Он распрямил длинные ноги и встал.
- Я так рад, Томас. Прямо и сказать не могу, как я рад. Я уж вам
говорил, но, ей-богу, мне было бы куда приятнее, если бы на вашем месте
был другой.
- А я рад, что это именно вы, Пайл.
Разговор пошел совсем не так, как я ожидал. Где-то глубоко, под спудом
злых мыслей, зрело настоящее решение. И хотя меня раздражала его простота,
кто-то внутри, сравнив его идеализм, его незрелые взгляды, почерпнутые в
трудах Йорка Гардинга, с моим цинизмом, вынес приговор в его пользу. Ну
да, я был прав, если взять в расчет факты, но не было ли у него права быть
молодым и ошибаться и не лучше ли было девушке провести свою жизнь с
таким, как он?
Мы торопливо пожали друг другу руки, но какой-то неосознанный страх
заставил меня проводить его до лестницы и крикнуть ему вдогонку (может,
там, у нас в душе, в том судилище, где принимаются самые верные решения,
заседает не только судья, но и пророк):
- Пайл, не слишком-то доверяйте Йорку Гардингу!
- Йорку? - Он в недоумении уставился на меня с нижней площадки.
- Мы старые колониальные народы, Пайл, но мы кое-чему научились: мы
научились не играть с огнем. Ваша "третья сила" - это книжная выдумка, а
генерал Тхе - всего лишь бандит, у которого несколько тысяч наемников. При
чем тут национальная демократия?
Он смотрел на меня так, словно подглядывал в щель почтового ящика,
чтобы узнать, кто стоит за дверью, и, быстро прикрыв ее, отгородиться от
нежеланного посетителя. Пайл отвел глаза.
- Не понимаю, о чем вы говорите, Томас.
- О велосипедных бомбах. Шутка забавная, хотя кое-кто и остался без
ног. Но, Пайл, нельзя доверять таким людям, как Тхе. Они не спасут Востока
от коммунизма. Мы знаем им цену.
- Мы?
- Старые колониалисты.
- А я думал, что вы не желаете становиться на чью-либо сторону.
- Я и не становлюсь, но если ваши непременно хотят заварить здесь кашу,
предоставьте это Джо. Уезжайте домой с Фуонг. Забудьте о "третьей силе".
- Я очень ценю ваши советы, Томас, - произнес он чопорным тоном. -
Привет. Скоро увидимся.
- Не сомневаюсь.


Недели шли, а я так и не нашел новой квартиры. И не потому, что у меня
не было времени. Ежегодный перелом в войне снова произошел; на Севере
установилась жаркая, влажная погода, французы ушли из Хоа-Биня, битва за
рис окончилась в Тонкине, а битва за опиум - в Лаосе. Домингес мог один
легко справиться со всем, что творилось на Юге, Наконец, я все же заставил
себя посмотреть квартиру в так называемом современном доме (времен
Парижской выставки 1934 года?) в другом конце улицы Катина, за отелем
"Континенталь". Это была типичная для Сайгона холостяцкая квартира
каучукового плантатора, который уезжал на родину. Он хотел продать ее
валом, со всем имуществом, которое состояло из множества гравюр Парижских
салонов с 1880 по 1900 год. Все эти гравюры роднило друг с другом
изображение большегрудой дамы с необыкновенной прической, в прозрачных
покрывалах, которые всегда обнажали огромные ягодицы в ямочках, но все же
заменяли фиговый лист. В ванной комнате плантатор, совсем осмелев, повесил
репродукции Ропса.
- Вы любите искусство? - спросил я, и он ухмыльнулся мне в ответ, как
сообщнику. Это был жирный господин с черными усиками и скудной
растительностью на черепе.
- Мои лучшие картины - в Париже, - сказал он.
Гостиную украшали необычно высокая пепельница, изображавшая голую
женщину с горшком в волосах, и фарфоровые безделушки в виде голых девушек,
обнимающих тигров; одна статуэтка была совсем странная: раздетая до пояса
девушка ехала на велосипеде. В спальне, против гигантской кровати, висела
большая картина маслом, - на ней были изображены две спящие девушки. Я
просил назвать цену за квартиру без коллекции, но он не пожелал разлучать
их друг с другом.
- Вы, значит, не коллекционер? - спросил он.
- Пожалуй, нет.
- У меня есть и книги тоже, - сказал он, - могу отдать и их за ту же
цену, хоть я и собирался увезти их во Францию. - Отперев книжный шкаф со
стеклянной дверцей, он показал мне свою библиотеку; дорогие
иллюстрированные издания "Афродиты" и "Нана", "Холостячку" и даже
несколько романов Поль де Кока. Меня так и подмывало его спросить, не
желает ля он включить и себя в свою коллекцию: он к ней так подходил и был
так же старомоден.
- Когда живешь один в тропиках, коллекция заменяет тебе общество, -
сказал он.
Я подумал о Фуонг потому, что ее здесь ничто не напоминало. Так всегда
бывает: убежишь в пустыню, а тишина кричит тебе в уши.
- Боюсь, моя газета не разрешит мне купить коллекцию произведений
искусства.
- Пусть вас это не смущает: мы ее в счет не поставим.
Я был рад, что Пайл его не видит: этот человек мог бы послужить
прообразом его излюбленному и довольно противному "старому колониалисту".
Когда я вышел, было почти половина двенадцатого, и я отправился в
"Павильон", чтобы выпить стакан ледяного пива. "Павильон" был местом, где
пили кофе европейские и американские дамы, и я был уверен, что не встречу
Фуонг. Я знал, где она бывает в это время, - Фуонг была не из тех, кто
меняет свои привычки, поэтому, выйдя из квартиры плантатора, я пересек
дорогу, чтобы обойти стороной кафе-молочную, где она сейчас пьет холодный
шоколад.
За соседним столиком сидели две американочки, - свеженькие и
чистенькие, несмотря на жару, - и ложечками загребали мороженое. У обеих
через левое плечо висели сумки, и сумки были одинаковые, с медными бляхами
в виде орла. И ноги у них тоже были одинаковые - длинные, стройные, и носы
- чуточку вздернутые, и ели они свое мороженое самозабвенно, словно
производили какой-то опыт в университетской лаборатории. Я подумал, не
сослуживицы ли это Пайла, - они были прелестны, и мне их тоже захотелось
отправить домой, в Америку. Они доели мороженое, и одна из них взглянула
на часы.
- Лучше, пожалуй, пойдем. Не стоит рисковать, - сказала она.
Я раздумывал, куда они торопятся.
- Уоррен предупредил, что нам лучше уйти не позже двадцати пяти минут
двенадцатого.
- Сейчас уже больше.
- Интересно бы остаться, правда? Понятия не имею, в чем дело, а ты?
- Да и я толком не знаю, но Уоррен предупредил, что нам лучше уйти.
- Как по-твоему, будет демонстрация?
- Господи, столько я их насмотрелась! - протянула вторая тоном туриста,
осатаневшего от вида церквей. Она встала и положила на стол деньги за
мороженое. Выходя, она оглядела кафе, и зеркала отразили ее лицо в каждом
из его покрытых веснушками ракурсов. Остались сидеть только я да неказисто
одетая пожилая француженка, которая старательно и безуспешно наводила
красоту. Тем двоим не нужен был грим: быстро мазнуть губной помадой,
провести гребнем по волосам, - вот и все. На миг взгляд одной из них
задержался на мне, - взгляд не женский, прямой, оценивающий. Но она тут же
обернулась к своей спутнице.
- Давай-ка пойдем поскорей.
Я лениво следил за тем, как они рядышком шли по исполосованной солнцем
улице. Ни одну из них нельзя было вообразить себе жертвой необузданных
страстей, - с ними никак не вязалось представление об измятых простынях и
о теле, влажном от любовного пыла. Они, наверно, и в постель брали с собой
патентованное средство от пота. Я чуть-чуть позавидовал им и тому
стерилизованному миру, где они обитали, так не похожему на мир, где жил
я...
...и который вдруг раскололся на части.
Два зеркала из тех, что украшали стены, полетели в меня и грохнулись на
полдороге. Невзрачная француженка стояла на коленях среди обломков столов
и стульев. Ее открытая пудреница лежала у меня на коленях. Она была цела,
и, как ни странно, сам я сидел там же, где сидел раньше, хотя обломки
моего столика лежали рядом с француженкой. Странные звуки наполняли кафе;
казалось, что ты в саду, где журчит фонтан; взглянув на бар, я увидел ряды
разбитых бутылок, откуда радужным потоком лилось содержимое на пол кафе:
красным - портвейна, оранжевым - куэнтро, зеленью - шартреза, мутно-желтым
- пастиса... Француженка приподнялась с колен, села и спокойно поискала
взглядом пудреницу. Я ее отдал, и она вежливо меня поблагодарила, все так
же сидя на полу. Я заметил, что плохо ее слышу. Взрыв произошел так
близко, что мои перепонки еще не оправились от воздушной волны.
Я подумал с обидой: "Снова игра в пластмассовые игрушки. Что бы мистер
Хен предложил написать мне на этот раз?" Но когда я вышел на площадь
Гарнье, я увидел по густым клубам дыма, что это совсем не игра. Дым шел от
машин, горевших на стоянке перед театром, обломки были разбросаны по всей
площади, и человек без ног дергался у края клумбы.
С улицы Катина и с бульвара Боннар стекались люди. Сирены полицейских
машин, звонки санитарных и пожарных автомобилей разом ударили по моим
оглушенным перепонкам. На миг я забыл о том, что Фуонг в это время
находится в молочной напротив. Нас разделял густой дым. Сквозь него я
ничего не видел.
Я шагнул на мостовую, но меня задержал один из полицейских. Они оцепили
всю площадь, чтобы не скапливалась толпа, и оттуда уже тащили носилки. Я
умолял:
- Пропустите меня на ту сторону. Там у меня друг...
- Отойдите, - сказал он. - У всех здесь друзья.
Он посторонился, чтобы пропустить священника, и я бросился за ним, но
полицейский оттолкнул меня назад. Я говорил ему, что я - представитель
прессы, и тщетно шарил по карманам в поисках бумажника, где лежало мое
удостоверение, - неужели я забыл его дома?
- Скажите, по крайней мере, как там в молочной? - Дым рассеивался, я
вглядывался в него, но толпа впереди была слишком густа. Полицейский
пробормотал что-то невнятное.
- Что вы сказали?
Он повторил:
- Не знаю. Отойдите. Вы загораживаете дорогу носилкам.
Неужели я обронил бумажник в "Павильоне"? Я повернулся, чтобы туда
сходить, и столкнулся с Пайлом. Он воскликнул:
- Томас!
- Пайл, - сказал я, - ради всего святого, где ваш посольский пропуск?
Пойдемте на ту сторону. Там, в молочной, Фуонг.
- Ее там нет, - сказал он.
- Пайл, она там. Она всегда там бывает в половине двенадцатого. Надо ее
найти.
- Ее там нет, Томас.
- Почем вы знаете? Где ваш пропуск?
- Я предупредил ее, чтобы она туда не ходила.
Я снова повернулся к полицейскому, собираясь оттолкнуть его и кинуться
бегом через площадь; пусть стреляет, черт с ним... но вдруг слово
"предупредил" дошло до моего сознания.
Я схватил Пайла за руку.
- Предупредил? Как это "предупредил"?
- Я сказал ей, чтобы сегодня утром она держалась отсюда подальше.
Части головоломки стали на свои места.
- А Уоррен? - спросил я. - Кто такой Уоррен? Он тоже предупредил этих
девушек.
- Не понимаю.
- Ах, вот в чем дело! Лишь бы не пострадали американцы!
Санитарная машина пробилась на площадь с улицы Катина, и полицейский,
который меня не пускал, отошел в сторонку, чтобы дать ей дорогу. Другой
полицейский, рядом, был занят каким-то спором. Я толкнул Пайла вперед,
прямо в сквер, прежде чем нас могли остановить.
Мы попали в братство плакальщиков. Полиция могла помешать новым людям
выйти на площадь, но была бессильна очистить ее от тех, кто выжил и кто
уже успел пройти. Врачи были слишком заняты, чтобы хлопотать о мертвецах,
и мертвые были предоставлены своим владельцам, ибо и мертвецом можно
владеть, как всякой движимостью. Женщина сидела на земле, положив себе на
колени то, что осталось от ее младенца: душевная деликатность вынудила ее
прикрыть ребенка соломенной крестьянской шляпой. Она была нема и
неподвижна, - больше всего поражала меня здесь тишина. Тут было тихо, как
в церкви, куда я как-то вошел во время обедни, - слышно было только тех,
кто служит, - разве что заплачет, взмолится и опять смолкнет какой-нибудь
европеец, устыженный скромностью, терпением и внутренним благородством
Востока. Безногий обрубок около клумбы все еще дергался, словно только что
зарезанная курица. Судя по рубашке, он был когда-то рикшей.
Пайл воскликнул:
- Господи! Какой ужас!
Он поглядел на забрызганный ботинок и спросил жалким голосом:
- Что это?
- Кровь, - сказал я. - Неужели вы никогда не видели крови?
- Придется дать их почистить, перед тем как идти к посланнику.
Он, по-моему, не понимал, что говорит. Первый раз в жизни он увидел,
что такое война; он приплыл в Фат-Дьем в каком-то мальчишеском угаре, да и
там ведь были солдаты, а они не в счет!
- Видите, что может наделать одни бочонок диолактона, - сказал я, -
если попадет в плохие руки! - Я толкнул его в плечо и заставил оглянуться
вокруг. - В это время площадь всегда полна женщин с детьми - они приходят
сюда за покупками. Почему выбрали именно этот час?
Он ответил не очень уверенно:
- Сегодня должен был состояться парад...
- И вы хотели ухлопать парочку полковников? Но парад был вчера отменен.
- Я этого не знал.
- Не знал! - Я толкнул его в лужу крови, где только что лежали носилки.
- Надо было справиться!
- Меня не было в городе, - сказал он, не сводя глаз со своих ботинок. -
Они должны были все это отложить!
- И не потешиться? Думаете, генерал Тхе отказался бы от своей диверсии?
Она куда выигрышнее парада! Женщины и дети - вот это сенсация! Кому
интересны солдаты, когда все равно идет война? О том, что произошло, будет
кричать вся мировая пресса. Вы создали генералу Тхе имя, Пайл. Поглядите,
вон ваша "третья сила" и "национальная демократия" - они у вас на правом
ботинке! Ступайте домой, к Фуонг, и расскажите о вашем подвиге, - у нее
теперь стало меньше соотечественников, о которых надо горевать.
Мимо нас вприпрыжку пробежал низенький толстый священник, неся что-то
на блюде, прикрытом салфеткой. Пайл долго молчал, да и мне больше нечего
было сказать. Я и так сказал слишком много. Он был бледен и близок к
обмороку, а я подумал: "Зачем я все это говорю? Ведь он же дурачок и
дурачком останется. Разве можно в чем-нибудь винить дурачков?. Они всегда
безгрешны. Остается либо держать их в узде, либо уничтожать. Глупость -
это ведь род безумия".
- Тхе бы этого не сделал, - сказал Пайл. - Я уверен, что он бы этого не
сделал. Кто-то его обманул. Коммунисты...
Он был покрыт непроницаемой броней благих намерений и невежества. Я так
и оставил его на площади и пошел вверх по улице Катина, в ту сторону, где
ее перегораживал безобразный розовый собор. Туда уже устремлялись толпы
людей; им, видно, хотелось утешиться, помолившись мертвым о своих
мертвецах.
В отличие от них мне было за что вознести благодарность богу: разве
Фуонг не была жива? Разве Фуонг не "предупредили"? Но перед глазами у меня
было изуродованное туловище в сквере, ребенок на коленях у матери. Их не
предупредили, они не стоили того. А если бы парад состоялся, разве они все
равно не пришли бы сюда из любопытства, чтобы поглазеть на солдат,
послушать речи, бросить цветы? Стокилограммовая бомба не разбирает.
Сколько мертвых полковников стоят смерти одного ребенка или рикши, когда
вы создаете национально-демократический фронт?
Я остановил моторикшу и попросил свезти меня на набережную Митхо.




    ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ




    1



Мне нужно было вечером избавиться от Фуонг; я дал ей денег, и они с
сестрой пошли в кино. Я поужинал с Домингесом и, вернувшись, стал ждать
Виго; он пришел ровно в десять. Виго извинился, что не может ничего пить:
он очень устал и, если выпьет, то сразу же захочет спать. День для него
сегодня выдался очень утомительный.
- Убийства? Несчастные случаи?
- Нет. Мелкие кражи. И несколько самоубийств. Здешние люди азартны, а
проиграв все, что у них есть, кончают самоубийством. Знай я, сколько
времени мне придется торчать в моргах, ни за что бы не стал полицейским.
Терпеть не могу запах нашатыря. Не выпить ли все-таки пива?
- Увы! У меня нет холодильника.
- Не то что в морге. Тогда капельку английского виски.
Я вспомнил ту ночь, когда мы спустились с ним в морг и нам выкатили из
холодильника труп Пайла, как поднос с кубиками льда.
- Значит, вы не едете в Англию? - спросил он.
- А вы наводили справки?
- Да.
Я протянул ему стакан виски твердой рукой, чтобы он видел, как крепки
мои нервы.
- Виго, объясните, почему вы подозреваете, что я замешан в убийстве
Пайла? Разве у меня были мотивы? Вы думаете, я хотел вернуть Фуонг? Или
мстил за то, что ее потерял?
- Нет. Я не так глуп. Люди не берут на память книг у своих врагов. Вон
она у вас на полке. "Миссия Запада". Кто такой Йорк Гардинг?
- Это тот, кого вы ищете, Виго. Он убил Пайла: с дальнего прицела.
- Не понимаю.
- Он газетчик высшего ранга, - их называют дипломатическими
обозревателями. Выдумав теорию, он насильно подгоняет под нее факты. Пайл
приехал сюда, обуреваемый идеями Йорка Гардинга. Тот как-то раз забрел
сюда на недельку, по пути из Бангкока в Токио. Пайл сделал ошибку,
претворив его идею на практике. Гардинг писал о "третьей силе". Пайл нашел
эту силу: мелкого, дрянного бандита с двумя тысячами солдат и парочкой
ручных тигров. Он вмешался не в свое дело.
- А с вами этого никогда не случается?
- Стараюсь, чтобы не случалось.
- Но вам это не удается, Фаулер.
Почему-то я вспомнил капитана Труэна и ту ночь в хайфонской курильне
опиума, - с тех пор, казалось, прошли целые годы, как он тогда сказал?
"Стоит поддаться чувству, и все мы рано или поздно становимся на
чью-нибудь сторону".
- Из вас, Виго, вышел бы хороший священник. В вас что-то есть: перед
вами легко исповедоваться, если человеку надо в чем-то сознаться.
- Меня никогда не влекла роль исповедника.
- Но вы все-таки выслушивали признания?
- Время от времени.
- Потому, вероятно, что ваша профессия, как и профессия священника,
приучала вас не ужасаться, а сочувствовать. "Господин Шпик, я должен
рассказать вам откровенно, почему я вышиб мозги у этой старой дамы".
"Конечно, Гюстав, не смущайся и выкладывай все начистоту".
- У вас иронический склад ума. Почему вы не пьете, Фаулер?
- Разве преступнику не опасно пить с полицейским чином?
- Я не говорю, что вы преступник.
- А вдруг алкоголь пробудит во мне желание покаяться? Ведь в вашей
профессии не принято соблюдать тайну исповеди?
- Но человеку, который кается, тайна совсем ни к чему, даже когда он
открывает душу священнику. У него другие побуждения.
- Очиститься?
- Не всегда. Иногда ему хочется посмотреть на себя со стороны. Иногда
он просто устает от вранья. Вы не преступник, Фаулер, но я хотел бы знать,
почему вы мне солгали. Вы ведь видели Пайла в ту ночь, когда он был убит.
- Почему вы так думаете?
- Я ни минуты не подозревал, что вы его убили. Вряд ли вы стали бы
пользоваться для этой цели ржавым штыком.
- Ржавым?
- Такие подробности узнаешь при вскрытии. Но я вам уже говорил: причина
смерти не штык, а тина Дакоу. - Он протянул мне стакан, чтобы я налил ему
еще виски. - Давайте вспомним. Вы ведь пили с ним в баре "Континенталь".
Было десять минут седьмого, если я не ошибаюсь?
- Да.
- А без четверти семь вы разговаривали с каким-то журналистом у входа в
"Мажестик"?
- Да, с Уилкинсом. Я вам уже говорил. Тогда же ночью.
- Да. Я это проверил. Удивительно, как вы помните все до мельчайших
подробностей.
- Я ведь репортер, Виго.
- Может быть, время и не совсем совпадает, но кто же вас станет винить,
если вы и урвали четверть часика в одном месте или минут десять в другом?
У вас не было оснований предполагать, что минуты будут играть такую роль.
Наоборот, было бы подозрительно, если бы вы оказались уж очень точны.
- А разве я был неточен?
- Не совсем. Вы разговаривали с Уилкинсом без пяти семь.
- Десять минут разницы.
- Конечно. Я же говорю. И часы били ровно шесть, когда вы прибыли в
"Континенталь".
- Мои часы всегда немножко спешат, - сказал я. - Который час на ваших?
- Восемь минут одиннадцатого.
- А на моих восемнадцать. Видите?
Он не дал себе труда поглядеть и сказал:
- В таком случае время, когда, по вашим словам, вы разговаривали с
Уилкинсом, не сходится на двадцать пять минут. По вашим часам. А это уже
серьезная ошибка, не правда ли?
- Может, я мысленно скорректировал время. Может, в тот день передвинул
стрелки. Иногда я это делаю.
- Вот что интересно... - сказал Виго. - Подлейте мне немножко содовой;
вы сделали смесь слишком крепкой... Интересно, что вы на меня совсем не
сердитесь. А ведь не очень приятно, когда вас допрашивают.
- Меня это увлекает, как детективный роман. Да в конце концов вы же
знаете, что я не убивал Пайла. Вы сами это сказали.
- Я знаю, вы не присутствовали при его убийстве.
- Не понимаю, для чего вам нужно доказать, будто я был на десять минут
позже тут и на пять там?
- Это дает вам запас времени, - сказал Виго. - Свободный промежуток.
- Свободный для чего?
- Для того, чтобы Пайл мог к вам прийти.
- Почему вам надо во что бы то ни стало это доказать?
- Из-за собаки, - сказал Виго.
- А тина у нее на лапах?
- На лапах не было тины. Был цемент. Видите ли, в ту ночь, когда собака
шла за Пайлом, она ступила где-то в жидкий цемент. Я вспомнил, что в
нижнем этаже вашего дома работают каменщики, - они здесь и сейчас. Я
прошел мимо них, когда поднимался к вам. Они допоздна работают в этом
городе.
- Мало ли где в этом городе вы найдете каменщиков и жидкий цемент.
Разве кто-нибудь из них заметил собаку?
- Конечно, я их об этом спросил. Но если бы они даже ее и заметили, они
бы мне все равно не сказали: я ведь из полиции. - Он замолчал и откинулся
на спинку стула, пристально разглядывая свой стакан. Казалось, он вдруг
увидел какую-то тайную связь событий и мысленно был далеко отсюда. По
тыльной стороне его руки ползла муха, но он ее не отгонял, - совсем как
Домингес. Я ощущал в нем какую-то силу - подспудную и непоколебимую... Кто
его знает: может быть, он даже молился.
Я встал и, раздвинув занавески, прошел в спальню. Мне ничего там не
было нужно, - хотелось хоть на минуту уйти от этой молчаливой фигуры.
Книжки с картинками снова лежали на полке. Фуонг воткнула между баночками
с кремом телеграмму, - какое-нибудь сообщение из редакции в Лондоне. У
меня не было настроения ее распечатывать. Все было так, как до появления
Пайла. Комнаты не меняются, безделушки стоят там, где их оставили; только
сердце дряхлеет.
Я вернулся в гостиную, и Виго поднес стакан к губам.
- Мне нечего вам сказать, - заявил я. - Абсолютно нечего.
- Тогда я пойду, - поднялся он. - Думаю, что мне не придется вас больше
беспокоить.
У дверей он обернулся, словно ему не хотелось прощаться с надеждой, -
со своей надеждой или с моей.
- Странный фильм вы смотрели в ту ночь. Вот не подумал бы, что вам
нравятся исторические картины. Что это было? "Робин Гуд"?
- Кажется, "Скарамуш". Надо было убить время. И отвлечься.
- Отвлечься?
- У всех у нас, Виго, есть свои неприятности, - сдержанно пояснил я
ему.
Когда Виго ушел, мне оставалось ждать еще час появления какого-нибудь
живого существа: пока Фуонг не придет из кино. Поразительно, как меня
взволновало посещение Виго. У меня было чувство, будто какой-то поэт
принес мне свои стихи на суд, а я по небрежности их уничтожил. Сам я был
человеком без призвания, - нельзя ведь считать газетную работу призванием,
- но я мог угадать призвание в другом. Теперь, когда Виго ушел, чтобы
сдать в архив свое незаконченное следственное дело, я жалел, что у меня не
хватило мужества вернуть его и сказать:
"Вы правы. Я видел Пайла в ту ночь, когда его убили".



    2



По дороге к набережной Митхо я встретил несколько санитарных машин,
направлявшихся из Шолона к площади Гарнье. Слухи разносятся быстро; об
этом можно было догадаться по лицам прохожих: они с недоумением
оборачивались на тех, кто, как я, ехал со стороны площади. Но когда я
достиг Шолона, я уже обогнал слухи: жизнь там была оживленной, привычной,
еще ничем не нарушенной, - люди пока не знали.
Я разыскал склад мистера Чжоу и поднялся к нему домой. Со времени моего
последнего визита здесь ничего не изменилось. Кошка и собака перепрыгивали
с пола на картонки, а оттуда на чемодан, как шахматные кони, которые никак
не могут сразиться друг с другом. Младенец ползал по полу, а два старика
все еще играли в маджонг. Недоставало только молодежи. Едва я появился в
дверях, как одна из женщин принялась наливать мне чай. Старая дама сидела
на кровати и разглядывала свои ноги.
- Мсье Хена, - попросил я. Покачав головой, я отказался от чая: у меня
не было настроения снова затевать это долгое и горькое чаепитие.
- Il faut absolument que je vois M.Heng [мне непременно надо повидать
мсье Хена (фр.)]. - Я не мог объяснить им, как срочно мне нужно видеть
мсье Хена, но, кажется, решительность, с которой я отказался от чая,
вызвала в них какое-то беспокойство. А может, как и у Пайла, у меня была
кровь на ботинках. Во всяком случае, одна из женщин повела меня вниз по
лестнице, а потом вдоль двух людных, увешанных китайскими вывесками улиц,
к дверям лавки, которую на родине у Пайла назвали бы "салоном похоронных
процессий". Лавчонка была загромождена каменными урнами для праха
китайских покойников.
- Где мсье Хен? - спросил я у старика китайца в дверях. - Мсье Хен.
То, что я здесь видел, достойно завершало этот день, который начался с
осмотра эротической коллекции плантатора и продолжался среди мертвецов на
площади. Кто-то подал голос из задней комнаты, китаец посторонился и
пропустил меня внутрь.
Сам Хен любезно вышел навстречу и провел меня в маленькую комнатушку,
уставленную по стенам резными черными стульями, которые стоят в каждой
китайской приемной, - необжитые, неудобные. Но у меня было подозрение, что
на этот раз на стульях сидели, так как на столе еще стояли чайные чашечки
и две из них были недопиты.
- Я помешал какому-то собранию, - сказал я.
- Деловая встреча, - уклончиво отозвался мистер Хен. - Пустяки. Я
всегда рад вас видеть, мистер Фаулер.
- Я пришел к вам с площади Гарнье.
- Так я и думал.
- Вы слышали...