Майкл Скотт РОЭН
ПОЛУДЕННЫЕ ВРАТА

   Меж утром лазурным и мраком багровым,
   Меж смертью минутной и вечной мечтой,
   Свой слух затворив для победного грома,
   Стоит на горящем мосту часовой. [1]
Флэкер. Огненный мост.

ГЛАВА 1

   Я так разозлился, что не стал дожидаться скрипучего лифта, а, стуча башмаками, бросился вниз по пыльной лестнице и даже обогнал Дейва. Не обращая внимания на тихие приветствия дежурной, я прошествовал через вестибюль и тотчас оказался на залитом солнцем тротуаре, не успев даже набрать воздуха в легкие. Это было не слишком остроумно. Молва приписывает здешней атмосфере наименьшее содержание кислорода по сравнению с любой другой точкой земного шара, и после прохладных, снабженных кондиционерами помещений судоходной конторы солнце било в лицо с неистовством металлического гонга. Меня оглушил городской шум – рычали и глухо кашляли автобусы, повизгивали маленькие рикши-такси, называемые tuk-tuk, громыхали мопеды. Тысячи резких запахов защекотали мне ноздри: дым, выхлопные газы, пот и прочие свидетельства работы человека и его организма. На этой улице они ощущались особенно сильно – судоходная контора располагалась в районе с низкой арендной платой, недалеко от тянувшихся вдоль реки верфей. Контора была затрапезным заведением, которое, будь все нормально, лезло бы из кожи вон, лишь бы заключить контракт с нами – агентством с мировым именем.
   Будь все нормально.
   Меня буквально трясло от бешенства и негодования. И тошнило от их конторы! Хотелось только одного: скорей убраться подальше – подальше от этой жары, вони и несговорчивости. Я повернулся и врезался в текущую навстречу толпу. Море голов, и все едва достают мне до плеча. Я с трудом поборол желание броситься вплавь. Но, невзирая на толкотню, сумятицу, трубные звуки пластмассовых инструментов неизбежных уличных музыкантов-японцев, толпа тут была гораздо спокойнее, чем в Гонконге – не оглушала бесконечная болтовня, – и приветливее, чем на Западе, где непременно наткнешься на ругань. Вообще, здешний народ отличается вежливостью и спокойными манерами, только вопли детей и рев рок-групп соперничают с шумом транспорта. Правда, я то и дело ощущал прикосновение гибких пальцев, обшаривавших мою куртку, и радовался, что догадался спрятать всё во внутренние карманы, закрывающиеся на молнии. Но скорей всего это было характерно только для здешнего района. Постепенно толпа стала редеть, и меня догнал Дейв.
   – Ну что ж! – угрюмо сказал я. – Все именно так, как ты мне и говорил! Можно податься ещё куда-нибудь? Или это предел?
   – Податься больше некуда, – так же угрюмо ответил он. – Пойми, я просто хотел, чтобы ты увидел всё своими глазами, ясно? Я в этом деле новичок, и мне не улыбалось, чтобы ты – именно ты – считал, будто я не сумел справиться с заданием. Ведь с тобой идти в ногу трудновато! Тем более что отчёт я должен давать тебе!
   Я упорно шагал дальше, от злости даже не оценив комплимента. Гневно попирать ногами тротуар доставляло мне удовлетворение.
   – Черт побери, Дейв! Но это же самая обычная сделка! Простая консигнационная отправка товара в Индонезию! Только и всего!
   – Вот именно! Такая простая, что никто и не хочет ею заниматься.
   – Господи помилуй! Но почему?
   Мы отскочили, спасаясь от грязных брызг, летящих из-под колес стаи мопедов. Затем снова врезались в толпу, чтобы под её защитой перейти улицу.
   Так почему все они против? Все – и крутые дельцы, и мелкая сошка – решительно все здешние тупоголовые подонки! По морю, по суше, по воздуху – неважно как, но мы ухитрились сюда добраться и вот уперлись в эту идиотскую стену!
   Я сверлил глазами Дейва.
   – Уж чего мы только не делали, чтобы оказаться здесь! Так как же тебе удалось за неделю потерять все, чего мы достигли?
   – Ты несправедлив, – тихо сказал Дейв. Щелкнув зажигалкой с золотым колпачком, он закурил сигарету, прикрыв её темными пальцами, потом аккуратно спрятал зажигалку во внутренний карман и застегнул его. Это свидетельствовало о том, что о здешних нравах он знает не понаслышке.
   – Послушай, я уже сколько времени занимаюсь рассылкой грузов по всему Востоку, и не возникало никаких проблем. Ты мог в этом убедиться, если просматривал мои отчёты за месяц. Все контракты без сучка без задоринки. Ни разу никаких осложнений. Но здесь! И дело-то ведь плёвое – ты сам это говоришь. С чего же все они так упёрлись? Мы же не играем в темную, а? Не оружие у нас, верно? Не наркотики?
   – Опомнись, Дейв! Ты сам прекрасно знаешь, я на такое никогда… – Я осекся и овладел собой. – Слушай, извини, ладно? Конечно, мне известно, что ты отлично справляешься с делом и работаешь ничуть не хуже меня. Потому-то я и не понимаю, как ты умудрился не справиться с этой плёвой, как ты её назвал, сделкой! Не справился, даже когда сам сюда прилетел. Этого я никак не мог понять – вот поэтому я и здесь.
   – Ну да! И тоже не справляешься! Так что, может, вообще лучше плюнуть на эту затею? На самом деле – неужели это такой уж важный контракт, чтобы сам заместитель директора примчался расхлебывать кашу?
   – Ну…
   – Да брось! Не забудь, я же работаю под твоим началом. Отчего ты так заинтересовался именно этой сделкой? Такое впечатление, что ты в ней лично заинтересован…
   Я пожал плечами и глубже засунул руки в карманы своего лёгкого шелкового костюма.
   – Слушай, в этой сделке нет ничего такого – ничего особенного, понимаешь? Просто я оказываю любезность одному из моих друзей-политиков. Он уговорил меня поддержать Доброе Начинание. Знаешь, приходится время от времени взваливать на себя чужое бремя, чтобы остаться у друзей на хорошем счету. Если всё лопнет, буду краснеть. Для пиара это плохо. Вот и всё.
   Наступило молчание. Но молчали только мы, рев делового Бангкока, этого цементного комка, брошенного в брюхо Азии, тут же заполнил брешь.
   – Слушай, Стив, мы ведь с тобой друг друга насквозь видим, – вернулся Дейв к своей обычной, якобы простецкой, манере. Отвернувшись, он небрежно выпустил струйку дыма. – Так что брось мне вкручивать. Я же тебя знаю, по крайней мере по работе. Знаю, сколько ты будешь возиться с каким клиентом – при обычных обстоятельствах. И как часто выходишь из себя, тоже знаю, – нечасто! Нет, ты сейчас так бьёшься, чтобы сделка не сорвалась, вовсе не из-за твоих дружков-политиков, не заливай! Из-за чего-то, что важно для тебя самого. То-то ты и увиливаешь от ответа, и злишься – это на тебя похоже. – Он пожал плечами. – Да не волнуйся! Мне даже приятно, что ты способен забыть, будто состоишь из колесиков, часового механизма и криогенных чипов, и готов порой причислить себя к роду человеческому. Тебе это идет.
   Как не раз бывало в разговорах с Дейвом, я слегка опешил.
   – Ну знаешь… Что ты несёшь? Прямо какого-то филантропа из меня делаешь.
   – Именно. Как бы мне не подпортить тебе репутацию.
   – Спасибо. Я хочу сказать, что эта сделка прямо упала мне в руки! Между прочим – в сортире Ротари-клуба. Один человек предложил нам оказать помощь некоему начинанию, с которым кто-то там связан – знакомые чьих-то знакомых, знаешь, как это бывает. Ну, я немного разобрался в этом проекте, и он меня увлек, что ли. С Барри мы пришли к согласию – как раз наш профиль, дело проще простого, все детали можно обсудить за чаем, в десять минут. Почему бы не взяться? Ну и плата, конечно. Так что мы ничего не теряем.
   – Ага, и ты сразу послал менеджера по заключению контрактов за тридевять земель на реактивном самолете, а затем и сам помчался следом. Знаешь, друг, у тебя ни стыда ни совести. Да не беспокойся, никому я твоей тайны не выдам, если, конечно, ты соизволишь выдать её мне.
   Я был в нерешительности. Не потому, что не хотел откровенничать с Дейвом, нет. Но он задал вопрос, который я сам беспрестанно задавал себе последние дни. Почему этот проект меня так интересует? Не просто же потому, что в основе его доброе дело. Такими добрыми намерениями вымощено каждое начинание, но всегда очень скоро приходится забывать про добросердечность. Если бы мы руководствовались лишь благородными соображениями, то уже через месяц стали бы банкротами. Так почему же именно этот проект увлек меня? Я не находил ответа на этот вопрос, разве что, как я подозревал, тут крылась причина, в которой я не хотел признаться даже самому себе.
   Внезапно мне пришлось замедлить яростный темп ходьбы. Даже с закрытыми глазами я непременно остановился бы перед стеной зловония, выросшей перед нами, – зловония куда более мощного, чем если бы все здешние городские запахи соединили в один. Дейв сморщил нос.
   – Фу! Стоит миновать этот перекресток, и, похоже, мы окажемся по уши в…
   Улица упиралась в один из узковатых klongs[2], знаменитых уличных каналов Бангкока, служащих для бедного люда всем – и местом жительства, и средством сообщения, и водопроводом, и канализацией, причем не обязательно в перечисленном порядке. По каналу, чавкая, тащилось туристское суденышко, переполненное экскурсантами, снимавшими не слишком стеснительных обитателей хибарок, выстроенных на его берегу. К чести местных жителей надо отметить, что им не приходило в голову всем вместе наброситься на туристов-фотографов и пустить их ко дну. Напротив, туземцы, улыбаясь, с любопытством наблюдали за этими всеядными любителями достопримечательностей, которые, жужжа камерами, проплывали мимо. Улыбались они и нам, хотя украдкой косились на Дейва: в здешних краях африканцы встречаются редко, да ещё африканцы с оксбриджским выговором и в костюмах из шелка-сырца. Дейв швырнул окурок в зловонную коричневую воду, и та, жирно чмокнув, поглотила его.
   – Экая мерзость! – заметил Дейв.
   – Верно, – согласился я. – Но на этой мерзости зациклено все окружающее – и здесь, и где угодно. Вода!
   – Ты отваживаешься называть это водой?
   – Для многих мест и здешняя вода была бы целительной влагой. Да сейчас ей обрадовались бы даже в Калифорнии. Ну а на Бали… Знаешь, на этом острове…
   – Который как раз и является пунктом назначения нашего груза. Мне ещё не приходилось бывать в этом тропическом раю. Туда меня не посылали.
   – Я и сам там не был. Пока. Но ты-то ведь родился тоже в тропическом раю.
   – Считаешь пригороды Кано раем? Ничего себе рай!
   – Ну, рай раю рознь. И тропики тоже. Все дело в том, что на Бали почти нет собственной воды – из-за этого и возник наш проект. Бали питается в основном дождевой водой – она стекает с возвышенности в центре острова, и этой воды не так уж много. От её справедливого распределения и зависит, будет на Бали рай или голод. Такое положение длится уже столетия, и туземцы разработали довольно хитрую ирригационную систему, справедливо распределяющую воду. Эта система скроена из множества местных традиций – общественных, религиозных и прочих. Рисовыми плантациями там ведают общества, называемые subak, своего рода храмы воды, у них свои сложные законы, и за выполнением их следят не то судьи, не то священники. В известном смысле демократия, и она работает. Пока.
   Дейв кивнул.
   – У нас в Нигерии кое-где тоже был такой порядок. Но довольно деспотичный. Шаман, или вождь племени, или старейшины собирали под деревом совет и решали дела. Ну а с тех пор, как у нас появились вы, их заменяет окружной чиновник. Звучит более цивилизованно.
   – Да. В общем, всё это чертовски сложно. А порядки на Бали меняются, как и всюду в мире.
   – Понятно – туристический бум восьмидесятых и девяностых. Звезды рока теперь справляют там свадьбы и всё такое прочее.
   – Дело не только в этом. Рост населения требует лучшей гигиены, лучшей медицинской помощи, – словом, как и везде. И потом, количество осадков, черт его знает почему, сокращается – то ли из-за глобального потепления, то ли из-за уменьшения лесов, или ещё по каким-то причинам. В общем, всё меняется к худшему. Система subak доживает последние дни – её священники, klian subaks[3], и сейчас-то с трудом справляются, а скоро и совсем не справятся. Несколько лет назад один американский колледж разработал проект по поддержке острова – решили перевести всю их несчастную систему на персональные компьютеры! Но надо браться за дело основательнее – и скорей! Могу тебе сказать, что их правительство сильно обеспокоено. Острову требуется кардинально новая ирригационная система: заводы по опреснению морской воды, как в странах Персидского залива. А ты представляешь, сколько это стоит! Плюс более эффективный сбор воды, её хранение, распределение – всё это должно контролироваться централизованным компьютерным управлением. Выжать максимум из каждой, капли воды – наша задача!
   – Да, от этого и зависит – рай или голод, – задумчиво повторил Дейв. – Ну а как они собираются оплачивать всё это?
   – По обычной схеме – возьмут в долг у Всемирного банка, попросят помощи у государств Персидского залива, у Европейского сообщества, да мало ли где ещё? Только после последнего кризиса с деньгами у всех туго, средства на опреснительные заводы уже выделены, но они начнут работать лет ещё через десять. Они собираются обходиться пока нынешней своей системой, а это может привести к восьми-девяти очень трудным кризисным годам, – возможно, даже к голоду. Страдания, детская смертность, гибель окружающей среды и, не дай бог, эпидемии. И уж в любом случае конец туризму, а стало быть, и притоку твердой валюты. Центральное правительство не захочет вкладывать туда деньги. Понимаешь, как будут развиваться события?
   – Ещё бы, – угрюмо сказал Дейв. Он сам рос в годы нигерийского голода, на себе испытал все прелести такого состояния. – Ну и кто-нибудь что-нибудь предпринимает?
   – Удалось заинтересовать одну из ассоциаций американских колледжей. Они разработали проект, ухитрились привлечь ещё кое-какие частные и общественные средства, – у них хороший пиар. И начали приобретать в США и в Европе самое дорогое оборудование, планировать создание искусственных водоводов и контрольных систем, вербовать рабочих и специалистов. Но средств уже не хватает. Наш проект экологически чист: вкладывать в него большие деньги нет смысла – высоких прибылей не будет. Он на пользу только жителям острова Бали, и правительство за него горой. Насколько нам известно, ни с какой политикой он не связан. Тем не менее впечатление такое, что мы повсюду натыкаемся на препятствия.
   – Это ты мне рассказываешь? – склонил голову набок Дейв.
   Я слегка смутился. Ведь я до сих пор был уверен, что мы с этим противодействием справимся.
   – Видишь ли, сначала я не придавал этому значения. Мне ведь сказали только одно – что у авторов проекта возникли трудности с отправкой оборудования. Когда я увидел, как они собираются расплачиваться, я понял, откуда взялись эти трудности. Так что мы приосанились, назвали нашу цену, и вот мы здесь.
   – Да! Всё равно, что по шею в этом вонючем klong'e. Выходит, ты кое-что узнал про эти таинственные препоны?
   – Да ни черта! Только то, на что наши здешние друзья и сотрудники – наши обычные сотрудники – намекали, когда отказывали в помощи. И намекали-то потому, что мне они доверяют, а тебя ещё не знают. Какие-то слухи, какое-то пугливое бормотание, ничего определенного. Но каждый из них решительно гробил проект. А тебе ничего не удалось услышать?
   Мы уперлись в какие-то лачуги и машинально свернули, стремясь уйти подальше от канала.
   – Ну сейчас, когда ты заговорил об этом… – задумался Дейв. – Я подумал, что, может, кое-что и слышал, но тогда с нашим делом не связал. Например, старик Ли Ван Чжи из «Тайваньской звезды» помянул как-то в разговоре, что яванская партизанская война может перекинуться и на Бали. Больше он ничего не добавил.
   – Ну а Бунсерб из Тихоокеанской компании сказал больше. Намекнул, что проект могут сорвать террористы. А сам, между прочим, несколько лет назад отправлял грузы в Джакарту и в Сулавеси [4] в самый разгар беспорядков. Это его не останавливало. Я поизучал, что происходило на Бали – просто-напросто какие-то стычки, ничего похожего на партизанскую войну. Может, их яванские беженцы спровоцировали. Но не в этом же все дело!
   Мы шли молча, погрузившись в размышления. В конце концов Дейв остановился и полез за сигаретами.
   – Выходит, фирмы, занимающиеся перевозками, просто ищут предлога для отказа. А так как я – представитель проклятого третьего мира, то не могу отказаться от воспитанного во мне недоверия. По-моему, всякое противодействие, да ещё такое всеобщее, носит политический характер. Может быть, какая-нибудь оппозиция…
   Меня охватило чувство глубокой безнадежности. Над этим вопросом я без конца бился все последние дни.
   – Какая? Бога ради, оппозиция? И кто из них выиграет, застопорив проект? Бали едва ли не самое спокойное место в Индонезии. Мирные жители, красивая природа, прибыльное сельское хозяйство, превосходный серфинг. Вот тебе полный перечень ресурсов острова. Никто никому не угрожает, вторгнуться на него практически невозможно… – Я вздохнул и пнул ногой землю. Тотчас взметнулся фонтан грязи. – Не знаю, Дейв! Ну не схожу же я с ума?
   – Разве что мы оба… – Он наконец закурил сигарету и выдохнул облако дорогого дыма. И тут мы оба обнаружили, что тротуара у нас под ногами больше нет.
   – Господи! Куда это нас занесло?
   Мы огляделись. Как-то незаметно узкие, переполненные народом улочки остались позади, а мы стояли в грязном, глухом и непривычно пустом переулке. Нас окружала странная чересполосица заборов и стен. Ряды подгнивших досок, залатанных бамбуком и ржавой проволокой, примыкали к элегантной старинной каменной стене, испещренной трещинами. Рядом поднималась стена из дешевого желтого кирпича с осыпавшейся светлой штукатуркой. Известка висела хлопьями или, смытая жидкостью, струившейся из проходившей по стене старой трубы, стекала, образовывая у подножия вонючие лужи. Из окон, по большей части забитых досками, качаясь как пьяные, спускались железные пожарные лестницы. Прочие окна, будто акулы, пялились на нас остатками грязного битого стекла. В детстве я любил гулять в заброшенных районах, разглядывать такие окна и слушать, как на сильном ветру их стеклянные зубы выстукивают едва слышные звуки, похожие на перезвон сосулек. Время от времени такой стеклянный зуб отрывался и с дребезгом валился вниз в кучу себе подобных, незамеченный оставшимися. Но здесь, в Бангкоке, эти осколки шевелились под мягким бризом, обдававшим нас горячим дыханием, и издавали чуждую моему уху музыку.
   Мы обернулись. Позади виднелся сплошной лабиринт переулков, разбегающихся в разные стороны, тонущих в грязи и нечистотах. Поблескивали мерзкие зловонные лужи.
   Дейв брезгливо взглянул на свои элегантные ботинки.
   – Неужели мы топали по этому безобразию и ничего не замечали?
   – Мы, наверное, не там свернули, – ответил я и уверенно обогнул следующий угол. – Сейчас…
   Я уперся в стену густого тумана. Именно в стену – туман не стлался, не висел клочьями, перед нами внезапно выросла стена, как бывает в поздний час на ночной автостраде, когда перед тобой неожиданно возникает преграда и ты резко тормозишь, доводя колеса до визга. Только что был клонящийся к вечеру день, и вдруг я врезался в белесый сумрак, где и звуки-то казались другими, и даже зловонные лужи, которые я тщательно обходил, куда-то исчезли. В тумане было жарко, душно и трудно дышать. Даже шаги звучали непривычно.
   – Дейв! Ты здесь?
   – Хотел бы я знать, где это «здесь»? Но я действительно где-то тут!
   – Ты видишь что-нибудь? Что у тебя под ногами?
   – Как что? Грязь! Хотя нет! Камни! Наверное, развалины каких-то старых зданий. Черт побери! Вон впереди что-то вроде колонны! Господи! Только что она была здесь – и вдруг исчезла!
   – Где ты её видел?
   Не успев получить ответ, Дейв врезался в меня. Затем, уже вдвоем, мы налетели на эту колонну. В спину мне впился какой-то торчащий камень. Здесь туман был немного реже, и, опустив глаза, я увидел, что стою на неровных серых каменных плитах, покрытых трещинами и мхом. На плитах виднелся рисунок, напоминающий гирлянды из листьев. Я посмотрел вверх. Сквозь туман маячили другие колонны – высокие, сужающиеся кверху, казалось, они стоят просто так, ничего, кроме клубов тумана, не поддерживая. Я хотел было что-то сказать, но Дейв схватил меня за руку. Мог и не предупреждать: между двумя колоннами зашевелилась ещё одна тень – чуть намеченная, изменчивая. Я не сразу различил, что у неё очертания человека, – тень слегка повернулась туда, сюда, вытянулась, будто во что-то вглядываясь. Вдруг она двинулась, похоже, в нашу сторону, и я замер, сдерживая дыхание, отчаянно надеясь, что неведомое существо нас не заметит. Но тень в конце концов ускользнула обратно в туман.
   Ничего не случилось, но появление этой тени оставило неприятный осадок. Отвратительное ощущение, что нас преследуют, обволокло, словно холодный липкий лишай. Такое необъяснимое, сковывавшее всего меня напряжение я уже вроде бы испытывал, но где? Я посмотрел на Дейва. Кожа у него стала сероватой, будто туман проник и под нее.
   – Уходим! – одними губами выговорил я.
   Он лихорадочно закивал.
   Очень медленно, тихо, крепко держась друг за друга, мы обогнули колонну. За ней возвышались новые ряды колонн, а ведь когда мы сюда шли, их не было, следовательно, мы свернули неверно. Если здесь применимы нормальные рассуждения…
   Почему вдруг я так подумал? Когда и где такие рассуждения были бы неприменимы?
   В памяти шевельнулось что-то неясное, как тень в тумане. Что-то, от чего я до сих пор просыпаюсь перед рассветом в холодном поту. Просыпаюсь в смятении, раздираемый противоречивыми чувствами, словно крутясь в искрящемся колесе. Последние годы это случается реже, но однажды, не так давно, когда я, задыхаясь, сел в постели, девушка, с которой я проводил ночь, приложила к моей щеке руку и удивленно воскликнула:
   – Да ты весь в поту! У тебя жар?
   Ну с чего эта безмозглая дурочка так поразилась?
   – Стив, никак ты плакал?
   Будь это несколькими годами раньше, я бы просто выставил её за дверь, да и тогда такое искушение у меня возникло. Но острее всего я испытал чувство потери. Только непонятно какой? Потери чего-то определенного, потери, с которой я не мог смириться, потери чего-то, что я не хотел уточнять. Моя квартира, огромная, похожая на сарай, тонула в темноте, но в гостиной, под галереей, что служила мне спальней, я заметил какое-то свечение, свет будто висел в пустоте. Я вылез из постели и прошлепал по ступеням мимо разбросанной (что не говорило в пользу её обладательницы) одежды моей девицы. Оказалось, что это всего-навсего луна освещает каминную полку из серого портлендского мрамора и висящий над ней старинный меч. Дизайнер просто рыдал, глядя на него, настолько меч не вписывался в созданный по его постмодернистскому вкусу интерьер. Большинство моих гостей было на стороне творца интерьеров, но я расставаться с мечом не желал. Я коснулся совершенного по форме и холодного, как застывшая вода, клинка. Я порывисто прижался к нему горячим лбом, и смятение, казалось, стихло. Потом я приготовил коктейли и понес их в спальню. У девицы хватило ума не приставать ко мне с расспросами, так что до восхода солнца мы провели время с приятностью. Но ощущение чего-то мрачного после того смутного сна не оставляло меня. И сейчас я каким-то образом понял, как бывает с давно забытым запахом или вкусом, что все происходящее здесь надвинулось на нас из того темного сна.
   Обнаружив колонны, мы поспешно повернули назад, пугливо озираясь по сторонам, ибо каждый шорох в тумане звучал угрожающе. Мы завернули за угол, надеясь, что возвращаемся…
   И вдруг нас залил свет, словно его неожиданно кто-то включил, вокруг опять было тепло и светло, та же самая липкая грязь под ногами, та же многослойная вонь. После бесформенной пустоты, в которой нам только что довелось побывать, мы чуть ли не обрадовались этому. Во всяком случае, грязные стены здесь были устойчивы и неподвижны.
   – Слава Богу! Тот самый закоулок! – Дейв с облегчением улыбнулся. – Давай скорей отсюда!
   Но когда мы обернулись, оказалось, что улица теперь отнюдь не безлюдна. Ещё мгновение назад я бы обрадовался кому угодно, но эти…
   По сравнению со мной и даже с Дейвом они были не велики ростом, но их набежала целая толпа. Все были явно местные, но странно неопределенных национальностей, лица цвета светлой бронзы напоминали осклабленные маски, и, вероятно, даже родные матери не дерзнули бы назвать их славными: сломанные носы, шрамы, рты, в которых виднелось всего по несколько зубов, похожих на старые могильные плиты. И все они были в допотопных синих мешковатых робах, перехваченных черными поясами, что неприятно напоминало военную форму, хотя сами они казались грязными и оборванными. На некую военизированность намекали и длинные ножи с волнистыми лезвиями в их руках. Выразительно и угрожающе размахивая ими, они медленно надвигались на нас, злорадно покачивая головами. Так же молча мы с Дейвом стали пятиться. Я видел, как покрылось каплями пота его лицо, чувствовал, что пот стекает мне за воротник. Нападавшие безжалостно, ровной поступью приближались, тесня нас к страшному углу.