Поселок действительно с трех сторон был окружен лесом. Только там, где протекала река, вначале виднелись песчаные холмы, а дальше шли поля и кустарники. Рядом с поселком, по эту сторону реки, вблизи от песчаных холмов, находился стеклозавод, из трубы которого валили темно-сизые клубы дыма.
   На улице гостей встречала мать Веры, Полина Михайловна, миловидная женщина. Поздоровавшись с дочерью и зятем, она хотела помочь кому-нибудь, но зная, что никто из взрослых не уступит, обратилась к Саше:
   – Дай мне, сынок. Ты, небось, и так устал.
   Мальчик живо перебросил узел из одной руки в другую и отошел от матери.
   – Ну, неси, неси…
   В чистой половине дома был добела вымыт и выскоблен пол, из кухни доносился запах жареного и печеного. Вскоре начали собираться родственники и соседи. Устин Маркович знакомил их с Андреем и почти каждому говорил:
   – Мой зять. К нам в гости приехал. Из армии.
   За столом старик разошелся, стал уверять, что не дольше, чем через год – два выдаст всех дочерей замуж и обязательно за командиров или учителей. Зятья у него будут такие, каких ни у кого еще не было! Попробовал затянуть старинную, не то свадебную, не то жнивную песню, да не вышло, сорвался голос: очень уж много разных стеклянных вещей пришлось ему выдуть на своем веку, ушло на это немало сил, ушел и голос. Вдруг Устин Маркович признался, что никогда в жизни не хотелось ему так потанцевать, как сегодня! К сожалению, не нашлось никакой музыки, да и мать шепнула, что приближается время гудка на вторую смену…
   Шел Маркович на завод, излишке старательно присматриваясь, куда ступить. Шел и, если встречал кого по дороге, на заводском дворе и на самом заводе, каждого останавливал и сообщал:
   – Ко мне сегодня, слышь, зять приехал. Из армии!
 
 
   На следующий день, как только спала роса, гости и вся молодежь семьи, кроме Саши, отправились в лес на прогулку. Саша собрался с отцом на рыбу. Было воскресенье, почти весь поселок высыпал на солнышко: кто в лес, кто на речку, а кто и за реку. Андреи шел потихоньку: нога хотя и поправлялась после операции, но все еще давала себя знать, особенно после вчерашнего перехода с полустанка.
   По дороге попадалось много ягод, руки сами тянулись к ним, но Андрею тяжело было нагибаться. Концом палки отстранив листочки земляники, он с минуту любовался пригнутым книзу стебельком со спелыми, чуть не прозрачными ягодами и шел дальше. Зато девчата, как дети, бегали наперегонки, прятались в кустах, пели, смеялись, а тем временем собирали то черные, то красные ягоды, и каждая спешила угостить Андрея.
   – Обкормите меня, – шутил Сокольный, ссыпая дары в бумажный кулек. Пока отыскали подходящее место для отдыха, у него собралось немало ягод. Расположились на мураве под толстой разлапистой сосною, где были и солнце, и тенек. Кто хотел, мог загорать, а кто, по желанию, лежать в теньке. На небе ни облачка, но девушки прикинули, что и в случае дождя под такой сосной не промокнешь.
   Андрей расстелил газету и высыпал на нее все свои ягоды.
   Земляника, рдея, искрилась на солнце, черника, пока не высохла, блестела, как лакированная.
   – Теперь угощайтесь, – сказал он. – Выйдет запас, опять пополним.
   – Давайте установим очередь, – предложила Валя.
   – Есть ягоды или собирать?
   – Собирать! – засмеялась девушка, слегка смутившись. – Есть будем вместе, а собирать по очереди.
   – Я первая собирать! – вызвалась Вера.
   – Нет, – возразила Валя, – давайте так: сначала я, потом Галя, потом ты, а потом… – и она опять смутилась и покраснела.
   – Значит, я уже самый последний? – шутя запротестовал Андрей. – Тогда для меня и ягод поблизости не останется.
   – Я вместо вас наберу, – пообещала Валя. – Я далеко могу сбегать.
   – Поживем тут с недельку, – весело сказал Сокольный, – и я совсем поправлюсь. Мы еще побегаем!
   Подошли две чужие девочки: одна лет тринадцати, вторая почти вдвое младше. Старшая, как показалось Андрею, на кого-то похожа, а на кого – не вспомнить.
   – Сестры Ани Бубенко, – шепнула Вера, и все стало ясно. – Подросли вы. – Вера ласково посмотрела на девочек. – Прямо не узнать. Садитесь с нами.
   – А мы по очереди будем ягоды собирать! – сообщила Валя. – Включить вас в очередь?
   Старшая нерешительно улыбнулась, а младшая никак не реагировала на предложение Вали. Она сидела, слегка насупившись, и исподлобья рассматривала незнакомого военного.
   – Аня приедет? – спросила Вера у старшей.
   – Писала, что приедет, – ответила девочка. – Ждем телеграммы.
   – А у нее уже два мальчика есть, – вдруг выпалила младшая, – один – Толя, другой – Владик.
   – Ну, хорошо, – старшей девочке, видно, стало неудобно за болтливость сестры, и она протянула руку к ее плечу, словно предупреждая, чтобы та еще чего не сболтнула. Но девочка, наверное, не собиралась больше говорить. После замечания сестры она надулась, как пузырь, пухлые щеки стали еще толще, а губы сложились в плаксивую гримаску.
   – Идем собирать ягоды! – вскочила Валя и взяла младшую девочку за руку. Та лениво поднялась, и они побежали: Валя – быстро, весело, а малышка тяжело и неохотно.
   Незаметно шло время. Все по очереди отправлялись по ягоды, а с ними приносили то букетик лесных цветов, то молоденький боровичок, то ярко-зеленую дерезу. Место под сосною вскоре приобрело обжитый вид. Андрей даже подумал, не осесть ли тут на продолжительное время, не построить ли шалашик на случай непогоды.
   Когда-то, еще в студенческие годы, он вот так же проводил свои летние каникулы: смастерил шалаш в загородном лесу и почти каждый день ездил туда, – купался, загорал, а в пасмурные дни читал. Случалось, и ночевал в шалаше. Отдохнул не хуже, чем на курорте…
   Откуда-то издалека донесся мальчишеский голос. Все прислушались.
   – Это Сашка! – уверенно сказала Валя, обрадовавшись, что первая узнала брата. – Меня зовет.
   Как птичка, вспорхнула она и помчалась на голос, а немного спустя вернулась вместе с Сашей. Оба задыхались от быстрого бега. Саша от волнения часто моргал глазами. Вера сразу заметила это.
   – Что ты, Сашка? Что случилось?
   Мальчик заморгал еще чаще, казалось, вот-вот заплачет.
   – Садись и рассказывай, – дружески похлопал его по плечу Андрей.
   Саша послушно сел рядом с ним, доверчиво поднял на Сокольного растерянный, но полный надежды взгляд, и выпалил:
   – Тетка Марья сказала, что – война!
   Валя, как подкошенная, упала на колени и на руки, встревоженно уставилась на Сашу:
   – Что-о?..
   – Мы с таткам пришли с рыбалки, – продолжал мальчик, часто глотая слюну и все еще обращаясь только к Андрею, – вошли в хату, а на улицу выбежала тетка Марья Бубенко и давай голосить. Мы тоже бегом на улицу, подумали, может, – пожар, а тетка Марья и сказала, что война. Тогда тата велел мне бежать за вами…
   Андрею вдруг стало больно смотреть на свежие ароматные ягоды, горкой насыпанные на газете, на лесные цветы, на венки из дерезы, лежащие рядом, на только что приготовленную Верой еду: все это сразу утратило свою прелесть. Зашумела сосна над головой, и шум ее показался не ласковым, как минуту назад, а зловеще-суровым.
   Андрей заставил себя спокойно взглянуть на Веру и ее сестер… У каждой из них по-своему выражались не то удивление, не то испуг: у Вали глаза стали круглыми, странно блестящими, Галя сразу посерела, сжалась, девочки Бубенко притихли, прильнули друг к дружке. Только Вера молча и торопливо собирала все в узелок.
   – Подожди! – решительно сказал ей Сокольный. И, обращаясь к Саше, добавил: – Все, что сказала тетка Марья, – неправда. Этого, Саша, не может быть, понимаешь? Вранье! Давайте лучше перекусим, а тогда видно будет.
   И только сказал так, как все окружающее опять приобрело в его глазах будто бы прежний вид.
   Вера послушно разложила еду, подвинула поближе газету с ягодами.
   – Бери! – сказал Андрей Саше. – Вчера ты меня угощал, а сегодня – я, только чужими.
   – Почему чужими? – еще не совсем уверенно улыбнулся мальчик.
   – Потому что, видишь ли, не я собирал их, а Валя, Галя и… Как тебя зовут, девочка?
   – Лала, – ответила младшая Бубенко и недовольно опустила глазенки, слегка заплывшие от полноты щек.
   – Лара? – переспросил Андрей.
   Девочка кивнула.
   – Ну так вот, Лара тоже бегала за ягодами, а я, брат, с места не сдвинулся. Это ничего, ты ешь землянику, ешь! Лара, дадим Саше немного ягод?
   Девочка снова кивнула.
   Все старались шутить, смеяться, пробовали «налечь» на бутерброды, но смех звучал натянуто, а еда оставалась почти нетронутой.
   Только Саша и Лара пригоршнями отправляли ягоды в рот.
   Вскоре Вера опять начала связывать все в узелок, и Андрей не мешал ей на этот раз. Он медленно застегнул воротник гимнастерки, вытащил из кустов свою палку и резко поднялся на ноги. Будто по сигналу, стали собираться и остальные. Вера вдруг поймала себя на том, что уж очень крепко связывает она свой сверточек, будто идти ей с ним куда-то далеко-далеко, не день и не два. Саша по-хозяйски ссыпал оставшиеся ягоды в газету и взял с собой. Лара недобрым глазом посмотрела на него, но ничего не сказала.
   Как только подошли к поселку, девушки с Верой заспешили домой, а Андрей и Саша остановились возле столба с репродуктором наверху. Репродуктор установлен тут недавно, и хотя у каждого есть дома радио, люди ее прочь послушать какую-нибудь передачу походя, по дороге на работу или с работы. А сейчас здесь собрались мужчины, женщины и даже дети. Все слушали молча, с суровым вниманием, словно боялись пропустить хоть одно слово диктора. Замер, весь превратился в слух и Андрей.
   Передавали выступление Молотова.
   Казалось, прямо над рупором стояло ясное июньское солнце. На него все чаще и чаще набегали небольшие облачка. Рваные тени от них ползали по земле, но солнце не становилось от этого менее ярким и теплым. Саша, задрав голову, смотрел на репродуктор, и солнышко светило ему прямо в глаза. Мальчик жмурился, но глаз не опускал. Чтобы понять, о чем говорят, он старался не шевелиться, боялся даже моргнуть. Когда же трансляция кончилась, Саша посмотрел на Андрея и вдруг заморгал часто-часто.
   Домой шли молча. Недалеко от дома Андрей сказал:
   – Тетка Марья, выходит, правду говорила. Но ты, Саша, не бойся: к нам война не дойдет.
   – Я не боюсь, – решительно заверил мальчик. – А что там теперь, на войне? А?
   – Там, брат, фашистские танки, – объяснял Андрей, – лезут на нашу границу, а наша артиллерия бьет по ним. Далеко они не пройдут, не бойся!
   В хату идти не хотелось: что скажешь, что посоветуешь, чем поможешь? У Андрея туманилось в голове. Он знал одно: нужно немедленно, не откладывая, ехать в военкомат! А сам всего душой верил собственным словам, сказанным только что Сашке.
   С тяжелым, тревожным чувством открыл Сокольный дверь в сени, прислушался. Ожидал услышать плач, быть может, нарекания, жалобы. Но в избе было тихо, только кот увивался возле кого-то, мяуканьем выманивая подачку. Не заметил Андрей особенных перемен и войдя: все занимались своими делами, разговаривали спокойно. Устин Маркович, сидя на лавке, кухонным ножом не спеша чистил рыбу, недавно принесенную с речки. Возле него и увивался кот.
   – Что, хорош был клев? – спросил Андрей.
   – Чтобы сказать очень, так нет, – охотно ответил Маркович, – однако ежели с полдня посидеть, так… Не всякий, правда, высидит. Вот этот рыболов, – показал он на Сашку, – только мешал: все жалел, что не пошел с вами в лес. И меня сбил. Я, наверное, еще посидел бы.
   – На одну сковородку хватит, – заметила мать.
   – И в две не вместишь, – подмигнул старик зятю.
   Андрей понял: родные, как и сам он, не хотят говорить о вторжении фашистов, не хотят верить в то, что уже свершилось. Эта война для стариков – не первая: пережили империалистическую, пережили и гражданскую. Не сгладило все это ощущения недоброго, но приучило к стойкости, к умению более или менее спокойно смотреть на любой поворот судьбы.
   – Мне в военкомат нужно сходить, – сказал Андрей, присаживаясь рядом с тестем. – Думал взяться на учет завтра или послезавтра, а раз такое дело…
   – Завтра утром можно, – перебил старик. – Наши поедут, и вы с ними.
   – Думаете, поедут?
   – А как же! Которые сами, кого призовут…
   – А я считаю, большой мобилизации не будет, – сказал Андрей. – Достаточно и тех сил, какие сейчас есть.
   – Кто ж его знает, – уклонился старик от прямого ответа. – Лишний запас штыков делу не повредит.
   Вера нерешительно подошла к мужчинам:
   – Может быть, мне съездить в Красное Озеро? – вполголоса спросила она. – Забрать оттуда все?..
   – Зачем ехать? – удивился Андрей. – Кончатся каникулы, тогда и поедем.
 
 
   На следующий день, рано утром, приехал брат Андрея, Костя. Он выехал из дому еще позавчера, о вторжении фашистских полчищ узнал сразу на первой станции, но решил все же проведать Андрея. Братья крепко дружили с детства. Последние два года не встречались, но часто писали друг другу. В первый год службы Андрея Костя доучивался в Минском университете, а во второй – уже учительствовал в средней школе. В письмах к брату он всегда затрагивал какую-нибудь важную для себя жизненную проблему и просил Андрея высказать свое мнение о ней. Андрей отвечал, как мог, как позволяли обстоятельства службы, но и у него письма часто получались длинными, похожими на рефераты. Такая переписка увеличивала глубокое взаимное уважение, укрепляла дружбу.
   Не удивительно, что обоим очень хотелось повидаться. К тому же Андрей приехал после тяжелой операции; как он выглядел, как себя чувствовал – это было очень важно и для брата, и для старушки-матери, – она всегда волновалась и переживала за Андрея.
   Костя пришел с полустанка усталый и заметно взволнованный. Целую ночь он не спал, давно ничего не ел, – кусок застревал в горле. С полустанка тоже не сразу нашел дорогу в поселок, где никогда не бывал. Чтобы поднять настроение брата и придать встрече больше тепла, Андрей сходил в магазин. Водку уже не продавали, и пришлось взять разливного вина, на которое еще не было запрета. Вино – горьковато-кислое, будто с полынью, но, вероятно, последнее, и его особенно охотно пили сейчас стеклодувы.
   Взял этой кислятины и Андрей.
   Сели за стол. Устин Маркович сразу опрокинул полстакана и, поморщившись, покачал головой:
   – Помои! Пускай его черти пьют!
   Он торопливо вылез из-за стола, попросил гостей подождать и исчез за дверью. Вернувшись, поставил поллитровку на стол:
   – Война войною, – сказал старик, – а выпить нужно.
   В полдень братья отправились в лес. Здесь было по-прежнему красиво, тихо, уютно, а спелой земляники, кажется, еще больше, чем вчера: никто ведь сегодня не собирал ее. Шли узкой лесной просекой. Андрей – статный, подтянутый, ничего, что с палкой в руках; Костя – не такой рослый, но более подвижный, с неразлучной папиросой во рту и постоянной привычкой часто приглаживать рукой темно-русые волосы. Братья только начинали разговаривать, как вдруг на перекрестке просеки с дорогой появлялись грузовики, набитые людьми и узлами.
   – В военкомат едут, – отмечал кто-нибудь из них, и разговор прерывался. Запах перегоревшего бензина щекотал ноздри. Снова начинали говорить, и снова что-то мешало.
   Так в молчании и дошли до того места, где были вчера всей компанией. Трава здесь была еще примята. Забытый букетик цветов лежал недалеко от сосны. Цветы завяли, страдальчески сморщились. Андрей поднял их, понюхал, – запах цветов оказался резким и почему-то напомнил бензиновый перегар.
   – Здесь вчера нас застала война, – сказал Андрей, стараясь казаться спокойным. – Присядем.
   Костя сел на траву, скрестив ноги, и опять закурил. Дым от папиросы поднимался вверх, сливаясь с туманно-зелеными сосновыми иглами. Андрей задумчиво смотрел на знакомые, казалось, навсегда запомнившиеся места. Вот тут сидела Вера, тут Валя с маленькой пухлощекой Ларой… Тут была разостлана газета, а на ней – горка красных и черных ягод. Вот тут, почти рядом с Андреем, стоял Сашка и часто, взволнованно моргал…
   Недавно все это было, а кажется, что прошло уже немало времени: очень многое изменилось за сутки.
   – Рассказывай, – попросил Андрей, – как дома?
   Костя, глубоко затянувшись, начал было говорить, и как раз в это время над лесом появились два самолета. Они пролетели над сосной, под которой сидели братья, потом – над поселком, над железнодорожным мостом через року и подались на запад.
   – На фронт пошли, – приподнявшись, сказал Костя, – наши, бомбардировщики.
   Андрей встал, приложил козырьком ладонь ко лбу, долго смотрел вслед самолетам. Потом молча сел, озабоченно понюхал вялый букетик.
   Костя вопросительно следил за выражением его лица.
   – Не похожи на наши, – хмуро сказал Андрей. – Я не авиатор, но, судя по всему…
   – Так ведь на запад пошли! – то ли спрашивая, то ли возражая, отозвался Костя.
   – На запад-то на запад, – согласился Андрей, – но ведь на восток они могли лететь и другой стороной.
   – Неужто так далеко залетели?
   – Мне тоже не хочется верить, что это так, – задумчиво сказал Андрей. – Из военкомата вчера передали: «Отдыхай, поправляйся, в случае чего позвоним». А все же…
   Сокольный снова встал, снова приложил ладонь к пилотке.
   – Что там? – начиная тревожиться, поднялся и Костя.
   – Видишь? – Андрей махнул рукой в сторону запада. – Кажется, возвращаются!
   Прикрывая глаза от солнца, он напряженно смотрел на усеянный белыми облаками небосвод. Рука начала неметь, в глазах покалывало от напряжения, а Андрей все старался не выпустить из поля зрения две загадочные темные точки.
   «Чьи они?»
   Вначале самолеты виднелись в отдалении, так, что трудно было понять, в какую сторону они летят, но потом стали быстро увеличиваться в размерах. Значит, возвращаются! Но ведь и наши могут возвращаться…
   Чем ближе, тем самолеты опускались ниже к земле, о к мосту подходили совсем на бреющем полете.
   – Погоди, погоди, – пробормотал Андрей сквозь крепко сжатые зубы, – сейчас узнаем в чем дело…
   В то же мгновение земля дважды вздрогнула.
   – Садись! – вырвалось у Кости, но сам он не шелохнулся, не отвел глаз от самолетов, со страшным ревом приближавшихся к лесу.
   Стоял под сосной и Андрей. Стоял молча, с посеревшим лицом.
   Самолеты проревели над головой, едва не задев вершины деревьев, а Сокольный все еще смотрел б ту сторону, где послышались взрывы. Наконец сел, осторожно вытянув на примятой траве негнущуюся ногу, и с тревожным удивлением посмотрел на брата. Костя сел рядом.
   – Все понятно, – как-то особенно поспешно пригладив волосы, сказал он. – Метили в мост.
   Андрей утвердительно кивнул.
 
 
   Разговор не клеился. Каждый думал о том, чего не хотелось говорить вслух. Как будет дальше? На кого оставить старушку-мать? Как переживает все это Вера? Что сказать, что посоветовать ее родителям? Самому тяжело, мучительно думать об этом, а скажи вслух, и другим станет еще тяжелее. Нет, лучше молчать…
   – А дни какие ясные! – глянув на солнце, сказал Андрей.
   Костя тоже окинул взглядом небо, хотя и знал, что не об этом думает Андрей, не это у него на сердце. Рядом с вытянутой на траве ногой брата лежала его палка, та самая, отшлифованная в руках, с которой Сокольный приехал на побывку. Костя заметил, как потухали у брата глаза, когда он смотрел на палку.
   – А не выпить ли нам еще немного этой кислятины? – предложил Андрей. – Выпьем, потом ты приляжешь, поспишь немного, – ведь не спал целую ночь. Завтра, кажется, рано будет пригородный, вот и поедешь.
   – А сегодня поезда нет? – поинтересовался Костя.
   – Не знаю. Спросим.
   – Вино-то мы допьем, – смущенно улыбнувшись, сказал Костя. – А поеду я сегодня.
   – Ладно, будет видно, – согласился Андрей и взял в руки палку: – Пошли!
   Не успели они сделать и нескольких шагов, как встретили Веру с Сашкой. В руках у Веры узелок, у Саши – бутылка воды.
   – Мы думали, вы здесь и обедать будете, – виновато, будто оправдываясь, сказала Вера.
   – Дома пообедаем. Там ведь у нас вино есть, еще какое! – попытался отшутиться Андрей.
   – Пока вино, может, воды попьете? – улыбнулась Вера. – Саша, дай дяде бутылку.
   – Дяде! – засмеялся Андрей. – Какой же я ему дядя?
   – Я все забываю, – спохватилась Вера и тоже засмеялась.
   Как ни старалась она шутить, Андрей видел, что глаза жены полны тревоги, тяжелого раздумья. Он посмотрел на брата. Костя шел, положив руку Саше на плечо, о чем-то говорил с ним, а с лица его не сходило не свойственное ему выражение беспокойства. Андрей подумал, что, наверное, и у него самого сейчас такой же вид, хоть и старается держаться спокойно.
   Когда подходили к поселку, Вера сказала:
   – Люди в лес идут, а мы из лесу.
   – Почему в лес? – не понял Андрей.
   – Боятся, что опять налетят самолеты, – сразу упавшим голосом пояснила Вера. – Говорят, в городе разбомбили вокзал. А тут вон завод, железнодорожный мост через реку… Ничего, пойдем. Отец тоже дома: сидит возле хаты, лодку конопатит. «Поеду, говорит, вечером бреднем рыбу ловить, не то всю бомбами поглушат».
   Саша услыхал их разговор, вмешался:
   – Бомба в песке глубоченную яму вырыла, – часто-часто моргая и слегка заикаясь, сообщил он. – Хата наша спрячется, вот какую. Мы было залезли туда, так чуть вылезли. А в воду попало возле моста, так белый столб поднялся… Высокий-высокий, как заводская труба! Мертвой рыбы мало всплыло, под мостом она не любит жить, поездов боится.
   Жители поселка в самом деле встречались в лесу, – то семьями, то поодиночке.
   – Откуда они знают, что будут налеты? – тихо спросил Андрей, когда Костя с Сашкой немного отстали.
   – Да ниоткуда, – поспешно ответила Вера. – Пугают люди друг друга… Ну, и потом в двенадцать часов сводку передавали…
   – Что там?
   – Немцы уже возле Баранович…
   – Правда?
   – Правда.
   – Не может быть!
   – Я сама слышала.
   Подошел Костя.
   – Ты не знаешь, – будто продолжая начатый разговор, обратился Андрей к жене, – сегодня есть какой-нибудь поезд в сторону города?
   Вера испуганно взглянула на него, но, поняв, в чем дело, ответила:
   – В восемь часов вечера отправляется пригородный.
   – Вот и хорошо! – обрадовался Костя.
 
 
   За час до отхода поезда братья отправились на полустанок. В лесу стояла необычная тишина, и на тропинке, редко когда пустовавшей, тоже не было ни души. Казалось, даже птицы насторожились и притихли, а может, просто улетели из этих мест, где все еще пахнет пороховым дымом и людям угрожает опасность.
   На полустанке тоже было пусто. Возле подъезда важно вышагивал одинокий голубь, выискивал крохи, оставленные пассажирами, а по перрону задумчиво прохаживался дежурный, очень молоденький милиционер, и к чему-то прислушивался. Касса была закрыта. Милиционер сказал, что поездов сегодня не будет. Постучали в окошко начальника станции и услышали тот же ответ.
   Значит, ждать нечего. Братья присели на ступеньку крыльца, подумали, рассудили. Костя задымил папиросой.
   – Двину по шпалам, – решительно сказал он. – Дойду до города, а там будет видно.
   Андрей вынужден был согласиться, что иного выхода нет.
   – Я провожу тебя, – с болью в душе сказал он.
   – Не надо, Андрюша, – отказался Костя. – Натрудишь ногу, хуже будет. Тебе отдыхать нужно.
   – Ничего, пройдусь!
   И они пошли по железнодорожному полотну.
   Шли долго, и если бы не надо было Косте спешить, шли бы, может, до темноты, а то и целую ночь… Никто им теперь не мог сказать, сами же не знали, – встретятся ли когда-нибудь или нет. Может, это была их последняя прогулка, последний братский разговор…
   Железная дорога двумя натянутыми струнами пересекала большой сосновый бор. Вдруг откуда-то появилась тропинка, довольно широкая, хорошо утоптанная. Зажелтела, заметалась между сухими пеньками и пошла прямиком вдоль железной дороги. Андрей и Костя спустились на нее. Идти стало легче и приятнее: не нужно считать ногами шпалы. Прошли так больше километра – речушка. Поперек железнодорожной насыпи для нее проложена бетонная кладка. Журчит речушка светлыми кристальными струями, говорит что-то тихонько и так притягивает своей красотой, покоем, что как ни торопишься, а хоть на минуту остановишься возле нее.
   – Давай, Костя, напьемся, – предложил Андрей.
   – Давай.
   Братья легли на мягкую, шелковистую мураву, оперлись руками на мокрые, отшлифованные водой камни и стали пить. Пили медленно, длинными глотками и видели в воде отражения своих лиц. Родниковые струйки набегали на отражения, шевелили бровями и веками, заставляли смешно гримасничать. Беззаботные струйки! Люди хотят пить, а они шутят!
   А может, не шутят? Может, эти прозрачные струйки знают, что людям не хочется пить? Не хочется, а пьют… Припали губами к свежему, с детства знакомому холодку и не могут оторваться, хочется еще и еще оттянуть расставание с родником и друг с другом.
   Костя поднялся первым, вытер губы, пригладил волосы.
   – Ну, брат, распрощаемся, – с волнением, но бодро сказал он, будто только теперь вернулась к нему решительность. Подошел к Андрею и хотел помочь ему встать.
   – Я сам, – отвел его руку Андрей, ловко, по-военному приподнялся на ладонях, подогнул левую ногу и оттолкнулся от земли.