Рут Харрис
Сотворившая себя

   Майклу, с любовью

Элен и Бренда: мать и дочь

   Элен выросла среди мужчин, Бренда – в женском окружении.
   Элен ощущала себя прежде всего дочерью Френка Кендала, затем женой Фила Дурбана и только потом матерью Бренды и Денни. Дочь всегда называла себя исключительно Бренда Дурбан – о своей зависимости от кого бы то ни было она и помыслить не могла.
   Сердце Элен замирало, когда до ее слуха долетали имена несравненно женственных Грейс Келли и Ингрид Бергман (еще до той скандально-романтической ее связи с Росселини). Для Бренды же образцами служили идущие по жизни строевым шагом Джейн Фонда и Глория Стайнем.
   Внутренний мир Элен представлял из себя коллаж из статей, полезных советов и прочих рубрик журнала «У Макколз»; мироощущение Бренды сложилось под влиянием статей в «Здравом смысле».
   Элен сразу из девичества погрузилась в семейную жизнь; Бренда еще до того, как ей стукнуло восемнадцать, открыто жила с Джефом.
   Элен была убеждена, что младенца необходимо вскармливать грудью; Бренда в этом вопросе решающее значение придавала противозачаточным пилюлям.
   Элен начала работать из чувства долга перед семьей, детьми. Для Бренды же работа представляла интерес только с точки зрения карьеры.
   Успехи Элен были связаны с каждодневным муравьиным усердием – день за днем, доллар за долларом… Подобная исполнительность, по существу, стоила ей личной жизни, о которой миссис Дурбан оставалось только мечтать. Бренда была уверена, что в ее жизни случится все, что только можно загадать – счастливый брак, умопомрачительная карьера, дети…
   Сколько раз мать пыталась внушить дочери, что мир, распахнувший перед ней двери, устроен далеко не так, как это описано в любимых путеводителях той – журналах «Сама» и «Мисс и миссис». Бренда не обращала внимания на эти поучения – будущее, открывавшееся перед ней, не имело границ – шагай в любую сторону. Главное – не сбиться с ноги, дышать полной грудью и не потерять из вида цель…
 
    Новый 1970-й год
   – Джеф сделал мне предложение! – первым делом выпалила Бренда, когда явилась домой на праздничный ужин по случаю Нового года. Ее обольстительные, с кошачьим разрезом глаза, точь-в-точь, как у Элен – сияли от радости. – Представляешь, он сказал эти слова в самую полночь! Это так романтично!.. С последним ударом часов наклонился ко мне – я решила, сейчас поцелует, а тут вдруг такое услышать. Ой, мамочка, я так счастлива!..
   – Что же вы теперь собираетесь делать? – Элен была слегка озадачена всплеском восторженного ликования, захлестнувшего дочь. Бренда и Джеф были вместе уже со второго курса, мать уже свыклась с мыслью, что их легкомысленное отношение к браку присуще всему молодому поколению.
   – Как что? Выйду замуж!..
   – В самом деле?
   Элен между тем сняла с огня кастрюльку, в которой готовила яйца-пашот. С помощью бумажных салфеток она обсушила их и принялась укладывать на только что испеченные лепешки, уже смазанные маслом и покрытые тонкими ломтиками жареной ветчины. Рядом повизгивала от нетерпения большая овчарка. Пес смотрел на хозяйку такими преданными глазами…
   – Но это во вторую очередь, – дочь ответила с нескрываемой ироничной усмешкой, свойственной молодым. – Прежде всего следует получить диплом. Выпуск в июне…
   – Зачем тебе так рано выскакивать замуж? Разве ты и Джеф не можете поддерживать прежние отношения, пока крепко не станете на ноги?.. – спросила мать.
   Джеф!.. Вот тоже загадка, – задумалась Элен, – мягкий, добрый, с романтическими взглядами на жизнь… Всем он был хорош. Но был ли хорош в достаточной степени? Как насчет его карьеры? Неужели Бренда, глядя на мать, так ничему и не научилась?
   Тревожное недоумение не оставляло ее. Элен взяла две тарелки и поставила их на праздничный стол.
   – Мне кажется, – добавила она, – что сначала следует найти хорошую работу, а потом уже думать о женитьбе.
   – Нет, – решительно заявила Бренда, – сначала мы сыграем свадьбу. Замужество значит для меня куда больше, чем для тебя.
   – Найди работу, добейся успеха, – продолжала Элен. – Если ты сможешь сама содержать себя, руки у тебя будут развязаны. Ты будешь спокойна за своих детей. Пойми, ты ни от кого не будешь зависеть, никогда не станешь жертвой обстоятельств! Это так важно!.. Поверь мне, уж я-то знаю…
   – Ты думаешь, независимость – предел моих желаний? Взгляни на себя… не дай боже такую судьбу, – резко ответила Бренда. – К тому же я вовсе не собираюсь сидеть дома. Неужели ты считаешь, что я распростилась с мыслью о карьере!
   Элен удивленно вскинула брови.
   – Если тебе все это удастся, можешь считать себя суперженщиной.
   – Мама, если тебе не удалось совместить и то, и другое, значит, это не дано никому? – Бренда не могла скрыть свою неприязнь к матери.
   – Доченька!.. – укорила ее Элен.
   – Работа, работа, работа! Карьера, карьера, карьера!.. Это все, что я слышала от тебя. Неужели трудно понять, что я большего хочу от жизни! – Бренда словно не услышала материнского восклицания. – Я хочу добиться успеха в своей профессии, хочу иметь семью, быть счастливой в браке. Я не желаю, чтобы мои дети росли без отца, чтобы их мать была похожа на выжатую тряпку, я хочу, чтобы они ни разу в жизни не услышали, как их мать «безумно устает». Я не хочу делить мужчину с его женой, как ты делишь Лью Свана!..
   – Бренда! – сухо сказала мать, терпение ее лопнуло.
   – А твоя вина перед папой? – Бренда уже не могла сдержаться. Она выговорила то, что, казалось, было давным-давно похоронено в семье Дурбанов, чего нельзя было касаться ни в коем случае.
   Элен побелела. Неужели дочь всерьез считает, что на ней лежит вина? Или эта мысль ее детской сказочки о добром, благородном папочке и злой гуляке-матери? Бренду в самом деле смущают ее отношения с Лью? Или ей обидно за отца?.. Не в силах сдержаться, она с размаху ударила дочь по лицу.
   Обе оцепенели…
   – Никогда больше не повторяй подобные слова! Даже думать так не смей! Хочешь, я расскажу тебе кое-что о человеке, на которого ты все эти годы взирала снизу вверх? Ты воздвигла памятник…
   – Нет! – Бренда вдруг разрыдалась. Лицо ее сморщилось, она заткнула уши… Только бы не слышать о промотанных деньгах… о вечных долгах… Мать все говорила и говорила… Как ее остановить? Она знать ничего не желает!..
   – Нет!
   Бренда выскочила из-за стола, принялась торопливо собирать свои вещи, запихивать их в дорожную сумку. Скорее вернуться в Провиденс, в маленькую квартирку, которую они снимали с Джефом… Остаться здесь?.. Ни за что!.. Мамочка-то, – с горечью подумала она, – куда более свободна, чем можно было предположить… Свободна от прошлого, от любовных и семейных уз, которые мельничными жерновами проходятся по жизни каждой женщины. Эгоистка до мозга костей! Нет, – Бренда даже задохнулась, – она такую «свободу» и на порог своего жилища не пустит. Такая независимость не для нее…
   Потом, после ухода дочери, убирая со стола нетронутые праздничные блюда, Элен вспомнила, какой жуткий скандал разыгрался в доме ее родителей, когда она сообщила, что собирается выйти замуж за Фила. Как они уговаривали ее не спешить, как старались убедить, что она слишком молода, что сначала ей следует закончить колледж.
   Элен никого не хотела слушать – она была влюблена. Так влюблена!.. Она всем сердцем рвалась к нему, ей тогда ничего не было жалко…
   В тот день она потеряла родителей.

Часть первая
Мир мужчин

1

   Когда-то, давным-давно – может, и по сей день – существовал необозримый, наполненный энергией, силой, хваткой, мир мужчин. Трем богиням там молились. Три символа, три предмета поклонения…
   Первая – холодная, как лед, и соблазнительная, как леденец, непорочная дева, подобная Грейс Келли; или другая ее ипостась – дерзкая на язычок, бойкая простушка-хохотушка, как Дорис Грей.
   Вторая – секс-идол типа Мерилин Монро или Бриджит Бардо, полногрудая, ненасытная на ласки, с сочными манящими губами и соблазнительными формами.
   Третья – от земли, всем знакомая женщина-труженица, похожая на Дебби Рейнольдз, которая с помощью пеленок пыталась сохранить семью, или Джэнет Лей, пожертвовавшую карьерой ради своего нового мужа Тони Кертиса.
   В соседнем же, бесконечно далеком от мужских интересов царстве, сплошь заселенном с утра до ночи не покладающими рук поддаными женского пола, над умами и сердцами властвовал единственный святой образ – неунывающая домохозяйка, обожающая мужа жена и заботливая мать в одном лице. Именно эта богиня указывала им путь, одаривала их счастьем. Элен, которая всегда была доброй и послушной девушкой, трепетно исполняла заветы своего кумира – лелеяла мужа и любила детей, следовательно, могла считать себя счастливой женщиной.
   Но как-то в 1959 году, мартовским вечером она неожиданно обнаружила, что ее счастье призрачно.
 
   Это была обычная субботняя вечеринка – что-то олицетворяющее эру всеобщего единения. Женщины в своем кругу делились кулинарными рецептами, разговаривали о детях. Мужчины, собравшиеся в другом углу, обсуждали последние баскетбольные матчи и курсы ценных бумаг. Только Фил Дурбан и Кэрол Маттисон стояли в сторонке. Говорила, в общем-то, Кэрол, а Фил не сводил с нее глаз, откровенно радовался каждой незамысловатой шутке, даже позволил ей взять себя за локоть.
   Элен долго наблюдала за ними, потом не выдержала и почти силой вытолкала Фила из дома Сэма и Алисы Уитьеров.
   – Ну, как мне теперь быть? – уже за рулем купленного на премию к Рождеству «бьюика» саркастически поинтересовался Фил. Он выехал на шоссе и через короткое время, повернув на Доджвуд, спросил: – Каждое мгновение смотреть на часы?
   Было без четверти двенадцать – «страшная рань», по выражению мужа. Он насмешливо поглядывал на жену – взбесилась? Сердце не на месте? Какая блажь! Или о детях забеспокоилась? Но ведь шестилетний Денни и девятилетняя Бренда под присмотром миссис Блейк, которой за ее услуги с полночи идет двойная плата.
   Наконец он подал голос.
   – Как долго мне теперь позволено разговаривать с приятелями? – Фил как всегда пустил в ход иронию. В этом он был беспощаден. – Пять минут? Две?.. Или для мужчин пятиминутка, и пара минут для особ женского пола?..
   – Ты больше часа болтал с этой Кэрол! – Элен пыталась сохранить спокойствие – не хватало, чтобы она унизилась до гнусной ссоры. Но голос ее дрожал…
   – Пресвятая Дева! Мы беседовали с ней о разведении личинок непарного шелкопряда, – Фил сплюнул в окно.
   – Оно и видно! То-то она, словно гусеница, вцепилась в тебя, – Элен гневно одернула дорогой лисий жакет, купленный в подарок Филом на премию, тогда же, когда и автомобиль. – Она смотрела на тебя так, словно была готова завалиться с тобой прямо на полу в Алисиной гостиной.
   – Тебе такое, конечно, никогда не придет в голову!
   – Еще бы! Я же не какая-то шлюха, я – твоя жена!
   – Было бы совсем неплохо, если бы когда-нибудь ты повела себя со мной, как шлюха, – огрызнулся Фил и резко, сворачивая в узкий тупичок, ведущий к их дому под номером 76, крутанул руль. Также грубо затормозил – Элен едва не стукнулась лбом о переднее стекло.
   Ни слова не говоря, он вышел из машины, с размаху хлопнул дверью и прямо из гаража направился на кухню, предоставив Элен самой расплачиваться с миссис Блейк и отвезти ее домой.
 
   Утром Элен разбудил голос мужа.
   – Сладость моя, иди ко мне, – сказал он томным, чуть хрипловатым, источающим желание голосом, и тут же, оставляя место для Элен, подвинулся в кровати. Потом его пальцы коснулись ее груди… Ни слова не говоря, жена отстранилась и выскользнула из-под одеяла. Прошла в ванную, открыла душ… Она до сих пор не могла отделаться от той ревности, что овладела ею вчерашним вечером.
 
   Каждое воскресное утро Элен и Бренда готовили два завтрака: лепешки по-французски с толстыми ломтями мяса домашнего приготовления – это для детей; и что-нибудь экзотическое – для себя и для Фила. Любовь по воскресеньям и праздничные завтраки – эта традиция в семье Дурбанов поддерживалась неуклонно. На этот раз она решила испечь пирог, начиненный дольками апельсинов, сверху его следовало полить сладким сиропом и украсить цукатами, сваренными из апельсиновой кожуры. Ссора не ссора, а воскресным утром она обязана была постараться!
   В кухню вошел Фил – он направлялся в гараж, собирался съездить за газетами. По комнате поплыл аромат крема для бритья, перебил на какое-то мгновение апельсиновый дух. В этот момент Элен решила, что следует добавить масла в форму, но так и осталась стоять у стола.
   – Можно рассчитывать на что-нибудь вкусненькое? – муж подошел к ней, попытался обнять.
   Элен поджала губы и молча отстранилась от него.
   Фил болезненно поморщился, пожал плечами и вышел из кухни. Минутой позже она услышала, как заработал мотор «бьюика».
   Бренда молча разбила яйцо в миску, в которой обычно сбивала тесто для тостов.
   «…Мама – просто сумасшедшая, – едва заметно вздохнула девочка, – ведь папочка хотел помириться».
   Всякий раз, когда между родителями случалась размолвка, ее охватывала глухая ярость.
 
   Фил отправился за газетами, Элен и Бренда готовили завтрак, Денни, болтая ногами, уже сидел за столом… А вот и Ирвин, огромный рыжий охотничий пес – единственная собака в истории графства Уэстчестер, которая была безоговорочно исключена из местной школы собаководства за неодолимую лень.
   – Ирвин, черт! Не лезь под ноги!.. – закричала Элен, споткнувшись о пса. В этот момент она попыталась закрыть холодильник. – Бренда! – она хлопнула дверцей. – Сколько можно возиться с тестом?
   – Вот, пожалуйста, – с обидой в голосе ответила дочь и подвинула миску поближе к матери.
   – Прости, – извинилась Элен – дочь-то здесь при чем! – Я, видно, встала сегодня не с той ноги.
   Бренда поджала губы. Еще бы!..
   Элен почувствовала, как рассердилась дочь и привлекла ее к себе, поцеловала, нежно растрепала волосы, потом глянула на Денни, совсем еще карапуза… Тот сидел и раздувал щеки. Элен вздохнула и принялась накрывать на стол…
 
   Почему она вдруг так разозлилась из-за этой Кэрол Маттисон? Элен посмотрела в окно – утро было чудесное, солнечное… Только бы радоваться, а тут сердце буквально взорвалось от ненависти.
   Кэрол Маттисон… Высокая, «в самом соку», чуть полноватая – но фигура бесспорно у нее хорошая. Большая высокая грудь… И замечательные, золотого отлива волосы. Гордилась она ими безмерно, хотя опытный глаз сразу бы разобрался, что к добротному скандинавскому наследству примешивалась немалая толика перекиси водорода. Себя она считала кем-то вроде Мерилин Монро уэстчестерского пошиба. Этакая провинциальная Джейн Менсфилд. Дайана Дорз местного розлива… Своими туго обтягивающими платьями, полупрозрачными блузками, бесстыдными взглядами она бесспорно привлекала внимание всего мужского поголовья городка – от солидных отцов семейств до молодых парней, подрабатывавших на разгрузке бакалейных товаров. Это был, так сказать, фасад ее славы, за спиной же Кэрол не было человека, который бы не отпустил шутку по поводу ее сексуальных устремлений.
   Дура она набитая, вздохнула Элен. Ревновать к Кэрол Маттисон! Смешно… Может, решила миссис Дурбан, это была запоздалая реакция? Или ее просто развезло от рюмочки бренди, которую она выпила вчера на вечеринке.
   Тем временем Бренда уже успела испечь тосты.
   – Запах, – мать даже зажмурилась от удовольствия, – словами не передать!
   Бренда молча выложила готовые тосты на две тарелки, полила их сверху пахучим янтарным медом из Вермонта, потом, обращаясь к брату, который в это время играл на полу с Ирвином, громко объявила:
   – Мама перестала хандрить!
   – Хандрить? – громко повторил шестилетний Денни.
   Мать оцепенела. Неделю назад малыш также храбро повторил похоже звучащее слово, услышанное им на детской площадке, вызвав тем самым всеобщее смущение. Денни посмотрел на мать, сестру и, догадавшись, что на этот раз взбучки не будет, с удовольствием, во весь голос повторил:
   – Мама перестала хандрить! – и засмеялся.
   Элен тоже не могла сдержать улыбку.
 
   Между тем в душе она страдала. С прошлой ночи не сказала мужу ни слова, отвергла его любовь, в ответ на его слова насчет «вкусненького» даже не повернула головы. Теперь ее жгло раскаяние. Ругала себя и украшала апельсиновый пирог цукатами.
   «Взгляни на себя… Не ты ли сама виновата?»
   Так было всегда – причинив боль Филу, еще сильнее она мучилась сама. Кому стало хуже, когда ты отказала ему в ласке? Сегодняшний пост – редчайшее исключение за все их десятилетнее супружество. Боже, как ты глупа! Изменить воскресному утру, тому, что могло бы быть между ними!.. У Элен сердце заныло – она закончила с пирогом. Пусть теперь немного постоит, потом в духовку… А что если придется есть его в одиночестве? Она выругала себя – только подобная вздорная особа, как она, способна раздуть из мухи во-от такого слона. Собственными руками выбросить из жизни двенадцать часов счастья, испортить всем настроение…
   Все, хватит дуться!..
   Сразу после завтрака она соберет детей и они все вместе отправятся к родителям Фила, но прежде она извинится перед мужем, а вечером… она сама нырнет к нему в кровать – и посмотрим, какая еще женщина сможет так любить своего мужчину. Он сразу все поймет – и то, что вчера она вела себя, как ребенок, и что он до сих пор бесконечно желанен для нее. Она будет горячая в постели – такой, какой она так нравится Филу. Она редко позволяла себе то… что ему нравится. От застенчивости? Слишком строго ее воспитывали? Или была еще какая-то причина?
   Сегодня все будет по-другому!
   Сегодня она сама разденет его – да-да, не будет спешить, станет целовать плечи, руки, грудь. Все, что постепенно будет лишаться покрова. Она прильнет губами к его рукам. Он сначала удивится, потом так разохотится, так заведется… И она тоже… И долго-долго не будет позволять ему войти в нее, пока страсть совершенно не истомит их.
   Элен дала волю фантазии. Даже руки задрожали… С первого раза промахнулась мимо кнопки, включающей духовку «чемекс». Звук автомобильного мотора донесся с улицы, вот машина свернула к их дому. Глухое урчание двигателя раздалось у парадного крыльца.
   Она никак не могла расстаться со своими фантазиями – так, с блуждающей улыбкой, и поставила пирог в духовку. Странно, что он решил войти в дом через переднюю дверь – обычно Фил ставил машину в гараж и входил в дом сзади. Может, захотел разыграть ее? Тоже, шутник… Элен повеселела. Что это? Зачем он звонит у двери?
   Элен, насторожившись, направилась к крыльцу.
   На ступеньках стояли два полисмена. Белый и темнокожий.
   – Миссис Дурбан?
   Она кивнула, губы ее задрожали.
   – Машина вашего мужа на сорок втором шоссе проскочила перекресток на красный свет. Навстречу школьный автобус… – более высокий, с волосами песочного цвета полицейский развел руками. – Направлялся в ремонтную мастерскую… Тормоза у него отказали… и они лоб в лоб. В автобусе никого не было, кроме водителя.
   Он старался не смотреть в глаза Элен – бросал взгляды то на пол, то на какой-то предмет за ее спиной.
   – Оба водителя насмерть… Мгновенно… Мне очень жаль, но ваш муж погиб.
   Элен не услышала последнего слова – как бы оттолкнула его. Ему не было места ни в сознании, ни в памяти. Прочь! Однако рикошетом оно вновь достигло ее. Погиб?!
   Потом, спустя годы, вспоминая те минуты, она готова была поклясться, что все последующее происходило вроде бы не с ней. Слова она воспринимала – и то, что муж находится в больнице Уайт Плейн, и что ей надо официально опознать его, – но долетали они до какой-то другой Элен. И выжидательно замолчавший полицейский услышал не ее ответ, а той, другой…
   – Спасибо, – наконец выговорила Элен, а сама подумала: «Больница Уайт Плейн? Надо достать из его бумажника медицинскую кредитную карточку корпорации «Голубой крест». На выходные Фил оставлял дома только бумажку в пять долларов. В больнице ее спросят номер телефона корпорации. Таков порядок».
   Мысли текли спокойно, но все какие-то пустяшные, неуместные… Может, и не пустяшные, но цельности восприятия, понимания беды не было, что-то ускользало от нее. Что-то главное, может, самое важное… И как удар – она вдруг сообразила, что ей следует делать, о чем постоянно думала все утро. Они позволят ей увидеть Фила? Пожалуйста! Ей очень надо!.. Она обязана прикоснуться к нему, взять за руку, попросить прощения… Она больше никогда не позволит себе обидеть его ревностью. Никогда! Только разрешите взглянуть на него.
   – Мамочка, что случилось? – из приоткрытой двери высунулась голова Бренды. Лицо ее было серьезно и испуганно…
   – Да, – кивнула Элен. – Все хорошо, моя девочка, все хорошо. Вы поешьте… Проследи, чтобы Денни допил молоко.
   Бренда вопросительно глянула на мать, на полицейских и послушно ушла в дом.
   Те в свою очередь посмотрели друг на друга – ясно, что не при чужих людях сообщать подобную новость детям. Многие так поступают. Только непонятно, почему хозяйка все молчит и молчит. Скажет слово и опять молчит.
   – С вами все в порядке, мэм? – спросил чернокожий полицейский.
   – Не хотите ли кофе? – неожиданно предложила Элен. В этот момент она вспомнила об апельсиновом пироге, томящемся в духовке.
   – Нет, спасибо, – ответили полицейские в один голос.
   Темнокожий полисмен предложил отвезти ее в морг для опознания. «Пустая формальность, мэм, но…» Можно заехать в похоронное бюро, если она уже выбрала… Его напарник посидит с детьми, пока не приедут родственники. Или не придет соседка…
   Элен кивнула.
   Резко запахло горелым. Она бросилась в дом и уже в кухне упала в обморок. Правда, как ей рассказывали потом, плиту она успела выключить.

2

   Следующие два дня она тоже помнила смутно, наплывами, и по большей части свои ощущения, смену чувств, связанных с подготовкой к похоронам, соболезнованиями окружающих, словами, звучащими рядом с ней.
   Всеми приготовлениями занялись Каролина и Том Дурбан, родители Фила. Они и открыли внуку и внучке, что их папа теперь далеко-далеко, что он отправился на небеса.
   – Когда же он вернется? – поинтересовался маленький Денни.
   Дед не ответил, а Бренда вдруг выпалила.
   – Это мама во всем виновата! Мама, я знаю! Если бы она не оттолкнула его руку утром, не молчала, папочка никогда бы не попал в аварию. Он бы спокойно вернулся домой с газетами.
   – Бренда, что ты говоришь! – воскликнула Каролина. – Никогда больше не повторяй эти глупые слова.
   – Простите! – неожиданно вспыхнула Бренда и едва удержала слезы. Она сама испугалась тех слов, которые нечаянно вырвались у нее. Конечно, девочка постаралась избавиться от страшных мыслей, забыть о них, но что теперь можно было поделать – слова уже были произнесены…
 
   То, на что намекала Бренда и что всегда запрещала себе вспоминать, Элен не могла заставить себя забыть. Размолвка с мужем вмиг обернулась другой стороной – теперь Фил был во всем прав, а она во всем виновата. В холодности и открытой неприязни, выказанной на кухне, в том, что отказала ему в любви. Она – только она! – вывела его из душевного равновесия, сбила с толку, заставила потерять контроль над собой. Обвинительные эпитеты подбирались годами, выводы и со временем не теряли остроты и горечи. В спокойном состоянии он бы не проехал перекресток на красный свет, не упустил из вида школьный автобус, и даже если опасность нагрянула внезапно, успел бы отвернуть в сторону.
   Одним словом, остался бы жив…
   Это были мучительные воспоминания, но Элен, в конце концов, свыклась с ними. Все было ясно, просто – любила бы она мужа в полную меру, он бы остался жив. Раз не хватило сил – значит, она виновата.
 
   Похороны прошли, как в тумане, всплывали в памяти моментами…
   Элен двигалась механически, так же разговаривала, выслушивала сочувственные слова. В церкви, где отпевали Фила, она была как сомнамбула, холодная и бесстрастная, только на кладбище, когда первые комья земли упали на гроб мужа, с ней случилась истерика. Ее вдруг начало тошнить… Буквально выворачивало наизнанку. Она вдруг потеряла сознание, никак не могла понять, что с нею происходит, да и что можно было понять, когда мир рухнул! Когда погас свет… Без Фила – кто она была? Пустое место! Ничто!..
   Вот что терзало ее больше всего – это глупая, навязчивая мысль, что если бы они в то воскресенье сотворили любовь, то ей могло бы повезти и она бы забеременела. Сама упустила свое счастье – эта дума была невыносима. Пусть ей к тому дню было уже за тридцать – совсем старуха! О каком ребенке можно теперь мечтать!.. Пусть!.. Эта мысль не давала ей покоя – она вдруг страстно захотела ребенка. Снова почувствовать себя матерью – это такое счастье. На кладбище эта фантазия запала ей в душу и потом долгие годы преследовала ее. Бывало, она не могла сдержаться, плакала тихо, про себя…
   Ей больше никогда не улыбнется счастье.
   Никогда!
 
   Прошло несколько недель после смерти мужа, и, к удивлению Элен, прежние спокойствие, уверенность в себе вернулись к ней. С ноткой истеричности, чуть преувеличенные спокойствие и уверенность в себе, но это были именно такие чувства, это ощущение силы духа, и ничто иное. Не преддверие отчаяния… Плакала, но сдержанно; горевала, но горю воли не давала. Жизнь, видно, брала свое, и характером ее Бог не обидел. Для начала Элен собственноручно ответила на все соболезнования, пришедшие по почте. Кому возможно было, позвонила по телефону.