Один из горцев поспешно сунул ей трубку, и струи густого дыма, просочившиеся из-за занавесок по всем четырём углам, послужили доказательством того, что мир восстановлен.
   Если Ким уже вчера шагал с гордым видом, как подобает ученику святого, то сегодня он шествовал в десять раз более горделиво, — ведь он участвовал в почти царском шествии и занимал всеми признанное место под покровительством почтённой дамы, умеющей с достоинством общаться с людьми и одарённой беспредельной находчивостью. Стражи, повязав головы, как принято в этих местах, рассыпались по обе стороны повозки и, волоча ноги, поднимали огромное облако пыли.
   Лама с Кимом шли в сторонке. Ким жевал стебель сахарного тростника и не уступал дороги ни одному человеку рангом ниже жреца. Старуха трещала, как веялка для очистки риса. Она заставляла своих стражей сообщать ей все, что делается на дороге, и, едва они отъехали от парао, откинула занавески и выглянула наружу, закрыв лицо вуалью на одну треть. Люди её не смотрели ей прямо в лицо, когда она к ним обращалась, и таким образом приличия более или менее соблюдались.
   Темноволосый, желтолицый англичанин, окружной полицейский инспектор, в безупречном мундире трусил мимо на утомлённом коне и, видя по свите, какое положение в обществе занимает путешественница, решил поддразнить её.
   — Эй, матушка, — крикнул он, — разве в зенанах так водится? А вдруг проедет англичанин и увидит, что у тебя нет носа?
   — Что? — взвизгнула она в ответ. — У твоей родной матери не было носа? Зачем же кричать об этом на большой дороге?
   Отпор был меткий. Англичанин поднял руку жестом человека, которого коснулась рапира противника при фехтовании. Она смеясь, кивала головой.
   — Ну, разве такое лицо может совратить добродетель с пути истинного? — она совсем откинула покрывало и уставилась на англичанина.
   Лицо её отнюдь не было красивым, но англичанин, подобрав поводья, назвал его Луной Рая и Совратителем Целомудрия и другими фантастическими прозвищами, которые заставили её согнуться от смеха.
   — Вот так наткхат (шалопай), — говорила она. — Все полицейские чины наткхаты, а полисвалы хуже всех. Хай, сын мой, не может быть, чтобы ты всему этому научился с тех пор, как приехал из Билайта (Европы). Кто тебя кормил грудью?
   — Одна пахарин родом с гор, из Далхузи, мать моя. Держи свою красоту в тени, о Подательница Наслаждений, — и он уехал.
   — Такие вот люди, — произнесла она важным, наставительным тоном, набивая себе рот паном, — такие люди способны следить за тем, как вершится правосудие. Они знают страну и её обычаи. А остальные, без году неделю в Индии, вскормленные грудью белой женщины и учившиеся нашим языкам по книгам, — хуже чумы. Они обижают правителей. — Тут, обращаясь ко всем, она рассказала длинную-длинную историю об одном невежественном молодом полицейском чиновнике, который при разборе пустячного дела причинил неприятности какому-то мелкому гималайскому радже, её родственнику в девятом колене, и при этом ввернула цитату из книги отнюдь не благочестивой.
   Потом настроение её изменилось, и она велела одному из стражей спросить, не пожелает ли лама пойти рядом с повозкой и побеседовать о вере. Тогда Ким отстал и, окутанный пылью, опять принялся за сахарный тростник. С час или больше широкополая шапка ламы маячила впереди, как луна в дымке, и Ким слышал только, что старуха плачет. Один из уриев почти извинялся за свою вчерашнюю грубость, говоря, что никогда не видел своей хозяйки в таком кротком настроении, как сейчас, а это он приписывал присутствию чужеземного жреца. Он лично верил в брахманов, хотя, как и все туземцы, отлично знал, как они жадны и пронырливы. Но если брахманы раздражали вымогательствами мать жены его господина и, когда она гнала их прочь, злились так, что проклинали весь конвой (это и послужило истинной причиной того, что в прошлую ночь пристяжной вол захромал, а дышло сломалось), он готов был принять жреца любого толка, будь он родом из Индии или из чужих стран. С этим Ким согласился, глубокомысленно кивая головой, и предложил урии учесть в придачу, что лама денег не берет, а стоимость пищи его и Кима вернётся сторицей, ибо отныне каравану будет сопутствовать счастье. Он рассказал также несколько историй из лахорской жизни и спел одну или две песни, заставившие конвойных громко хохотать. В качестве горожанина, отлично знакомого с новейшими песнями, сочинёнными самыми модными композиторами (в большинстве случаев — женщинами), Ким имел явное преимущество перед уроженцами какой-то деревушки за Сахаранпуром, живущей своими фруктовыми садами, но заметить это преимущество он предоставил им самим.
   В полдень путники свернули в сторону, чтобы подкрепиться; обед был вкусный, обильный, красиво поданный на тарелках из чистых листьев, в приличной обстановке, вдалеке от пыльной дороги. Объедки они, соблюдая обычай, отдали каким-то нищим и долго отдыхали, куря с наслаждением. Старуха укрылась за занавесками, но, не стесняясь, вмешивалась в разговор, а слуги спорили с ней и противоречили ей, как это делают слуги по всему Востоку. Она сравнивала прохладу и сосны в горах Кангры и Кулу с пылью и манговыми деревьями юга. Рассказала предание о древних местных богах, почитаемых на границе территории её мужа, крепко выругала табак, который сейчас курила, опорочила всех брахманов и откровенно обсуждала возможности рождения многочисленных внуков.


ГЛАВА V


   Вот я вернулся к своим опять, Прощён, накормлен, любим опять, Родными признан родным опять. Их кровь зовёт мою кровь.
   Избран телец пожирней для меня, Но слаще вкус желудей для меня… И свиньи лучше людей для меня И к стаду иду я вновь. Блудный сын
   Ленивая процессия снова тронулась в путь, вытянувшись гуськом и волоча ноги; старуха спала, покуда не добрались до следующей остановки. Переход был очень коротким, до заката оставался ещё час, так что Ким решил поразвлечься.
   — Почему бы не сесть и не отдохнуть? — промолвил один из стражей. — Только дьяволы и англичане бродят туда и сюда без всякого смысла.
   — Никогда не дружи с дьяволом, с обезьяной и с мальчишкой. Никто не знает, что им взбредёт в голову, — сказал его товарищ.
   Ким сердито повернулся к ним спиной — он не желал слушать старой сказки о том, как дьявол стал играть с мальчиками и потом раскаялся в этом, — и лениво свернул в поле.
   Лама зашагал вслед за ним. Весь этот день всякий раз, как дорога пересекала какую-нибудь речку, они сворачивали в сторону взглянуть на неё, но лама ни разу не заметил каких-либо признаков своей Реки. Удовольствие говорить о серьёзных предметах и знать, что женщина хорошего рода почитает его и уважает как своего духовника, незаметно отвлекли его мысли от Искания. К тому же он был готов потратить долгие безмятежные годы на поиски, ибо ему ничуть не было свойственно нетерпение белых людей, но зато он имел великую веру.
   — Куда идёшь? — крикнул он Киму вслед.
   — Никуда. Переход был маленький, а все здесь, — Ким широко развёл руками, — ново для меня.
   — Она, конечно, мудрая и рассудительная женщина. Но трудно предаваться размышлениям, когда…
   — Все женщины таковы, — Ким высказал это тоном царя Соломона.
   — Перед нашим монастырём, — забормотал лама, свёртывая петлёй сильно потёртые чётки, — была широкая каменная площадка. И на ней остались следы моих шагов, так часто я ходил по ней взад и вперёд вот с этими чётками.
   Он застучал шариками и начал бормотать священную формулу «Ом мани падме хум», радуясь прохладе, покою и отсутствию пыли.
   Ким, глядя на равнину, лениво переводил глаза с одного предмета на другой. Он шёл без определённой цели, если не считать того, что решил обследовать стоявшие невдалеке хижины, показавшиеся ему необычными.
   Они вышли на обширное пастбище, коричневое и пурпурное в закатном свете; в центре его стояла густая рощица манговых деревьев. Ким удивился, что не построили храма в таком подходящем месте. В этом отношении мальчик был наблюдателен, как заправский жрец. Вдали по равнине шли рядом четыре человека, казавшиеся очень маленькими на таком расстоянии. Ким стал внимательно рассматривать их, приложив ладони ко лбу, и заметил блеск меди.
   — Солдаты! Белые солдаты! — проговорил он. — Давай поглядим.
   — Когда мы с тобой идём вдвоём, нам всегда попадаются солдаты. Но белых солдат я ещё не видывал.
   — Они никого не обижают, если только не пьяны. Стань за дерево.
   Они стали за толстыми стволами в прохладной тени манговой рощи. Две фигурки остановились, другие две нерешительно двинулись дальше. То были солдаты из какого-то вышедшего в поход полка, по обыкновению высланные вперёд наметить место для лагеря. Они несли пятифутовые шесты с развевающимися флагами и окликали друг друга, рассыпаясь по плоской местности. Наконец, тяжело ступая, они вошли в манговую рощицу.
   — Вот тут или поблизости… офицерские палатки под деревья, я так думаю, а мы, все прочие, разместимся снаружи. Наметили они там место для обоза или нет?
   Они крикнули что-то вдаль своим товарищам, и громкий ответ долетел до них тихим и неясным.
   — Ну, значит, втыкай флаг сюда, — сказал один из солдат.
   — К чему эти приготовления? — проговорил лама, оцепеневший от изумления. — Великий и страшный мир! Что такое нарисовано на этом знамени?
   Один из солдат воткнул шест в нескольких футах от них, недовольно проворчал что-то, вытащил его, посоветовался с товарищем, который оглядывал тенистые зеленые стены, и поставил шест на прежнее место.
   Ким глядел во все глаза, прерывистое дыхание со свистом вырывалось сквозь его стиснутые зубы. Солдаты вышли из рощи на солнце.
   — О святой человек, — задыхаясь проговорил мальчик, — мой гороскоп!.. который был начерчен в пыли жрецом из Амбалы! Вспомни, что он говорил. Сначала придут два фарраша, чтобы все подготовить… в тёмном месте, как это всегда бывает в начале видения.
   — Но это не видение, — промолвил лама. — Это иллюзия мира, не больше.
   — А после них придёт Бык, Красный Бык на зеленом поле. Гляди! Вот он!
   Он показал на флаг, хлопающий на вечернем ветерке не далее, чем в десяти шагах от них. Это был обыкновенный флажок, которым отмечали место для лагеря, но полк, щепетильно соблюдавший традиции, снабдил его своей полковой эмблемой — красным быком, красующимся на знамени Меверикцев, большим красным быком на фоне зеленого цвета, национального цвета Ирландии.
   — Теперь вижу и вспоминаю, — промолвил лама. — Конечно, это твой Бык. И, конечно, оба эти человека пришли для того, чтобы все приготовить.
   — Это солдаты… Белые солдаты. Что тогда говорил жрец? «Знак Быка — есть знак войны и вооружённых людей». Святой человек, все это касается моего Искания.
   — Верно. Это верно, — лама пристально смотрел на эмблему, которая в сумерках пылала, как рубин. — Жрец из Амбалы говорил, что твой знак — знак войны.
   — Что же теперь делать?
   — Ждать. Будем ждать.
   — А вот и мгла отступила, — сказал Ким. Ничего не было удивительного в том, что заходящее солнце пронзило последними своими лучами рощу и, разлившись между стволами деревьев, осветило её на несколько минут пыльным золотым светом, но Киму это казалось подтверждением пророчеств амбалского брахмана.
   — Чу! Слышишь! — произнёс лама. — Бьют в барабан… далеко.
   Сначала бой барабана, растворявшийся в тихом воздухе, был слаб, как стук в висках. Потом звуки стали громче.
   — А! Музыка! — объяснил Ким. Ему звуки полкового оркестра были знакомы, но ламу они изумляли.
   По дальнему краю равнины поползла густая пыльная колонна. Потом ветер донёс песню: Хотим мы рассказать вам Про славные дела: Как Малиганская гвардия До Порта Слайго шла. Тут вступили пронзительные флейты: С ружьём на плече Мы идём, мы идём в поход. Прощай, Феникс-Парк. К Дублинской бухте, вперёд! Барабанов и труб Сладостный звук зовёт. С Малиганской гвардией мы уходим.
   Оркестр Меверикцев играл, сопровождая полк, направлявшийся к лагерю, солдаты шли в поход с обозом. Извивающаяся колонна выступила на равнину — обоз тащился сзади — разделилась надвое, рассыпалась муравьями и…
   — Да это колдовство! — воскликнул лама. Долина покрылась точками палаток, которые, казалось, появлялись из повозок уже совсем растянутыми. Другая людская лавина наводнила рощу и бесшумно поставила огромную палатку; ещё восемь или девять человек выросли у неё сбоку, вытащили кастрюли, сковородки и свёртки, которыми овладела толпа слуг-туземцев; и вот, не успели наши путники оглянуться, как манговая роща превратилась в благоустроенный городок.
   — Пойдём, — проговорил лама, отступая в испуге, когда засверкали огни и белые офицеры, бряцая саблями, стали входить в палатку офицерского собрания.
   — Встань в тени! Дальше круга, освещённого костром, ничего не видно, — сказал Ким, не спуская глаз с флажка. Ему никогда не случалось видеть, как полк хорошо обученных солдат привычно разбивает лагерь в тридцать минут.
   — Смотри! Смотри! Смотри! — зашептал лама. — Вот идёт жрец.
   Это был Бенет, полковой капеллан англиканского вероисповедания. Он шёл, прихрамывая, в пыльном чёрном костюме. Кто-то из его паствы отпустил несколько грубых замечаний насчёт того, что капеллану не хватает энергии, и, дабы пристыдить его, Бенет весь этот день шёл с солдатами, не отступая от них ни на шаг. По чёрному костюму, золотому кресту на часовой цепочке, гладко выбритому лицу и чёрной мягкой широкополой шляпе его во всей Индии признали бы за священнослужителя. Он тяжело опустился на складной стул у входа в палатку офицерского собрания и стянул с себя сапоги. Три-четыре офицера собрались вокруг него. Они хохотали и подсмеивались над его подвигом.
   — Речи белых людей совершенно лишены достоинства, — заметил лама, судивший об этих речах по их тону. — Но я рассмотрел лицо этого жреца и думаю, что он человек учёный. Может быть, он поймёт наш язык? Хотелось бы поговорить с ним о моем Искании.
   — Не заговаривай с белым человеком, пока он не наестся, — сказал Ким, повторяя известную поговорку. — Теперь они примутся за еду, и, я думаю, просить у них милостыню бесполезно. Давай вернёмся на место отдыха. Поужинаем, потом придём сюда опять. Конечно, это был Красный Бык — мой Красный Бык.
   Когда слуги старухи поставили перед ними пищу, оба они выглядели рассеянными, поэтому никто не решился нарушить их раздумье, ибо надоедать гостям — значит навлекать на себя несчастье.
   — А теперь, — молвил Ким, ковыряя в зубах, — мы опять пойдём туда. Но тебе, святой человек, придётся немножко отстать, потому что ноги твои тяжелее моих, а мне очень хочется получше рассмотреть Красного Быка.
   — Но как можешь ты понять их речь? Иди потише. На дороге темно, — в тревоге ответил лама. Ким оставил вопрос без ответа.
   — Я заметил место невдалеке от деревьев, — сказал он, — где ты можешь посидеть, покуда я не позову. Нет, — перебил он ламу, который пытался возражать, — вспомни, что это моё Искание. Искание Красного Быка. Звёздный знак был не для тебя. Я кое-что знаю об обычаях белых солдат, и мне всегда хочется видеть новое.
   — Чего ты только не знаешь об этом мире! — лама послушно уселся в небольшой ямке, в сотне ярдов от манговой рощицы, которая казалась чёрной на фоне усыпанного звёздами неба.
   — Оставайся тут, пока я не позову. — Ким упорхнул во тьму. Он знал, что вокруг лагеря, по всей вероятности, будут расставлены часовые, и улыбнулся, услышав топот тяжёлых сапог. Мальчик, способный лунной ночью прятаться на лахорских крышах, умеющий использовать всякое пятнышко тьмы, всякий неосвещённый уголок, чтобы обмануть своего преследователя, вряд ли попадёт в руки даже целому отряду хорошо обученных солдат. Он нарочно проскользнул между двумя часовыми, а потом, то мчась по весь дух, то останавливаясь, то сгибаясь и припадая к земле, пробрался-таки к освещённой палатке офицерского собрания, где, притаившись за стволом мангового дерева, стал ждать, чтобы чьё-нибудь случайно сказанное слово навело его на верную мысль.
   Теперь на уме у него было одно — получить дальнейшие сведения о Красном Быке. Ему казалось — а невежество Кима было так же своеобразно и неожиданно, как и его обширный опыт, — что эти люди, эти девятьсот настоящих дьяволов из отцовского пророчества, возможно, они будут молиться своему Быку после наступления темноты, как молятся индусы священной корове. Такое моление, конечно, вполне законно и логично, а, следовательно, падре с золотым крестом — самый подходящий человек для консультации по этому вопросу. С другой стороны, вспоминая о постнолицых пасторах, которых он избегал в Лахоре, Ким опасался, как бы и этот священник не стал приставать к нему с расспросами и заставлять его учиться. Но разве в Амбале не было доказано, что знак его в высших небесах предвещает войну и вооружённых людей? Разве не был он Другом Звёзд точно так же, как и Другом Всего Мира? Разве не был он до самых зубов набит страшными тайнами? Наконец, точнее прежде всего, ибо именно в этом направлении быстро текли мысли — это приключение было чудесной забавой, восхитительным продолжением былых его скачек по крышам домов, а также исполнением возвышенного пророчества. Он полз на животе ко входу в офицерскую палатку, положив руку на амулет, висевший у него на шее.
   Предположения его оправдались. Сахибы молились своему богу: на середине стола стояло единственное украшение, которое брали в поход, — золотой бык, отлитый из вещей, находившихся некогда в Пекинском Летнем дворце и похищенных оттуда, — бык из червонного золота с опущенной головой, топчущий зеленое поле, по-ирландски зеленого оттенка. Сахибы поднимали стаканы, обращаясь в его сторону, и громко, беспорядочно кричали.
   Надо сказать, что достопочтенный Артур Бенет имел обыкновение покидать офицерское собрание после этого тоста. Он порядочно устал после похода, и потому движения его были более резкими, чем обычно. Ким, слегка подняв голову, все ещё не сводил глаз со своего тотема, стоящего на столе, как вдруг капеллан наступил ему на правую лопатку. Ким, выскользнув из-под кожаного сапога, покатился в сторону, отчего капеллан грохнулся на землю, но, будучи человеком решительным, схватил мальчика за горло, так что чуть не задушил его. Тогда Ким в отчаянии ударил его в живот. Мистер Бенет охнул и скорчился, но, не выпуская своей жертвы, молча потащил Кима в свою палатку. Меверикцы славились как заядлые шутники, и англичанин решил, что лучше помолчать, пока дело полностью не разъяснится.
   — Как, да это мальчик! — проговорил он, поставив пленника под фонарь, висевший на шесте палатки, и, сурово встряхнув Кима, крикнул:
   — Ты что тут делал? Ты вор. Чор? Малум? — он очень плохо знал хиндустани, а взъерошенный и негодующий Ким решил не отрицать возведённого на него обвинения. Отдышавшись, он принялся сочинять вполне правдоподобную историю о своих родственных отношениях с одним из поварят офицерского собрания и в то же время не спускал острых глаз с левого бока капеллана. Случай представился. Ким нырнул к выходу, но длинная рука рванулась вперёд и вцепилась ему в шею, захватив шнурок от амулета и сжав ладонью самый амулет.
   — Отдайте мне его! О, отдайте! Он не потерялся? Отдайте мне бумаги, — эти слова были сказаны по-английски, с жёстким, режущим ухо акцентом, свойственным людям, получившим туземное воспитание, и капеллан подскочил от удивления.
   — Ладанка, — сказал он, разжимая руку. — Нет, какой-то языческий талисман. Почему… почему ты говоришь по-английски? Когда мальчики воруют — их бьют. Ты знаешь это?
   — Я не… я не воровал. — Ким в отчаянии приплясывал, как фокстерьер под поднятой палкой. — О, отдайте его мне! Это мой талисман! Не крадите его у меня!
   Капеллан, не обращая на него внимания, подошёл к выходу из палатки и громко крикнул. На крик появился довольно толстый, гладко выбритый человек.
   — Мне нужно с вами посоветоваться, отец Виктор, — сказал Бенет. — Я нашёл этого мальчика снаружи, за палаткой офицерского собрания. Я, конечно, отпустил бы его, предварительно наказав, и я уверен, что он вор. Но он, кажется, говорит по-английски и как будто дорожит талисманом, который висит у него на шее. Я подумал, не поможете ли вы мне. — Бенет считал, что между ним и католическим священником — капелланом ирландской части полка — лежит непроходимая пропасть, но достойно внимания, что всякий раз, как англиканской церкви предстояло решать задачу, имеющую отношение к человеку, она охотно звала на помощь римско-католическую. Степень отвращения, которое Бенет по долгу службы питал к римско-католической церкви и её деятельности, могла сравниться только со степенью его личного уважения к отцу Виктору.
   — Вор, говорящий по-английски? Посмотрим-ка его талисман. Нет, Бенет, это не ладанка, — он вытянул руку вперёд.
   — Но имеем ли мы право открыть это? Хорошая взбучка…
   — Я не крал, — протестовал Ким. — Вы сами всего меня исколотили. Отдайте же мне мой талисман и я уйду.
   — Не торопись; сначала посмотрим, — сказал отец Виктор, не спеша развёртывая пергамент с надписью ne varietur, свидетельство об увольнении бедного Кимбола О'Хары и метрику Кима. На этой последней О'Хара множество раз нацарапал слова «Позаботьтесь о мальчике. Пожалуйста, позаботьтесь о мальчике!» и подписал полностью своё имя и свой полковой номер в смутной уверенности, что этим он сделает чудеса для своего сына.
   — Да сгинут силы тьмы! — произнёс отец Виктор, отдавая все бумаги мистеру Бенету. — Ты знаешь, что это за бумаги?
   — Да, — сказал Ким, — они мои, и я хочу уйти.
   — Я не совсем понимаю, — проговорил мистер Бенет. — Он, наверное, принёс их с какой-нибудь целью. Возможно, что это просто уловка нищего.
   — Но я никогда не видел нищего, который так спешил бы уйти от своих благодетелей. Тут кроется какая-то забавная тайна. Вы верите в провидение, Бенет?
   — Надеюсь.
   — Ну, а я верю в чудеса, и в общем это одно и то же. Силы тьмы! Кимбол О'Хара! И его сын! Однако этот мальчик туземец, а я сам венчал Кимбола с Эни Шот. Как давно ты получил эти бумаги, мальчик?
   — Когда я был ещё совсем малышом. Отец Виктор быстро шагнул вперёд и распахнул одежду на груди Кима.
   — Видите, Бенет, он не очень чёрный. Как тебя зовут?
   — Ким.
   — Или Кимбол?
   — Может быть. Вы отпустите меня?
   — А ещё как?
   — Ещё меня зовут Ким Ралани-ка. То есть Ким из Ралани.
   — Что такое «Ралани»?
   — Иралани — это был полк… полк моего отца.
   — Ах, понимаю, ирландский.
   — Да. Так мне говорил отец. Мой отец, он прожил.
   — Где проживал?
   — Прожил. То есть умер, конечно, сдох.
   — Какое грубое выражение! Бенет перебил его:
   — Возможно, что я был несправедлив к мальчику. Он, конечно, белый, но, видимо, совсем беспризорный. Должно быть, я ушиб его. Думаю, какой-нибудь крепкий напиток…
   — Так дайте ему стакан хереса и уложите его на походную кровать.
   — Ну, Ким, — продолжал отец Виктор, — никто не собирается тебя обижать. Выпей это и расскажи нам о себе. Но только правду, если ничего не имеешь против.
   Ким слегка кашлянул, отставляя пустой стакан, и начал обдумывать положение. Осторожность и фантазия — вот что казалось ему необходимым в данном случае. Мальчиков, слоняющихся по лагерям, обычно выгоняют, предварительно отхлестав. Но его не высекли. Очевидно, амулет сыграл свою роль; вот и выходило, что амбалский гороскоп и немногие запомнившиеся ему слова из отцовских бессвязных речей самым чудесным образом совпадали между собой. Иначе это не произвело бы столь сильного впечатления на толстого падре и худой не дал бы Киму стакан горячего жёлтого вина.
   — Мой отец умер в городе Лахоре, когда я был ещё совсем маленький. А женщина — она держала лавку кабари около того места, где стоят извозчичьи повозки… — Ким начал свой рассказ наудачу, не вполне уверенный, насколько ему выгодно говорить правду.
   — Это твоя мать?
   — Нет, — он с отвращением отмахнулся. — Мать умерла, когда я родился. Мой отец получил эти бумаги из Джаду-Гхара, — так это называется? (Бенет кивнул) — потому что он был на хорошем счёту. Так это называется? (Бенет опять кивнул.) Мой отец сказал мне это. Он говорил, а также брахман, который два дня назад чертил на пыли в Амбале, говорил, что я найду Красного Быка на зеленом поле и этот Бык поможет мне.
   — Феноменальный лгунишка, — пробормотал Бенет.
   — Да сгинут силы тьмы, что за страна! — прошептал отец Виктор. — Дальше, Ким.
   — Я не крал. Кроме того, я ученик святого человека. Он сидит снаружи. Мы видели двух человек с флагами, они пришли приготовить место. Так всегда бывает во сне или в случае… Да… пророчества. Поэтому я понял, что все сбудется. Я увидел Красного Быка на зеленом поле, а мой отец говорил: «Девятьсот пакка дьяволов и полковник верхом на коне будут заботиться о тебе, когда ты найдёшь Красного Быка». Когда я увидел Быка, я не знал, что делать, поэтому я ушёл и вернулся, когда стемнело. Я хотел опять увидеть Быка и опять увидел Быка, и сахибы молились ему. Я думаю, что Бык поможет мне. Святой человек тоже так говорил. Он сидит снаружи. Вы не обидите его, если я ему сейчас крикну? Он очень святой. Он может подтвердить все, что я сказал, и он знает, что я не вор.