Судя по планировке надворных построек, многие из которых были недавно покрыты новой черепицей, можно было бы предположить, что здесь находится ферма или сельскохозяйственная община, однако ни посевов, ни скота, ни сельскохозяйственной техники нигде видно не было. Окружающая участок по всему периметру сплошная стена, которая, судя по ее массивности, укрепленному основанию и толщине, вполне могла сойти за реликт феодальных времен, также носила следы недавнего ремонта — тяжелые серые бетонные блоки заменили крошившийся камень и старинный кирпич.
   С востока и запада среди черных валунов журчала вода небольших речек, крутые берега которых превращали их в естественные рвы. Мосты из старого камня со свинцовым покрытием, позеленевшие от времени и заросшие мхом, вели к проемам в стенах, перекрытым воротами с железными решетками.
   В целом картина была зловещей, мрачной и не предвещала ничего хорошего. К тому же — как будто одного только взгляда, брошенного с шоссе было недостаточно, чтобы отбить всякую охоту, — на Т-образном перекрестке, в том месте, где от шоссе вглубь леса отходила вымощенная булыжником дорога, висел знак, извещающий о том, что участок земли является “собственностью государства”, находится под охраной и что нарушители будут преследоваться по закону. Автомобилистам не разрешается останавливаться ни при каких обстоятельствах, прогулки в лесу строго запрещены, равно как охота и рыбная ловля. Наказание будет строгим для всех без исключения.
   Несмотря на то, что место казалось совершенно необитаемым и заброшенным, с наступлением вечера, постепенно перешедшего в темную ночь, когда туман поднялся от воды и окутал землю молочным покрывалом, за зашторенными окнами первого этажа зажегся свет, свидетельствуя об обманчивости первого впечатления. Большие черные лимузины, стоявшие в лесу, на дорожках, ведущих к крытым мостам, тоже могли на первый взгляд показаться оставленными и забытыми, если бы не тускло-оранжевые огоньки сигарет, светящиеся внутри, и не дым, колечками вьющийся из полуоткрытых окон. На внутренней территории приземистые молчаливые фигуры, видимо, принадлежали мужчинам, стоявшим в затемненных местах, одетым, как в униформу, в одинаковые темно-серые пальто; их лица скрывались под, полями фетровых шляп, а плечи были одинаково квадратными, как у роботов...
   Во внутреннем дворе главного здания стояла не то “скорая помощь”, не то катафалк с открытыми задними дверцами. За высоким рулем в неудобной позе сидел водитель, рядом томился в ожидании одетый в белое обслуживающий персонал. Один из сопровождающих играл с металлическими носилками, катая их по хорошо смазанным опорным рельсам, расположенным в задней части длинного, производящего весьма мрачное впечатление автомобиля. Рядом, внутри открытого с одного конца строения, больше похожего на сарай с провисшей брезентовой крышей, тускло поблескивали квадратные стекла окрашенного в темный цвет вертолета; на его фюзеляже можно было увидеть символику Верховного Совета. В одной из башен, опершись на низкие перила, стоял человек с прибором ночного видения и внимательно осматривал окрестности, особенно открытое пространство между внешней стеной и центральным комплексом зданий. За его плечом на фоне все больше темневшего горизонта слабо вырисовывалось поблескивающее голубоватым металлическим цветом уродливое рыло автомата Калашникова специальной конструкции.
   Внутри главного здания когда-то огромный центральный зал был теперь разделен звуконепроницаемыми перегородками на достаточно большие комнаты, освещаемые рядом ламп дневного света, тянувшихся под высоким потолком и включавшихся одновременно из коридора. Двери всех комнат были закрыты на замок, и каждая из них была снабжена маленьким зарешеченным окошечком, закрывающимся изнутри, а кроме того красными лампочками, мигание которых означало “Вход воспрещен — не беспокоить” Одна из таких лампочек в центре коридора с левой стороны мигала и сейчас. Высокий оперативник КГБ с жесткими чертами лица, прислонившись к стене возле двери с мигающей лампочкой, сжимал в руках автомат. В эту минуту он, казалось, расслабился, но в любой момент готов был собраться, словно пружина, и перейти к действиям. Чуть только послышится звук открываемой двери или перестанет мигать лампочка — он мгновенно выпрямится и встанет словно фонарный столб. Хотя никто из находившихся в тот момент в комнате не был его непосредственным начальником, один из ее обитателей обладал не меньшей властью, чем кто-либо из высших чинов КГБ, — это был, возможно, один из десяти наиболее могущественных людей в России.
   Кроме него еще несколько человек находились в комнате за этой дверью. Точнее, там были две смежные комнаты, соединенные внутренней дверью. В меньшей комнате сидели в креслах трое мужчин. Они курили, не отрывая глаз от перегородки, центральная часть которой от пола до потолка представляла собой прозрачный с одной стороны экран для наблюдения. Пол был покрыт ковром; на небольшое столике на колесиках возле кресел стояли пепельница, стаканы и бутылка высокосортного коньяка. Тишину нарушало лишь дыхание этих троих да слабый шум работающего кондиционера. Мягкий свет, льющийся с потолка, успокаивающе действовал на глаза.
   Человеку, сидевшему в центре, было около шестидесяти пяти лет, двое других, сидевшие слева и справа от него, были лет на пятнадцать моложе. Каждый из этих двоих считал другого своим соперником. Тот, что постарше, об этом знал — больше того, им так и было задумано. Только это, по его мнению, обеспечит выживание наиболее сильного и способного; только один из них уцелеет, чтобы занять его место, когда неизбежно придет этот день. К тому времени другой уже будет устранен — возможно, политическими методами, но, скорее всего, каким-либо иным, более хитрым путем. Так что предстоящие годы станут для них испытательным сроком. Да, выживает сильнейший.
   У старшего волосы были абсолютно седыми на висках, но при этом широкая прядь черных как смоль волос шла посередине головы, зачесанная от покрытого морщинами лба назад. Потягивая маленькими глотками коньяк, он сделал движение сигаретой. Тот, что сидел слева, пододвинул пепельницу, в которую попала лишь половина раскаленного пепла; другая упала на ковер, который почти мгновенно начал тлеть, и едкий дымок пополз вверх. Сидевшие по бокам не двигались, игнорируя загорание. Они знали, что старший ненавидит любую суету и суматоху. Наконец босс потянул носом воздух и глянул вниз из-под густых черных бровей, затем придавил тлеющее место ботинком и тер его, пока не потушил окончательно.
   По другую сторону прозрачного экрана шли приготовления иного рода. На Западе это назвали бы “психологической самоподготовкой”. Метод был очень прост, даже чересчур прост, если учитывать то, что должно было вскоре произойти: человек, находившийся там, очищал себя. Он разделся догола и, принял ванну, долго и тщательно намыливая и растирая щеткой каждый сантиметр своего тела. Затем он побрился, сняв абсолютно все волосы с тела, за исключением коротко остриженных волос на голове. Он сходил в туалет до и после принятия ванны, причем во втором случае особенно позаботился о чистоте соответствующих частей тела, вымыв их горячей водой и насухо вытерев полотенцем. После этого, все еще оставаясь обнаженным, он отдохнул.
   Его метод отдыха всякому непосвященному мог показаться в высшей степени жутким, но он был одной из составляющих процесса подготовки. Человек сел рядом с другим обитателем комнаты, лежавшим на наклонном столе или каталке с рифленой алюминиевой поверхностью, положил согнутые руки на его живот и опустил на них голову. Затем он закрыл глаза и, казалось, уснул минут на пятнадцать. Во всем этом не было абсолютно никакой эротики и даже отдаленного намека на гомосексуализм. Человек на каталке также был обнажен; он был гораздо старше первого, с дряблым телом, морщинистый и лысый, если не считать полоски седых волос на висках. К тому же он был мертв; но даже в смерти его мертвенно-бледное отечное лицо, тонкие губы и густые седые, сходящиеся у переносицы брови несли на себе отпечаток жестокости.
   Трое по другую сторону экрана внимательно следили за происходящим. При этом “исполнитель” производил все манипуляции, полностью отрешившись от всего и ничем внешне не проявляя своей осведомленности об их присутствии. Он просто совершенно “забыл” об их существовании — его работа была слишком всепоглощающей и важной, не допускающей никакого вмешательства извне.
   Но вот он пошевелился, поднял голову, пару раз моргнул и медленно встал. Теперь все было в порядке — можно было начинать исследование.
   Трое наблюдателей, непроизвольно сдерживая дыхание, наклонились вперед в своих креслах, сосредоточив все внимание на обнаженном мужчине. Казалось, они боялись что-то нарушить, несмотря на то что их наблюдательный пункт был абсолютно изолирован и непроницаем.
   Теперь обнаженный человек развернул каталку с трупом таким образом, что ее нижний край, за который слегка выступали холодные, безжизненные ступни, образуя букву “V”, навис над краем ванны. Он подтянул второй, более традиционного вида столик на колесиках и открыл лежавший на нем кожаный чемоданчик, в котором находились хирургические инструменты — острые как бритва скальпели, ножницы, пилы.
   На наблюдательном пункте человек, сидевший в центре, зловеще улыбнулся, однако его мрачную улыбку не заметили сидевшие рядом, поскольку именно в этот момент они с облегчением слегка откинулись в своих креслах, с удовлетворением решив, что им предстоит увидеть всего лишь не совсем обычное вскрытие. Их босс с трудом сдерживал смех, рвавшийся из его груди, омерзительная радость переполняла его, вызывая дрожь в теле, когда он представлял себе, какой шок их ждет. Он все это уже видел раньше, а они еще нет. Предстоящая процедура тоже послужит своего рода испытанием на прочность.
   Теперь обнаженный мужчина достал длинный хромированный стержень, один конец которого был острым, как игла, а другой заключен в деревянную рукоятку. Он склонился над трупом, упер острый конец стержня в то место, где на вздутом животе виднелся пупок, и всей своей тяжестью надавил на рукоятку. Стержень воткнулся в мертвое тело, и из раздутого кишечника начал выходить газ, скопившийся там за четыре дня, прошедших с момента смерти, с шипением вырываясь прямо в лицо обнаженному человеку.
   — Звук! — резко бросил сидевший в центре наблюдатель, заставив тех, кто был рядом, выпрямиться в креслах. Его голос был настолько хриплым, что, скорее, напоминал какое-то гортанное бульканье, а он тем временем продолжал:
   — Быстро! Я хочу послушать, — и указал толстым коротким пальцем на динамик, висевший на стене.
   Громко сглотнув, сидевший справа вскочил, бросился к динамику и нажал кнопку с надписью “Прием”. Мгновение слышались какие-то помехи, а затем ясно раздалось шипение, звук которого постепенно — стихал по мере того как живот трупа медленно оседал, скрываясь в складках жира. Несмотря на то, что выход газа прекратился, обнаженный человек, вместо того, чтобы отстраниться, еще ниже склонился лицом к трупу, закрыв глаза, и глубоко вдохнул полной грудью.
   Не отрывая глаз от экрана, служащий неуклюже, ощупью вернулся к креслу и тяжело опустился в него. Его рот, так же, как и рот второго, был раскрыт, и оба они сидели теперь совершенно прямо на самых краешках кресел, крепко вцепившись в деревянные подлокотники. Забытая сигарета тлела в пепельнице, и в воздух поднимался ароматный дымок. Только главный наблюдатель сидел неподвижно, и, казалось, выражение лиц подчиненных его интересует ничуть не меньше, чем то, что происходит по ту сторону экрана.
   Обнаженный человек поднялся и выпрямился возле трупа, из которого теперь вышел весь газ. Одна его рука лежала ладонью вниз на бедре трупа, другая точно так же на грудной клетке. Большие и круглые как плошки глаза были снова широко открыты, но цвет его кожи заметно изменился. Нормальный здоровый розовый цвет только что тщательно вымытого молодого тела куда-то исчез; вместо этого оно стало таким же серым, как тело трупа, к которому человек прикасался. Он был серым, как сама смерть. Он задержал дыхание и, казалось, смаковал вкус смерти, слегка втягивая щеки. Затем...
   Он отдернул руки от трупа, с шумом выдохнул зловонный газ и откинулся назад, встав на пятки. На мгновение показалось, что он сейчас рухнет навзничь, но он снова наклонился вперед и снова с величайшей осторожностью положил руки на труп. Мрачный, суровый и серый, как камень, он касался тела, и его пальцы дрожали, легко, словно бабочки, передвигаясь от головы к кончикам ступней и обратно. По-прежнему в этом не было никакой эротики, однако тот, что сидел слева, прошептал:
   — Он что, некрофил? Что все это значит, товарищ генерал?
   — Сиди спокойно и учись, — прорычал тот, что сидел в центре. — Ты же знаешь, где находишься. Ничто здесь не должно тебя удивлять. А что касается того, что все это значит и кто это такой, — скоро ты все узнаешь. Я могу сказать только одно: насколько мне известно, таких, как он, только трое в СССР. Один — монгол откуда-то с Алтая, шаман из местного племени. Он уже практически умирает от сифилиса и потому бесполезен для нас. Другой — безнадежный сумасшедший, которому должны сделать корректирующую лоботомию, после чего он тоже окажется... скажем, вне пределов нашей досягаемости. Поэтому остается только этот. Его дар — врожденный, научить этому практически невозможно, что делает его sui generis. Это по-латински, латынь — мертвый язык. Наиболее подходящий. А потому заткнись! Ты видишь перед собой уникальный талант.
   В это время по ту сторону экрана “уникальный талант” обнаженного человека начал наконец проявляться. Его резкие, неожиданные движения были странными и беспорядочными, почти что судорожными, как если бы его дергал за ниточки какой-то сумасшедший невидимый кукольник. Правая рука метнулась к чемоданчику, едва не сбросив его со столика. Кисть, судорожно согнутая, больше похожая на лапу, рванулась вверх, как будто дирижируя исполнением какого-то неведомого произведения, однако вместо дирижерской палочки в ней был зажат блестящий серповидный скальпель.
   Все трое наблюдателей наклонились вперед, широко раскрыв глаза и разинув рты. Однако в то время как на лицах двоих, сидевших по краям, непроизвольно застыло выражение отрицания и они готовы были содрогнуться или даже вскрикнуть при виде того, что, по их мнению, должно было сейчас произойти, на лице старшего отражалось лишь знание и мрачное ожидание.
   С точностью, не допускающей никаких случайных, непроизвольных движений остальных конечностей, — которые" застыли и вытянулись, как у мертвой лягушки, как бы принужденные жить сами по себе, — рука обнаженного человека скользнула вниз и вскрыла труп от грудной клетки, через пупок, до жестких лобковых волос. Еще два на первый взгляд произвольных, но абсолютно точных разреза, слились с первым движением, — и на животе трупа четко обозначилась буква “I” с длинными верхней и нижней перекладинами.
   Тут же действующий до отвращения автоматически исполнитель этой ужасной хирургической операции не глядя отбросил скальпель, по запястья погрузил руки в центральный разрез и раздвинул его края, словно дверцы буфета. От холодных открытых на обозрение кишок пар не шел, не было также и крови, но когда обнаженный человек вытащил руки, они блеснули тускло-красным цветом, будто их только что покрасили.
   Выполнение такого вскрытия требовало поистине геркулесовой силы, — об этом свидетельствовали резко напрягшиеся мускулы на спине и плечах обнаженного человека, — поскольку следовало одновременно рассечь все ткани и мышцы, с внешней стороны защищавшие желудок. Действие сопровождалось также яростным рычанием, хорошо слышным наблюдателям по радиосвязи, благодаря которому губы обнаженного человека образовали оскал и вздувшиеся от напряжения жилы на шее проступили еще более явственно.
   Но теперь, когда перед ним обнажились внутренности объекта его манипуляций, странное спокойствие овладело обнаженным человеком. Посерев еще больше, если это вообще было возможно, он снова выпрямился, откинулся назад, встав на пятки, красные руки безвольно повисли вдоль тела. Затем он опять наклонился вперед, и его ничего не выражающие голубые глаза принялись неторопливо изучать внутреннее содержимое трупа.
   В это время в другой комнате человек, сидевший слева, вцепившись в подлокотники кресла непрерывно делал глотательные движения, его лицо блестело от пота. Тот, что сидел справа, был синевато-серого цвета, дрожал с головы до ног, тяжело дышал и ловил ртом воздух, пытаясь успокоить рвущееся из груди сердце. Однако сидевший между ними бывший генерал армии Григорий Боровиц, ныне глава секретного Агентства развития паранормального шпионажа, был совершенно поглощен происходящим. Его львиная голова склонилась вперед, лицо с тяжелой нижней челюстью выражало благоговение, в то время как он впитывал в себя каждую деталь, каждый нюанс разворачивающегося действа, стараясь по возможности не обращать внимания на мучения сидевших рядом с ним подчиненных. Где-то в глубине сознания он гадал, станет ли кому-то из них плохо и кто первым выйдет из игры. И в какой именно момент он откажется от дальнейшего участия в деле.
   Под столиком стояло металлическое мусорное ведро, в котором валялось несколько смятых бумажек и окурков. Не отрывая взгляда от экрана, Боровиц наклонился, поднял ведро и поставил его на середину столика, подумав при этом: “Пусть как хотят, так и делят его между собой”. В любом случае, кого бы из них ни начало тошнить первым, другой непременно последует примеру товарища.
   Как будто читая его мысли, тот, что сидел справа, задыхаясь, выдавил:
   — Товарищ генерал, не думаю, что я...
   — Сиди спокойно! — Боровиц топнул ногой и схватил его за колено. — Смотри, если можешь, а если не можешь, сиди тихо и не мешай мне.
   Обнаженный человек в это время склонился над трупом, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от открытых внутренностей. Его глаза двигались влево и вправо, вверх и вниз, как будто пытались отыскать что-то спрятанное там, внутри. Ноздри широко раздулись, и он подозрительно принюхивался. Гладкие брови приняли какую-то фантастическую форму. Больше всего он в эту минуту напоминал пса, увлеченно преследующего жертву.
   Затем... хитрая усмешка скривила его серые губы, блеск откровения — раскрытой тайны появился в глазах. Всем своим видом он как бы говорил: “Да, здесь что-то есть, здесь что-то скрывается!"
   Откинув назад голову, он громко рассмеялся, но смех быстро оборвался, и он с еще большим вниманием стал изучать содержимое трупа. Нет, этого было недостаточно, тайное не становилось явным. Оно ускользало, и ликование немедленно сменилось гневом.
   Яростно шепча что-то, обнаженный человек, весь дрожа от переполнявших его эмоций, схватил какой-то тонкий инструмент, острие которого сверкнуло зеркальным блеском. Следуя как будто изначально заведенному порядку, он начал вырезать какие-то органы, трубки и пузыри, постепенно его действия становились все более жестокими и беспорядочными — и вот уже внутренности, частично или почти полностью выдранные из тела, свисали за край металлического стола причудливыми лоскутами и клочьями. Однако этого все еще было недостаточно, он по-прежнему искал и не находил чего-то ускользающего от его взгляда.
   Он издал пронзительный крик, и звук, донесшийся из динамика в другой комнате, скорее напоминал скрип мела по школьной доске или скрежет лопаты по льду. С ужасной гримасой на лице он начал отрезать висящие куски плоти и расшвыривать их вокруг себя. Он размазывал их по своему телу, подносил к уху и “слушал” их. Он растягивал их, перебрасывал через сгорбленные плечи, швырял в ванну, в раковину. Пятна крови были везде, и снова из динамика донесся крик, полный разочарования и невероятной муки:
   — Не здесь! Не здесь!
   В другой комнате тот, кто сидел справа, уже не просто сглатывал, а отвратительно давился. Неожиданно он схватил со стола мусорное ведро, вскочил и бросился в угол комнаты. Боровиц в душе неохотно похвалил его за то, что при этом он был довольно спокоен.
   — Боже мой! Боже мой! — с каждым разом все громче повторял тот, что сидел слева. — Ужасно! Ужасно! Он развратник, безумен, изверг!
   — Он великолепен! — прорычал Боровиц. — Видишь? Видишь! Теперь он подходит к самой сути дела...
   По ту сторону экрана обнаженный человек взял в руки хирургическую пилу. Он пилил снизу вверх через центр грудины, его руки по локоть и инструмент отблескивали смесью серого, красного и серебряного цветов. Пот струился по запятнанной кровью коже, стекая горячим дождем, в то время как он резал грудную клетку. Однако он не сдался — сломалось серебристое лезвие пилы, и он отбросил ее в сторону. Рыча, как зверь, совершая какие-то неистовые беспорядочные движения, он поднял голову и осмотрел комнату в поисках чего-нибудь подходящего. Наткнувшись на металлический стул, его глаза широко открылись от воодушевления. Мгновенно схватив стул, он стал действовать двумя его ножками, как рычагами, внутри только что сделанного разреза.
   Под звук ломающихся костей и рвущейся плоти левая часть грудной клетки поднялась и откинулась — словно люк в верхней части туловища. Руки обнаженного человека погрузились внутрь... раздался страшный звук разрываемой плоти... и вот они показались снова и высоко вверх подняли долгожданную награду... но только на мгновение. Затем...
   Держа в руках сердце, человек начал танцевать, снова и снова кружась с ним по комнате. Он прижимал его к себе, подносил к глазам, к ушам. Он подносил его к своей груди, нежно баюкая и сам плача при этом как ребенок. Он рыдал от облегчения, и горячие слезы текли по его серым щекам. А в следующий момент все силы, казалось, покинули его.
   Ноги задрожали и стали мягкими, как желе. По-прежнему крепко сжимая сердце, он согнулся и рухнул на пол, свернувшись подобно ребенку в животе у матери и спрятав сердце в изгибе своего тела. Он лежал совершенно неподвижно.
   — Все сделано, — произнес Боровиц. — Может быть! Он поднялся, подошел к динамику и нажал кнопку с надписью “Селекторная связь”. Однако, прежде чем заговорить, он прищурившись посмотрел на своих подчиненных. Один по-прежнему оставался в углу, сидел с безвольно опущенной головой, ведро стояло у него между ногами. В другом углу второй, держа руки на боках, делал наклоны вперед — вверх и вниз, вверх и вниз, выдыхая при каждом наклоне и вдыхая, когда выпрямлялся. Лица у обоих блестели от пота.
   — Хм... — пробормотал Боровиц и повернулся к динамику. — Борис! Борис Драгошани? Вы меня слышите? Все в порядке?
   Человек в другой комнате дернулся, вытянулся, поднял голову и огляделся. Он содрогнулся и быстро встал на ноги. Теперь он был больше похож на человека и уже не напоминал взбесившегося робота, хотя по-прежнему цвет его кожи оставался свинцово-серым. Голые ступни поскользнулись на скользком полу — он слегка пошатнулся, но быстро вновь обрел равновесие. Увидев, что в руках все еще зажато сердце, он отшвырнул его в сторону и вытер руки о бедра.
   Боровиц подумал, что сейчас он похож на человека, только что очнувшегося от ночного кошмара... но ему нельзя позволить проснуться слишком быстро. Есть одна вещь, которую Боровиц должен узнать непременно, и узнать именно сейчас, пока все еще свежо в памяти этого человека.
   — Драгошани, — снова произнес Боровиц, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче, — вы слышите меня?
   К тому моменту как коллеги Боровица пришли в себя и тоже подошли к экрану, обнаженный человек уже смотрел в их сторону. Борис Драгошани словно впервые осознал, что стоит перед экраном — с его стороны это было просто матовое окно, состоящее из множества освинцованных стеклышек. Он смотрел прямо на них, и могло показаться, что он их видит, но взгляд его при этом напоминал взгляд слепого.
   — Да, я слышу вас, товарищ генерал. Вы были правы — он намеревался уничтожить вас.
   — А... Хорошо! — Боровиц загнул толстый палец на левой руке. — Сколько еще сообщников у него было?
   Драгошани выглядел изможденным. Серый цвет его кожи постепенно исчезал — руки, ноги и нижняя часть туловища уже приобрели естественную телесную окраску. В конце концов он был обыкновенным человеком и сейчас находился на грани обморока. Небольшое на первый взгляд усилие, когда он поднял металлический стул, чтобы сесть, лишило его остатков сил. Положив голову на руки и уперев локти в колени, он сидел, уставившись себе под ноги.