Да, и он сейчас иначе относился к тому, что раньше показалось бы ему недопустимым.
   – Ну и бабенка! – сказала свое слово Улпан. – Какой убыток нанесла Есенею! Слушай, ты поделилась бы со мной…
   В этот вечер мир, согласие, радость были хозяевами за дастарханом у Мусрепа.
   Мужчины остались сидеть, а Улпан с Шынар ушли на алты-бакан, этот день только так и можно было закончить – стремительно взлетая в воздух на качелях…
   Когда они подошли к алты-бакану, их встретила песня. Пели две девушки – Бикен и Гаухар. Их песня качалась вместе с ними – то взлетала кверху, то опускалась вниз, то уходила, а то – накатывала, как волна на озере в ветреный день.
   Сперва девушки очень складно пропели приветствие. Две молодые келин поднялись высоко среди людей нашего рода, и пусть всегда остаются на этой вершине… Пусть они позаботятся о других женщинах – у которых постоянно замызганы подолы, которые с утра до ночи доят кобылиц в табунах и овец в отарах. Кто, если не Улпан, не Шынар, позаботится о таких? Пусть будут заступницами. Пусть нам в лоб вонзится колючка, направленная против них… А пока – надо радоваться и веселиться…
   Потом была еще песня:
 
Отара пропала в степи…
А тонкий камзол промок от дождя.
Замерзаю, калкажан.[55]
Ночь…
И свекор, и свекровь…
Суженый – все дома спят, калкажан.
Что тебя ждет впереди?
То же… То же, что и меня!
Калкажан…
Станешь ты когда-нибудь такой же, как и я.
Хоть бы ты меня жалела, калкажан!..
 
   Шынар слушала, слушала – и всплакнула. Ей не надо было особых усилий, чтобы представить себе молодую, измученную, озябшую женщину. И ей стало жаль ее – до боли, до слез.
   Гаухар и Бикен прервали песню, и одна из них спросила:
   – Неужели и ты обижена судьбой?..
   – Теперь нет… – ответила она.
   – Ведь это просто такая песня, – утешила ее другая. Бикен и Гаухар призадумались: что бы спеть, рассеять у Шынар грустное настроение. Они затянули одну из песен Биржана, известного в их краях поэта и певца, песню – свадебную, где он спрашивал у своих друзей Кольбая и Жанбая, кто, кроме Ляйлим, мог взять его шидер – дорогие, отделанные бронзой, путы… И стоит шидер – сорок кобылиц, такой калым он готов отдать, и потому не может требовать возврата… Ляйлим-шырак… Сорока кобылиц стоит шидер!
   Улпан и Шынар послушали песни – когда же это было, чтобы возле алты-бакана не пели песни! Они покачались на качелях. Может быть, им тоже хотелось бы спеть какую-нибудь песню вместе. Но выросли они в разных краях, далеких друг от друга, у них не было совместных, знакомых с детства песен. А Улпан к тому же не обладала певческим голосом, и Шынар лишь подпевала несмело двум подружкам.
   Пришла Науша и позвала:
   – Шынаржан, пойдем… Все готово…
   Улпан нерешительно посмотрела на Шынар – как им распрощаться с молодежью соседнего аула… Шынар поняла ее:
   – А вы тоже идите с нами! Все! – позвала она. Девушки, молодые женщины, джигиты – мялись. Кто-то сказал:
   – Как мы войдем туда, где сидит Есеке?..
   Улпан поняла, что надо ей вмешаться:
   – Идемте!..
   Она обняла за плечи Бикен и Гаухар, повела их к дому Мусрепа, остальные пошли следом.
   Мужчины по-прежнему сидели на ковре. Улпан слегка подтолкнула к дастархану девушек.
   – Есеней, вам отсюда слышно было пение?
   – Да, мы слышали…
   – Так вот эти две певицы – дочери сибанов…
   – Хорошо, девушки… Я даже не знал, что в наших аулах есть такие прекрасные голоса. А вот – есть, оказывается…
   Есеней говорил правду. Он не очень-то знал людей в своем ауле, а здесь прижились и пришельцы из разных родов и племен. Когда ему надо было поехать по делам, он брал с собой влиятельных кереев и уаков, а из своих – только Мусрепа. Иногда ему начинало казаться, что здесь, дома, Туркмен пользуется даже большим почетом, чем он сам, и он испытывал зависть к нему.
   Мясо было съедено, кумыс выпит.
   Молодежь разошлась, довольная тем, что довелось посидеть за одним дастарханом с самим Есенеем.
   Стали укладываться.
   – Мы будем спать в избе, – сказала Улпан и ушла с Шынар.
   Мужчины спали во дворе, на свежескошенном сене.
   Утром Есеней сказал Мусрепу:
   – Отдохнул я, словно конь, которого держали на выпасах!
   – Еще бы! Вдоволь поел конины, пил кумыс, всю ночь дышал запахами степи… – начал было Мусреп хвастаться своим гостеприимством, но Есеней перебил его:
   – Ладно, ладно… Я о том же говорю.
   Улпан вышла к ним во двор. Есеней, не скрываясь, любовался ею – она хорошо выспалась, настроение у нее было отличное, она вся как будто светилась в солнечных лучах.
   – Есенейжан… – Облокачиваться на колено Есенея вошло у нее в привычку, она и сейчас облокотилась. – Знаешь, как хорошо спать в избе? Давай и мы построим.
   – Хочешь, построй сама. А я не знаю, где должны быть окна, где двери. Но сделай так, чтобы туда мог войти и я.
   Коней запрягли в тарантас Есенея. Асреп привел белую верблюдицу и по старинному обычаю привязал ее сзади.
   – Улпан, ты хочешь с верблюжонком и мать забрать?
   – А кто же будет его кормить? – Улпан улыбнулась, вспомнив, как Шынар вчера сказала – сама будешь, грудью…
   – Ты совсем разоряешь Туркмена…
   – Мусреп-агай сам говорил, что не хочет быть богатым.
   – Не хочет – как хочет. Но есть еще Асреп.
   – Ладно, это мое дело. Они нам еще должны останутся – за все муки, пережитые нами со вчерашнего дня!
   Уже сидя в тарантасе, Есеней напомнил:
   – Шынаржан… Я обещал тебе вчера орамал… Скажи, чего тебе хотелось бы?
   – Ничего не надо! Я сама виновата, бий-ага, – вслух произнесла ваше имя. Как это загладить? Ничего я не возьму.
   – Раз ничего не хочешь, значит, я мало предлагаю! Улпан прервала их:
   – Опять она тебя называет бий-ага… Как только вмешаются мужчины, они сразу все дело испортят! Я сама все устрою… Разве я – не Есеней? Сейчас поедем, нам еще надо собираться на джайляу…
   На прощанье Улпан отвела Шынар в сторону:
   – Я вчера не случайно говорила про белую юрту – про отау. На джайляу, когда туда перекочуете, отау будет уже стоять… Ждать тебя… А эту, что возле вашего дома, не вози, отдай старшему брату мужа. Молчи, будет так, как я сказала!
   Тарантас тронулся с места.
   Вскоре следом за ними отправился и Асреп, он вел в поводу верблюдицу, а верблюжонок и сам без нее никуда не денется…
   Шынар долго смотрела ему вслед.
 

13

   По дороге в свой аул Улпан по-прежнему была в приподнятом настроении, она то облокачивалась на колено Есенея, то выпрямлялась, шутила:
   – Есенейжан, а плавать ты умеешь?
   – Почему ты спрашиваешь?
   – Думаю, вода не удержит тебя.
   – Я плаваю только там, где могу достать дно.
   – Хочешь, я научу тебя?
   – А зачем? Кроме Кайран-коля, я все наши озера перейду, если понадобится, вброд.
   Вот раньше – кто и когда слышал от него шутки? А теперь он часто старался вызвать улыбку на лице Улпан, если это удавалось.
   До их аула оставалось недалеко, и настроение переменилось, стоило ей увидеть бедные, в заплатах, в дырах юрты. Она больше не облокачивалась на колено Есенея, сидела прямо.
   – Послушай, Есеней… Как ты можешь мириться с такой нищетой? Не видел, что ли? Это же позор не для них – для тебя!
   – То-то, что не видел. Уже семь лет я редко сюда приезжаю. Все время в других аулах – там, где пасется скот. Зимой, летом. А настоящим моим аулом был кос Садыра, который я оставил у тебя в Каршыгалы. Сюда меня привезла ты…
   Лицо Улпан по-прежнему хмурилось, но голос смягчился.
   – Сорок лет эти сорок дворов ничего не имели от тебя за свою службу. Жалко их…
   – Улпан, айналайн… Ты уладила бы все сама и не напоминала мне о них! Нам с тобой хватит, если оставишь два косяка лошадей. А мое богатство – это ты.
   – Это слова мужчины, Есенейжан…
   Она придвинулась, положила ему голову на колени, он наклонился – поправить саукеле, и, глядя снизу в его глаза, Улпан еще добавила, чтобы закончить этот разговор:
   – Один кос, тот, что в Каршыгалы, – мой. Ты подарил, а я приняла подарок. Теперь возвращаю обратно. Только пусть пасутся там, пока живы родители. Им ведь много скота не нужно. Хватит того, чтоб их табун ходил вместе с твоими. А мне не хотелось бы никому быть должной! Я верну наши долги!
   – Улаживай, как считаешь лучше… Мое дело – выращивать скот, чтобы не терпеть нужды. А распоряжайся им ты сама.
   В ауле возле отау Улпан собрались женщины, не меньше двадцати. Она издали заметила их, и радости вчерашнего беззаботного, безоблачного дня окончательно истаяли. Сойдя с тарантаса, медленно, тяжело, как старуха, шла к ним Улпан, навстречу ей неслись возгласы: «Байбише приехала!» «Мы с утра тебя ждем, заждались уже…» Ясно – пришли о чем-то просить…
   Улпан поздоровалась с ними и, не заходя домой, присела, прислонилась спиной к стене юрты. На этот раз женщины не стали дожидаться, когда она спросит об их нуждах. Они заговорили, перебивая одна другую:
   – Мы с моим стариком доим двенадцать кобыл…
   – Мои сыновья – двое, больше шести лет пасут овец!
   – Двенадцать кобыл, по пять раз в день, тридцать лет…
   – А сыновья хоть бы раз взяли за труд овцу с ягненком!
   – А наша семья? Отец мужа, бедный, перед смертью вспоминал, сколько лет всей семьей батрачил в этом доме, только я, безмозглая, позабыла…
   Улпан слушала, не перебивая, и от души у нее отлегло. Нет, не побираться пришли женщины, они устали бесконечно ждать, ждать и ждать, они пришли требовать, не вымаливать – не пора ли хоть что-нибудь получить за труд, который из года в год оставался неоплаченным?
   Их семьи – в разное время и по разным причинам прибегшие к помощи Есеней-бая, Есеней-бия, на долгие годы стали его чабанами, доярками, скотниками, табунщиками. Почти безмолвные и безропотные карашы – челядь. И не рабы, но вроде и рабы… Одна слава, одна честь – из аула Есенея! Сорок семей. Еще три-четыре дня назад Улпан раздражала та покорность, с какой они ожидали подачек. Сегодня она их не узнавала и радовалась тому что не узнает.
   На какой-то миг галдеж прекратился, и Улпан воспользовалась этим:
   – Не шумите так… Наверное, трудно сосчитать, кому и сколько и что положено за труд у Есенея. Я одно знаю, что Есеней должен вам всем. Так вот, слушайте… Есеней велел мне вернуть вам свои долги…
   Женщины кричали:
   – Пусть он проживет тысячу лет!
   – Пусть у него будет много детей!
   Улпан снова подняла руку:
   – Есеней велел каждой вашей семье дать кобылу с жеребенком. Дать две овцы с ягнятами. А на будущее – чабаны за летнюю пастьбу со ста голов будут получать одну овцу, за зимнюю – две. Табунщик за двести лошадей получит одну лошадь. Вечером сегодня берите своих овец, а лошадей – завтра. Для переезда на джайляу будут верблюдицы.
   Улпан поднялась и вошла в юрту, а следом неслись возгласы:
   – Счастья тебе!
   – Пусть родится у тебя сын!..
   – Рожай каждый год, как овца – ягнят!
   На другое утро у Есенея состоялся разговор с Тлемисом, который после свадебного тоя погостил в ауле, забрал подаренных ему двух кобыл с жеребятами и собрался уезжать.
   – Тлемис, пока мы живы, хлопот у тебя не убавится, – сказал он. – Эта бабенка схватила меня за ворот и не отпускает. Теперь ей дом нужен, хочет построить. Ты в таких делах что-нибудь смыслишь?
   – А для чего плотники есть, русские? Найдем…
   – Найди… Надо до осени закончить, чтобы жить можно было.
   – А какой дом? Рубленый?
   Улпан и хотела бы уточнить, но и сама не очень-то разбиралась:
   – Ну… Как сказать? Деревянный, конечно! Мы видели, когда приезжали в Тобольск.
   – А где ставить?
   – Вот этого мы пока не надумали.
   – Тогда так сделаем… Один или два плотника приедут, посмотрят. Им надо увидеть, где будет ваш дом, какой вы хотите, сколько комнат… А вы пока выберите место.
   Аул неторопливо собрался кочевать на джайляу, а Есеней с Улпан отправились верхами искать, где будет их усадьба. С ними поехал Шондыгул – плотный, кряжистый, с бычьей шеей и выпирающими лопатками, с руки у него неизменно свисала тяжелая длинная дубина – шокпар. Он был у Есенея егерем, объездчиком пастбищ. Кенжетай с парой, запряженной в тарантас, остался дожидаться их возвращения на месте стоянки аула.
   Солнце поднялось еще совсем невысоко и не успело обсушить травы, они искрились бусинками росы. Уже принялись за работу пчелы и шмели. В росистой траве тянулись следы трех лошадей.
   Легкий ветер над зеленой, разноцветной, умытой степью шевелил и длинные гривы лесов и перелесков. Жал – грива… Когда и кто назвал так здешние леса – неизвестно, но назвал с удивительной точностью, и название прижилось.
   Были озера, уже густо заселенные перелетными птицами. Лебеди, гуси ходили в камышах, плавали на открытой воде и, словно красавицы перед зеркалом, соперничали со своими отражениями. Тишину временами нарушал шум крыльев, протяжный свист – это падала на воду стая суматошных уток, они торопились поплавать, понырять, посплетничать – и снова улетали к своим гнездам, спрятанным в камышах и среди болотных кочек. Ведь поганые вороны так и шныряют, и нет для них слаще еды, чем утиные яйца…
   Они ездили долго. Солнце поднималось к полдню. Шондыгул на своем грузном вороном трясся сзади.
   Улпан придержала коня, придержал и Есеней.
   – Объясни мне, Есеней, почему сибаны, десять аулов, ютятся вдоль маленькой полоски у леса, когда рядом столько пустых земель?
   – С чего ты так решила?
   – А ты сам… Сам сказал. Ведь это урочище – Кары-кыстау, старая зимовка? И ты показывал мне, где зимовали четыре аула. Там на высоте лошадиной морды – ни одного листочка на дереве, все объедено. Травы вокруг – ни травинки. Черные пятна – там, где юрты стояли…
   – А когда казахи берегли земли? – спросил Есеней.
   – Как могли они беречь! – резко воскликнула Улпан. – Земля-то принадлежит тебе! Запер их со всех сторон, зимой им двинуться некуда! Вот они и ютились на своем клочке, вытаптывали его до последней травинки!
   Есеней не ответил ей. Улпан тоже замолчала. Тут их догнал Шондыгул.
   – Смотри, Есеке… – Он плетью показал назад и немного вправо. – Лучше всего, если строиться – строиться там, на крутом берегу озера.
   – Посмотрим? – предложил Есеней.
   – Как хочешь…
   Через некоторое время Улпан приблизилась к Есенею и положила руку ему на колено. Она хотела ущипнуть его, но тело, жесткое, как высохшая сыромять, не поддалось пальцам. Тепло руки он почувствовал.
   – Ты обиделся?
   – Обиделся и думал быть обиженным до вечера, до темноты… Но рядом с тобой обиды быстро забываются.
   Они въехали в лес – место это носило длинное название: холмистый берег озера с водопоем…
   – Теперь выбирай, смотри… Чтобы потом не жалела.
   Улпан тронула коня вперед, туда, где озеро делало глубокий изгиб, и остановилась.
   – Я хочу здесь…
   В густом лесу, в котором березы стояли вперемешку с зеленовато-серыми осинами, лежала, словно островок, поляна, поросшая травами, залитая в это время дня солнцем.
   – А твой карашы-аул расположится немного подальше. Нам же, нам вдвоем хватит и этого уголка.
   – Я был здесь, – отозвался Есеней. – Мне здесь понравилось. Но я хотел, чтобы ты сама выбрала.
   – Ставишь свою печать?
   – Считай, что поставил. Шондыгул, запомни место, сюда приведешь плотников.
   – А теперь давай сразу решим – где поселим другие аулы?
   – Ты видела по дороге?.. Там еще три лесные гривы, все вытянуты одна за другой, расстояние между ними не больше версты. Чем не зимовка для трех аулов?
   Первая из трех грив – та, что поближе к озеру, тоже понравилась Улпан, и она предложила:
   – Ты без Садыра – как без рук… Пусть зимует со своими родичами здесь?
   – Ставлю печать!
   Следующий лес был подлиннее, погуще, на восточной его окраине было неглубокое озеро.
   – А здесь пусть расположится аул Еламана.
   – Это ты про Туркмена говоришь?
   – Есеней, что ты твердишь – Туркмен, Туркмен. Брось! Среди твоих сородичей я не встречала никого, кто был бы сибаном лучше Асрепа и Мусрепа!
   – Бросил… Это урочище называется Эльтин-жал, здесь могут поселиться два аула, не мешая друг другу.
   – Кого ты хочешь, того и сели. Мусреп-агай такой человек, он может с любым ужиться.
   Дальше Улпан не поехала. Не глядя, она предназначила последнюю лесную полосу для Иманалы. Хоть подальше будет от нее, от ее дома.
   Есеней усмехнулся:
   – Вы с Иманалы – как две звезды на небосводе, и одна непременно хочет затмить другую.
   – Зачем? – пожала плечами Улпан. – Моя звезда постоянно рядом с твоей, от нее – и свет, и тепло. Видишь, и Музбел-торы согласен… – Конь мотал головой, отгоняя мошкару, и Улпан призналась: – Я нарочно держу его привязанным к поясу юрты. Иманалы как увидит коня, твой аип, чуть не лопается от злости!
   – Так, так… – покачал он головой. – А старая зимовка?..
   – Аулу Беспая? – предложила она. – Целиком?..
   – Что с тобой поделаешь? Да, целиком.
   За минувшие месяцы Улпан научилась заботиться не только о нарядах… Когда ей чего-то хотелось добиться, она нужные ей слова высказывала устами Есенея, а когда что-то говорила сама, то успевала условиться с ним. И Есеней поддерживал ее: «Вот эта бабенка говорит, что…» Он был доволен своей Улпан, Улпан была довольна своим Есенеем. То время запомнилось им, как время полного согласия.
   На месте покинутого становища их ждал Кенжетай. Лошади были запряжены в тарантас, а Кенжетай в тени дерева старательно взбалтывал кумыс.
   После долгой поездки, в самую жару, кумыс был просто необходим, и, пока все не напились досыта, Есеней не заводил разговора с Шондыгулом о своем поручении.
   – Мы на джайляу приедем дня через два, через три, не раньше, – сказал он. – А ты поезжай, не задерживаясь, чтобы расселить аулы.
   – Расселить, как всегда расселялись?
   – Ты что, не слышал?
   – Я не слушаю, о чем ты говоришь с байбише.
   – Е-е… Если б не надо было, я бы сказал – не слушай.
   Пришлось повторять. Их аул остановится на старом месте, где всегда. Там, где прежде стоял Иманалы, будет проводить лето аул старшего брата Улпан.
   – Это Есеке говорит про аул Мусреп-агая, – объяснила она.
   Иманалы, значит, поселится на краю, за аулом Беспая – там, где раньше – Мусреп.
   По дороге Шондыгул должен был завести в табун их лошадей и свою – обменить на свежую, чтобы нагнать кочевье. Не дойдя до дерева, где лошади были привязаны, он вернулся:
   – А карашы-аул где будет?
   – Пусть ставят юрты поближе к озеру, чем прежде ставили. А наш аул немного сдвинется.
   Шондыгул поехал следом за теми, кто уже откочевал на джайляу. Торопился – и все равно чуть не опоздал. Аул Иманалы он нагнал, когда тот сворачивал на свое прежнее место. Сам Иманалы, хмельной от кумыса, ехал впереди, в окружении известных всему сибанскому роду драчунов и забияк. Шондыгул сдержал коня, пустил шагом.
   – Доброго тебе кочевья… – приветствовал он брата Есенея, и на старинное пожелание тот должен был ответить благодарностью.
   Но Иманалы никогда ни с кем и ни с чем не считался.
   – Уж не у тебя ли этого добра попросить? – сказал он.
   Шондыгул хорошо знал вздорный нрав Иманалы и не привык его выпады оставлять без внимания.
   – Что у меня есть такого, что бы я мог уступить тебе? Я не поздороваться с тобой спешил. Я привез от старшего твоего брата приказ – нынешним летом ты станешь за аулом Беспая.
   – Может, я Туркменом стал, чтобы селиться на отшибе?
   – Кто ты – не у меня, у своего брата спроси.
   – Ултан-кул, он и есть ултан-кул, – злобно покривился Иманалы. – Не был бы ултан-кулом – прямо сказал бы, приказ не от моего брата. Это придумала наглая токал! К нам без штанов приехала! А распоряжается! Как в своем голодраном ауле!
   Ултан-кул – раб, бесправный, подстилка, о которую всякий может вытереть подошвы. Иманалы хотел уязвить Шондыгула – его прадед пришлым был в этих краях, без роду, без племени.
   – Раб? – закричал Шондыгул. – Настоящий раб ты сам!.. Кто ползает перед толстозадой кривлякой? Она, смотри ты, ханского рода! Приблудная она, незаконнорожденная! А ты…
   – А ну хватит! – Иманалы покрутил тяжелой плетью.
   – А ну попробуй! – Шондыгул опустил шокпар, и шокпар концом уперся в землю. – Говорю – поворачивай караван!
   Кричать – ултан-кул, наглая токал… А что еще мог Иманалы? Не то что доверенного человека, тронь пальцем последнего чабана Есенея, за такую вину отдашь коня, но и конем – не отделаешься, отдашь и дорогую шубу в придачу.
   Иманалы для собственного утешения причудливо выматерил Шондыгула, помянув всю его родословную. А караван все-таки повернул, куда было указано. Шондыгул, чтобы не оставаться в долгу, тоже принялся костерить Иманалы. Только от возмущения слова не сразу подбирались.
   – Ты знаешь… у тебя ведь… с тобой, знаешь… Ханша!.. Знаешь… Твоя жена… На гнилой бурдюк похожа с прокисшим молоком!.. Чем с ней спать, знаешь, я бы…
   Но пока Шондыгул продирался сквозь дебри «знаешь… знаешь…», Иманалы уже отъехал, и самый большой гвоздь Шондыгул не успел вбить. Он отправился дальше, продолжая вслух высказывать то, что думает о младшем брате Есенея.
   Кроме Иманалы, никому и в голову не пришло спорить. Другие аулы беспрекословно заняли места, какие указывал Шондыгул, и начали ставить юрты. Карашы-аул был теперь не из самых бедных – там среди темных юрт попадались и пепельно-серые. Между кольями были натянуты веревки для привязи беспокойных жеребят. Кричали верблюды. Самолюбивые жеребцы рыли копытами землю, и заливистое их ржание было предупреждением: своих прав они никому не уступят… Растерянно блеяли бестолковые овцы. А когда вдруг наступала на мгновение тишина, было слышно, как тугие белые струи бьются о жестяные ведра – доили кобылиц.
   Озеро Кайран-коль не зря получило название – прозрачное. На глубине ясно просматривалось чистое песчаное дно. Берега поросли шуршащим на ветру камышом. Озеро было большое – с самого восхода и до заката оно отражало солнце, а по его окружности можно было устраивать байгу…
   Имело оно еще одно название – зеркальное озеро Есенея… Его табунами были заняты западный и северный берега. На юге и на востоке проводили лето остальные сибанские аулы. Время от времени – когда становище загрязнялось, захламлялось, юрты переставляли немного поодаль. И так до глубокой осени, пока воду Кайран-коля не покроют почти сплошь стаи казарок. Они здесь набираются сил перед дальним своим кочевьем в теплые края.
   Джайляу… Пора беззаботных игрищ. Веселись, пока не надоест. Спи, пока спится. А проснешься – снова байга или алты-бакан… Работы никакой нет, правда, и заработков тоже нет. Для всех, кроме табунщиков и чабанов. А о чем заботиться на кумысно-пьяном джайляу? Все от аллаха… И сам создатель ниспошлет тебе утреннюю трапезу. Кизмет – грех думать о будущем. Летом надо думать о лете, а о зиме – зимой…
   На джайляу разные аулы оказываются по соседству. Смешиваются песни – их привозят новые певцы. Собранные из разных мест скакуны показывают свою скорость в байге вокруг озера Кайран-коль. На алты-бакане знакомятся девушки и джигиты, присматриваются. Сватовство здесь может кончиться ссорой, а ссора – прийти к сватовству. Навсегда могут разойтись друзья, а враги – примириться…
   Шондыгул всех успел объехать, всем передал распоряжения Есенея. Теперь он издали заметил тобольского темно-рыжего коня – он легко мчался, не чувствуя тяжести тобольского тарантаса, в котором сидели трое. В городском коне, кажется, степь пробудила память о диких предках, и темно-рыжий несся, не касаясь копытами земли.
   Мусреп едет? Да, Мусреп. И Шондыгул пустился ему наперерез.
   – Доброго тебе кочевья…
   – Спасибо за пожелание, Шонды-ага…
   – Есеней велел передать – занимайте вашу отау, она стоит на новом месте, в Эльтин-жале.
   – Так приезжай вечером… Отметим новоселье.
   – Не смогу. Меня сам Иманалы пригласил.
   – Оо!.. – выразил почтение Мусреп. – Если он, нам с ним не тягаться!
   Они оба засмеялись, отлично понимая друг друга. Улыбнулась и Шынар – она уже была наслышана о младшем брате Есенея. И Науша, хоть не вполне поняла, в чем дело, тоже улыбнулась.
   Отау заснеженным стогом выделялась в зелени травы. Шынар сразу побежала в юрту, Науша пошла следом.
   Мусреп неторопливо – впереди было целое лето – распряг коня, снял украшенные темным серебром хомут и шлею, привязал темно-рыжего к поясу юрты. Тарантас он, взявшись за оглобли, сдвинул в сторону, чтобы не мешал, и потом оглобли задрал кверху. В юрту он не спешил – еще полюбовался и на коня, и на лакированный тарантас – коричневый лак золотился от солнца. Теперь в аулах, кто имеет хоть какую-то возможность, непременно обзаводится всем этим.
   Издали донесся тягучий скрип арбы. Но ухо он не резал – к нему давно привыкли за долгие годы долгих дорог.
   Из юрты выглянула Шынар:
   – Мусреп, дело есть… Садись на коня – и к озеру, воды мне привези. А больше ни за чем посылать не буду.
   Мусреп ускакал, звеня ведром. Шынар достала из тарантаса самовар, откинула крышку.
   – Апа! – позвала она. – Поставим твой самовар, он быстрее закипает.
   Скрип колес приближался. Шынар с малых лет знала присловье и сама пела:
 
Ног нету у нее,
А тянутся следы…
Руками держит лошадь за бока…
Услышишь в тишине издалека,
как песню давнюю