала, и мне до смерти захотелось тебя увидеть.
   – А… что я такое сделала?
   – Ты наняла детектива, чтобы расследовать убийство Мэри.
   – Ах вот ты о чем!
   Она сделала движение, собираясь отвернуться, но Броуди схватил ее за плечи и удержал.
   – Эйдин не должен был тебе говорить, – краснея и пряча лицо, сказала Анна.
   Джон бережно заставил ее поднять голову.
   – Да, я знаю. Он нечаянно проболтался, у него просто вырвалось. Никто никогда для меня ничего подобного не делал. Спасибо тебе.
   – Не за что, – застенчиво прошептала она.
   – Почему ты не хотела, чтоб я знал?
   Анна принялась лихорадочно подыскивать правдоподобное объяснение.
   – Потому что… Я подумала: вдруг ничего не будет найдено в твое оправдание? Не хотелось разочаровывать тебя понапрасну.
   Броуди улыбнулся и покачал головой:
   – Я тебе не верю, милая Энни. Ты мне не сказала, потому что боялась – вдруг я подумаю, что ты ко мне неравнодушна? Ведь так оно и есть, верно?
   Не успела она ответить, как он снова ее поцеловал, и тогда уж ей стало не до разговоров. Но в конце концов, продолжая прижиматься к нему всем телом, она оторвалась от его губ и сказала:
   – Я тебе не говорила, потому что боялась, что ты не упустишь случая воспользоваться таким преимуществом. Как видишь, я была права.
   Ему удалось возобновить и продолжить свой поцелуй, затянувшийся до бесконечности, и это ощущение показалось ей таким прекрасным, правильным, гармоничным и цельным, что последние сомнения развеялись у нее в душе. Она отдалась ему телом и душой без сожаления.
   Они вместе вздрогнули и обернулись, когда раздался громкий стук в дверь. За цветным стеклом виднелся солидный черный силуэт викария.
   – Преподобный Бьюри! – шепотом простонала Анна, высвобождаясь из объятий. Броуди выругался.
   – Мы еще не закончили.
   Они стояли прямо напротив двери стенного шкафа. Не успела Анна даже рот раскрыть, как Броуди распахнул эту дверь и затащил ее внутрь.
   – Что ты делаешь?
   – Ш-ш-ш…
   Через секунду они услыхали голос горничной, приветствующей викария, а затем звук ее шагов: оставив гостя в холле, она отправилась доложить хозяйке о его приходе. Анна стояла молча, затаив дыхание и боясь шевельнуться.
   – О, преподобный Бьюри, вот и вы, – заворковала тетя Шарлотта.
   Между тем Броуди принялся медленно и неторопливо расстегивать платье Анны. Она тихо ахнула, пораженная таким черным коварством, и вцепилась ногтями ему в запястья.
   – Моя племянница спустится через минуту. Разве Делия не взяла у вас шляпу?
   Анна похолодела от страха. Броуди уже расстегнул все платье сверху донизу и теперь принялся за крючки корсета. А что, если тетя Шарлотта захочет положить шляпу викария в стенной шкаф?
   – Мы надеялись, что сэр Томас сможет к нам присоединиться, но он не вполне…
   Броуди в нетерпении разорвал на ней сорочку, заглушив ее испуганный крик поцелуем, обжигая ласками ее обнаженную грудь. Шаги удалились в малую гостиную – в ту самую комнату, к стене которой с обратной стороны была прижата спина Анны.
   – Повернись кругом.
   Колени у нее дрожали и вовсе не из страха быть обнаруженной.
   – Что?
   – Повернись, – скомандовал он громче.
   Сквозь стену ей был явственно слышен суховатый смешок викария и голос тетушки, предлагающий ему шерри. Броуди повернул ее спиной к себе и прежде, чем она успела хоть что-то сообразить, запустил обе руки ей под юбки, задирая их кверху до самой талии.
   – О мой бог, – простонала Анна, хватаясь обеими руками за крючки для одежды у себя над головой.
   – Я знал, что ты меня хочешь, Энни, – пробормотал Броуди, осыпая поцелуями ее шею.
   Было слышно, как викарий рассуждает о намеченной на следующую неделю благотворительной распродаже.
   – Зачем ты это делаешь? – отчаянным шепотом спросила Анна.
   Шорох нижних юбок и обручей кринолина, с которыми он продолжал возиться, казался ей ужасающе громким.
   – Потому что ты сводишь меня с ума. Я все время только о тебе и думаю, не могу не распускать руки, когда ты рядом. Раздвинь ноги.
   – Выродок! – прошипела Анна прямо в стену, но покорно сделала то, что он просил. – О… о!
   – Тихо, – предупредил. Броуди, тяжело дыша и с трудом удерживаясь от смеха. – Нехорошо получится, если они услышат нас сейчас.
   Сквозь стену было слышно, как тетя Шарлотта предлагает использовать свой сад на заднем дворе для августовского чаепития членов женского церковного хора.
   – Я тебя ненавижу, Джон Броуди! – чуть не плача, сказала Анна.
   – Нет, неправда, я тебе нравлюсь. И тебе нравится вот это, признайся.
   – Я тебя терпеть не могу и не выношу того, что ты… Ай!
   – Анна! Анна?
   Анна опять застыла, услыхав зов тетушки, а вот Броуди и не подумал останавливаться.
   – Делия, поднимитесь наверх и посмотрите, где моя племянница.
   – Да, мэм.
   – Повернись и поцелуй меня, Энни.
   – Так вот зачем ты вернулся домой! – проговорила она, задыхаясь. – Совсем не для того, чтобы меня поблагодарить, а просто…
   – Поцелуй меня.
   Анна выполнила и эту его просьбу.
   Словно в тумане, они расслышали шаги горничной.
   – Перестань упираться, Энни, дай себе волю, – сказал Броуди, хотя связная речь давалась ему с трудом. – Я могу продержаться гораздо дольше, чем ты.
   Никогда раньше ему не приходилось так бессовестно лгать, но Анна об этом не догадывалась.
   – Ну давай же, – уговаривал он, настойчиво и нежно лаская ее ладонью, а потом одним пальцем, – не сопротивляйся, милая моя.
   Она решила последовать его совету, но тело уже не подчинялось ей. Анна оцепенела, беспомощно всхлипывая, а когда из ее груди вырвался крик, Броуди едва успел зажать ей рот рукой. Сама не понимая, что делает, она вцепилась зубами ему в ладонь, и эта внезапная боль подстегнула его. Он заглушил свой собственный крик, зарывшись лицом ей в волосы и тесно прижимая ее к себе.
   – …в спальне ее нет, мэм, и Джудит тоже ее не видела.
   Броуди повернул Анну лицом к себе и крепко обнял, тяжело дыша и целуя ее.
   – Разве ты не прогнала Джудит? – спросил он с упреком, когда смог заговорить.
   Ее нежная, атласная кожа покрылась влагой, волосы рассыпались по плечам. Она молчала.
   – Ты что, обиделась? Я сделал тебе больно?
   Анна ничего не ответила, но, как ему показалось, покачала головой.
   – Не злись на меня, Энни, я ничего не мог с собой поделать. Я больше так не буду, честное слово.
   Оба прекрасно знали, что это неправда. Броуди помог ей натянуть платье, общими усилиями они нащупали и застегнули пуговицы. Снаружи больше не было слышно голосов. Очевидно, тетя Шарлотта повела викария в столовую.
   В темноте Анна не видела его лица, лишь ощутила его дыхание, а потом и шепот у себя на губах, легкий, как поцелуй.
   – Я понимаю, почему ты напугана, и ни в чем тебя не виню. На твоем месте я бы тоже не захотел иметь ничего общего с типом вроде меня. Как ты вообще можешь испытывать ко мне какие-то теплые чувства – не понимаю. Но тебе это удается.
   Он помолчал, опустив руки ей на шею и тихонько поглаживая большими пальцами горло. Его низкий голос зазвучал еще более взволнованно и страстно.
   – Не отказывайся от того, что у нас есть, Энни. Прошу тебя, позволь мне любить тебя, пока есть возможность. Разве так уж важно, что это не навсегда?
   Горячие слезы покатились по ее щекам, обжигая ему пальцы, он услышал, как она судорожно вздыхает.
   – Ради бога, прошу тебя, не плачь. Не надо грустить, все хорошо. Пусть у нас все будет хорошо, пока есть время. Я люблю тебя, Энни. Я люблю тебя.
   Она прерывисто вздохнула и сказала ему правду:
   – Я тоже люблю тебя.
   Броуди закрыл глаза, его беспокойные руки замерли. Анна обняла его; несколько бесконечных минут они стояли, упиваясь грустью и сладкой болью своей любви. Потом она высвободилась и отерла слезы.
   – Вот уж не думала, что буду признаваться тебе в любви, – прошептала она, всхлипывая, – в стенном шкафу.
   Долго сдерживаемый счастливый смех вырвался из его груди. Анна тоже не удержалась, и очень скоро они смеялись, зажимая друг другу рты, чтобы не привлечь к себе внимания.
   – Скажи еще раз, – шепотом попросил Броуди.
   – Я люблю тебя.
   – Я люблю тебя, Энни. Когда это началось?
   Анна попыталась вспомнить.
   – Я не уверена. Прошлой ночью? Нет, гораздо раньше. Когда ты сказал моей тете, что Милли может жить у нас в доме. Нет-нет, еще раньше! Когда ты пожалел несчастного мистера Траута. Нет, погоди… Я не знаю! Мне кажется, я люблю тебя уже очень давно.
   Ей хотелось спросить, когда он сам ее полюбил, но она постеснялась. Вместо этого Анна его поцеловала с отчаянной, неведомой ей раньше нежностью, надорвавшей ему сердце.
   – О господи, Энни, как я смогу расстаться с тобой?
   Она вздрогнула, как от удара, и Броуди понял, что она неверно истолковала его слова.
   – Мне придется вернуться на работу, – поспешно объяснил он.
   Говорить и даже думать об окончательном расставании ему было не под силу. Так же, как и ей.
   – А-а, – с облегчением вздохнула Анна, – жаль, что я не могу тебя проводить.
   Броуди усмехнулся. Анна услыхала, как он возится с дверью, и вот она распахнулась, впустив свет и прохладный воздух в их тесное укромное убежище.
   Оба они растерянно заморгали, привыкая к солнечному свету.
   – Что ты скажешь своей тете?
   Анна начала приводить в порядок волосы.
   – Понятия не имею.
   – Как ты хороша, – сказал Броуди, любуясь ею… – Ты просто бесподобна.
   – Почему ты говоришь мне комплименты? – Ей уже давным-давно хотелось задать ему этот вопрос. – На самом деле я вовсе не хороша, но почему ты думаешь иначе?
   – Потому что так оно и есть. Сейчас у меня просто нет времени перечислять тебе все доводы.
   Она смущенно вспыхнула и отвернулась.
   – Может, скажешь мне сегодня вечером?
   Броуди с улыбкой обнял ее.
   – Непременно, – пообещал он. – Я тебе все объясню, даже покажу. А теперь беги, Энни, пока нас не застукали. Я уйду сразу после тебя.
   Анна не двинулась с места, и он только после этого заметил, что по-прежнему держит ее за плечи.
   – Иди, – повторил Броуди, разжав руки, и проводил ее взглядом, пока она торопливо пересекала холл.
   Уже на ступенях лестницы Анна обернулась и с улыбкой послала ему воздушный поцелуй. Она улыбалась, но на ее лице все еще блестели слезы.

Глава 25

   Все сошлись на том, что такой прекрасной погоды, как в этот день, не было за весь год. На небе ни облачка, воздух сладок, как свежие цветы. На Хэдли-Хилл не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. Ясное послеполуденное небо особенно порадовало всех еще и потому, что традиционные пикники для служащих судостроительной компании Журдена два раза подряд за последние годы срывались из-за дождя.
   – Взгляните вон туда, – сэр Томас указал направление дрожащей рукой. – Видите таможенную контору вон там, внизу, за деревьями?
   – Да, сэр, я ее вижу, – ответил Эйдин.
   – Вас еще на свете не было, когда они снесли старый док, чтобы ее построить. А потом рядом поставили почту и акцизное управление. Все изменилось, мальчик мой. Город разросся втрое с тех пор, как я был в вашем возрасте.
   – Да, сэр, вы совершенно правы.
   Эйдин заговорщицки улыбнулся Анне. Она улыбнулась в ответ, молча выражая ему свою признательность. На самом деле Эйдину О’Данну было уже лет восемь или девять, когда снесла старый док, но никому из них не хотелось спорить в этот день с сэром Томасом. Сидя в своем кресле на колесах, закутанный в халат с меховой опушкой, он оказался в центре всеобщего внимания. Рабочие и служащие окружили его со всех сторон, почтительно выслушивая его воспоминания.
   – Когда я был мальчишкой, Чайлдуолл и Аллертон были просто голыми холмами, – продолжал он, указывая вдаль. – Там ничего не было, кроме полей и пастбищ. То же самое было на Эвертон-Хилл, хотя на Токстет уже успели выстроить пару особняков, насколько я припоминаю. Помню, как начали разбивать на участки поля Мосслейк…
   Анна издалека заметила Милли. Та медленно преодолевала крутой подъем к вершине холма, и приветственно помахала ей рукой. Милли помахала в ответ, шутливо закатив глаза в знак того, что совсем выбилась из сил, и направилась к женщинам, которые уже хлопотали вокруг длинных столов, расставляя принесенное на пикник угощение.
   Приход Милли обрадовал Анну: та поначалу отнекивалась и всячески давала понять, что ждать ее не стоит. «Нет, без тебя никакого праздника не получится, – возражала Анна. – Ты никогда раньше не отлынивала». Милли пыталась объяснить, что теперь все изменилось, но Анна не желала слушать и обрадовалась вдвойне, убедившись, что ее доводы возымели действие.
   Она почувствовала легкое прикосновение к своему локтю и обернулась. Сердце учащенно забилось у нее в груди, как всегда в последнее время, когда Броуди оказывался рядом. Его пальцы легкой, незаметной лаской скользнули вверх от ее локтя к плечу.
   – Привет, – сказала Анна, хотя они разговаривали друг с другом всего десять минут назад.
   Ей нестерпимо хотелось провести рукой по его взъерошенным каштановым волосам, в которых солнце высветило отдельные золотистые пряди, а еще больше – спрятать лицо у него на груди, там, где ворот рубашки был расстегнут, и вдохнуть опьяняющий мужской запах, свойственный только ему одному. Она не сделала ни того ни другого, но заметила, как раздуваются и чутко вздрагивают его тонко вырезанные ноздри, а в голубых глазах загорается тайный, ей одной знакомый огонек.
   Анна поняла, что он знает.
   – Если собираешься капитулировать, тебе следует сдать оружие.
   – Что? Ах, это…
   Она улыбнулась и протянула ему крокетный молоток, который продолжала машинально сжимать в руке, сама того не замечая.
   – Как продвигаются дела у нашей команды?
   – Успешно с тех пор, как ты ушла, – засмеялся Броуди, обнажив ровные белые зубы.
   Анна вздернула подбородок с преувеличенно оскорбленным видом.
   – Я перестала играть, – призналась она, понизив голос, – потому что мне хотелось смотреть на тебя.
   «На твои красивые длинные ноги, на широкие плечи, такие сильные и мускулистые, на ловкость твоих движений…» – добавила она мысленно.
   Его смех затих. Несколько долгих секунд они стояли, глядя друг на друга и не слыша, не замечая ничего вокруг. Казалось, прошли века, а не полдня с тех пор, как они в последний раз занимались любовью. Его чувственный, щедрый рот манил ее. Анна задрожала от слабости, словно умирала от голода.
   – Ник! – раздался чей-то оклик у него за спиной, и ей пришлось опустить глаза. – Скорей, Ник, сейчас твоя очередь!
   – Тебе лучше уйти, – тихо сказала Анна.
   – Я предпочел бы поцеловать тебя.
   – Я тоже.
   Броуди испустил страдальческий вздох, повернулся и пошел прочь.
   Старательно избегая изумленного взгляда Эйдина, Анна принялась отыскивать глазами Милли. Ее не было видно среди дам, которые накрывали столы для пикника, она не присоединилась к мамашам, водившим хоровод с детьми в тени раскидистых дубов, не пошла смотреть на игроков в крокет, не села в шезлонг под парусиновым навесом рядом с почтенными матронами.
   Наконец Анна заметила знакомую темную головку. Держа спину прямо, вытянув руки по швам, Милли спускалась по тропинке, ведущей вниз с холма. Покинув гостей, окружавших сэра Томаса, Анна поспешила вслед за подругой.
   – Милли! – позвала она.
   Ее подруга замедлила шаг, но не обернулась.
   – Мне не следовало приходить, – вздохнула она, когда Анна, запыхавшись, догнала ее. – Я так и знала.
   – Что случилось? Тебя кто-то обидел? Кто-то что-то сказал?
   На лице у Милли промелькнуло горестное выражение, но она так ничего и не ответила.
   – Идем со мной, Милли. Вот сюда, я расстелила одеяло…
   Она просунула руку под локоть подруги и ласково потянула ее за собой, стараясь по лицу Милли догадаться, что с ней случилось.
   – Ты ведешь себя неразумно, Анна. Нельзя так поступать на глазах у всех этих людей. Тебе вообще не следует появляться в обществе вместе со мной.
   – Это ты ведешь себя глупо! Как ты можешь так рассуждать? – горячо возразила Анна. – Мы сядем вот здесь, под деревом, и никто нас не потревожит. Кто с тобой говорил? Что случилось?
   – Ничего. Это не имеет значения.
   Подруги опустились на расстеленный Анной плед, причем Милли повернулась спиной ко всей компании. Анна поняла, что ей не хочется обсуждать неприятный эпизод, и не стала расспрашивать Милли. Некоторое время они сидели молча. Анна ела вишни и, чувствуя себя ужасно распущенной, бросала косточки в траву.
   С того места, где они расположились, виднелось устье реки и смутно темнеющие вдалеке холмы Уэльса. Позади них расстилалась вересковая пустошь Грейт-Хит, а с южной стороны вздымались Пеннинские горы. Анна машинально отметила про себя, что листья на деревьях налились глубоким, темно-зеленым цветом, как будто устали и готовы вот-вот облететь. Птенцы тоже выросли и оперились. Ей стало грустно. Она частенько грустила в последнее время, но гнала от себя печальные мысли, не позволяя им разрушить свое хрупкое счастье. Ей не хотелось грустить. Особенно сейчас.
   – Я наняла адвоката, – внезапно сказала Милли. – Я тебе еще не говорила?
   – Ты говорила, что собираешься его нанять.
   – Его зовут Мэйсон.
   – Мистер Мэйсон хороший адвокат? – поинтересовалась Анна.
   – Дело в том, что его фамилия Мактавиш. Мэйсон Мактавиш.
   – Вот как?
   – Да, он очень хороший адвокат.
   Анна не смогла удержаться от вопроса:
   – Ты рассказала ему, почему оставила Джорджа?
   Милли со вздохом опустила глаза и уставилась на свои руки.
   – Да, пришлось рассказать. Он утверждает, что иначе нельзя.
   – Наверное, он прав.
   Анна умолкла, борясь с чувством обиды и разочарования, потому что Милли нашла возможным довериться постороннему человеку, мужчине, а не ей, своей лучшей подруге.
   – Жаль, что я живу не здесь, – вздохнула Милли, опираясь на руки и откидывая голову, чтобы полюбоваться голубым небом сквозь зеленые ветви дуба. – Вдали от городской толпы. Я так устала… Если бы я жила в деревне, то могла бы вновь начать писать. Джордж мне не разрешал. Я тебе не говорила? Это было… одно из тех занятий, которых он не одобрял.
   Почувствовав, как открывается брешь в стене замкнутости, окружавшей Милли, Анна решила рискнуть.
   – Почему ты так несчастна? Расскажи мне, что было у тебя с Джорджем.
   Одного взгляда на лицо подруги – отчужденное, несчастное, пристыженное – оказалось довольно, чтобы заставить ее пожалеть о своем опрометчивом порыве.
   – Прости, мне не следовало спрашивать, но ты мне так дорога, что я бы хотела…
   – О, это все моя вина! Я не могу… Прости меня, Анна, но я… все еще не могу заставить себя рассказать об этом. Пока еще нет.
   – Ну так не будем об этом говорить. – Анна принялась торопливо подыскивать новую тему. – Мне кажется, моему отцу сегодня гораздо лучше. Посмотри на него, он так энергичен и оживлен.
   – А как его здоровье?
   – Не очень хорошо. По правде говоря, с каждым днем ему становится хуже. Он все путает, принимает Джо… принимает Николаса за моего брата. А меня… – Она безрадостно рассмеялась. – Иногда мне кажется, что он вообще не помнит, кто я такая.
   Примерно так же отец относился к ней и раньше, когда был совершенно здоров, но ей не хотелось в этом признаваться.
   – А когда возвращается Дженни? – спросила Милли, чтобы отвлечь подругу от горьких мыслей.
   – Я точно не знаю, – пожала плечами Анна.
   – Визит довольно сильно затянулся, тебе не кажется?
   – Да.
   «И пожалуй, грозит затянуться еще бог знает насколько», – подумала Анна. Ей следовало бы отправить Дженни письмо, написать, что все прощено и забыто; она подозревала, что кузина только этого и ждет. Однако Анне требовалось время. Ее рана все еще кровоточила, а ей хотелось, чтобы прощение было искренним и шло от сердца.
   Дженни поступила глупо и бесчестно, но теперь сама страдала от собственного вероломства. Больше всего Анну огорчала одна мысль: что бы ни случилось, прежних отношений им уже не вернуть. Они могут простить друг друга, но то, что между ними произошло, никогда не будет забыто.
   – Ого! Ты только посмотри!
   Анна обернулась и прислушалась. Около дюжины мужчин без сюртуков и воротничков (и среди них Джон) образовали полукруг на берегу реки и дружно затянули «Когда в долине цвели фиалки». У них вышел прекрасный хор на четыре голоса.
   – Я и представить себе не могла, что Николас так хорошо поет! – воскликнула Милли.
   Анна думала в точности то же самое. Голос Джона отчетливо доносился до нее, перекрывая все остальные голоса, – сильный, звучный баритон, отлично поставленный, без единой фальшивой ноты. Звуки этого прекрасного, теплого, богатого обертонами голоса едва не заставили ее расплакаться. Сделав над собой усилие, Анна улыбнулась.
   Мужчины стояли, положив руки на плечи друг другу, не стесняясь своего приподнятого настроения и не пытаясь его сдерживать. Пожалуй, они вкладывали в пение чуточку больше усердия, чем требовалось. Анна заподозрила, что где-то по рукам гуляет бутылка, но никто не был пьян: они были просто в отличном настроении. «Вот и хорошо, – подумала она, чувствуя, как ощущение счастья пополам с горечью разрастается в ее собственной груди, и закрыла глаза, чтобы его удержать. – О, Джон, – шептала она про себя, – о, мой дорогой…»