Страница:
— Д-да…
— Будете? — невозмутимо заломила бровь Аня. — Эта услуга у нас бесплатна.
Маша заливисто хохотала, стукая кулаком по рассыпанным на столе бумагам. Незнакомая новенькая секретарша сидела с видом рыбки-телескопа, выпучив глаза и хватая ртом воздух. Высунулся Егор и восхищенно помотал головой — он тоже все слышал.
— Анют, — растроганно объявил Даниль, — ты жжёшь. Жжёшь глаголом. Йокарный бабай!..
— Некоторые люди способны нормально разговаривать только с теми, кого боятся, — по-прежнему хмуро ответила та и направилась к своей золотой табличке. — Пусть и правда все анализы соберет.
— А ты?.. — полувопросительно глянул Сергиевский.
— Я как-то без них обхожусь обычно, — вопреки всему, Аннаэр не улыбалась. — У меня глаза на месте, я и так вижу. А вот ему полезно будет. Карму слегка почистит…
Она утомленно вздохнула и сделалась печальной и хрупкой. Плечи ее опустились, Аннаэр вяло толкнула тяжелую дверь своего кабинета; Даниль невольно сунулся туда за нею. Обычно Мрачная Девочка шипела на него и ускользала за золотую табличку бажовской змейкой, но сейчас не успела — и из кабинета светила аспирант спасся сам, как клоп от дуста. Такого количества японской анимации, какое в виде постеров украшало стены логова А.В. Эрдманн, он вынести не мог физически.
Пока Даниль пытался вспомнить, имелись ли рисованные рожи еще и на потолке, Аннаэр вышла. Заперла дверь, защелкнула сумку и спросила:
— Как ты думаешь, Эрик Юрьевич уже прилетел?
Сергиевский озадаченно моргнул. В шесть вечера Лаунхоффер намеревался быть в институте, но успел ли сесть его самолет, Даниль не знал.
— Позвони ему, — без всякой задней мысли предложил он.
И внутренне застонал, потому что Мрачная Девочка вспыхнула и опустила глаза.
Они шли по тротуару, рядом, и Даниль смотрел на носки туфелек Аннаэр: они то зарывались в желтые листья, то ступали поверх. Девушка по обыкновению молчала, уставившись оцепенелым взглядом в пространство, и думала о своем. Дул ветер; облака из серых становились белыми, и в разрывах проглядывала голубизна. Кажется, скоро должно было стать теплее.
Даниля грызла тоска. С каждой минутой делалось все тошней, и он уже ловил себя на том, что хочет что-нибудь разнести. Начистить чью-то морду или разбить машину. Шла рядом Мрачная Девочка, мягко переставляя по листьям серые туфли; у нее был нежный точеный профиль, и по щекам спускались прядки, которые она не смогла зачесать в узел. «Но я же не люблю ее!» — повторял про себя Даниль, злея от изумления: Аннаэр его раздражала, она была не в его вкусе, его бы только порадовала перспектива никогда ее больше не видеть — и все равно, раз за разом, он заходил за ней на работу, провожал до дома, представлял темные волосы распущенными, тонкие губы — улыбающимися… Как-то он ради эксперимента представил ее голой и ждущей. Не заинтересовало.
И все равно — шел. Смотрел.
Шизофреническая Аннаэр со склонностью впадать в прострацию, любовью к японским мультикам и способностью сутками сидеть в интернете.
Мрачная Девочка.
— Ань, а почему ты боишься Ящеру звонить? — не вынеся молчания, ляпнул, наконец, он. Углубившаяся в размышления Аннаэр не услышала, и вопрос пришлось повторить.
Тогда она подняла голову и смерила его мрачным взором.
— Не называй Эрика Юрьевича Ящером, — сказала холодно. — Хотя бы при мне. Я много раз просила.
— Ладно, ладно… почему ты Лаунхофферу не звонишь?
— Я звоню.
— А сейчас?
— Я не хотела помешать.
Даниль помялся. Он, конечно, сам себе устроил инквизиторские пытки, уйдя с работы слишком рано и слишком рано выманив с нее Аннаэр. Каждый раз некстати воскресала надежда, что вот сегодня-то он сумеет нормально с ней поговорить, а то и пригласить куда-нибудь. Сергиевский лелеял коварный замысел: в этом «куда-нибудь», куда нормальные парни водят нормальных девушек, Аня перестанет быть вещью в себе и сделается обычной заученной дурой. Излучение ее внутреннего мира, слишком живого и могучего, рассеется, а тогда, быть может, исчезнет и наваждение.
— А… как у тебя с диссером?
Говорить с Аннаэр можно было на три темы: о науке, о Лаунхоффере лично и о японских мультфильмах. С последней темой Даниль был в пролете, так что оставались первые две.
— Нормально, — Мрачная Девочка, похоже, не собиралась поддерживать беседу, но все-таки сдалась. — Мне летом пришлось половину третьей главы переделывать, данные неверные оказались. Ну и теоретическую часть тоже переписать надо было… я переписала, не знаю, что Эрик Юрьевич скажет. Мне не нравится, — она опустила глаза, занервничав, — надо еще думать, я не успевала ничего, работы много было… ужасно. Я и сегодня весь день думала, ничего не придумала. Голова кругом пошла. Эрик Юрьевич…
— Что ты так из-за Ящера переживаешь? — тоскливо спросил Даниль.
— Не называй его Ящером! — Аннаэр резко обернулась. — И не делай вид, что тебе все равно. Можно подумать, я не вижу.
— Что?
— Эрик Юрьевич курит — и ты начал. Эрик Юрьевич носит зимой летние плащи — и ты носишь. Ты тоже перед ним преклоняешься.
Даниль окончательно скис, тем более, что крыть было нечем.
— Ань. Ну почему мы все время говорим о нем?
— Потому что мы к нему идем, — сердито отвечала она.
— Ань, — беспомощно повторил Даниль. — Может… может, мы в кино как-нибудь сходим?
— Зачем?
Она его не отшивала, она искренне изумлялась, зачем люди ходят в кино. Сергиевский приближался к отчаянию. Снова та же фигня.
— Ну… — он мучительно искал тему, — а кто ты на ЖЖ?
— У меня нет ЖЖ.
— Ну… у тебя же есть место, где ты в Сети обычно сидишь?
Аннаэр покосилась на Даниля с таким видом, точно он попросил у нее код от кредитной карточки.
— Там нет ничего для тебя интересного.
— Ну почему ты так решила? — он решил, что в меру поканючить будет забавно, но просчитался. Лицо Аннаэр приняло неописуемое выражение, напоминавшее одно из неописуемых выражений лица профессора Воронецкой; Мрачная Девочка остановилась, прикрыла глаза и странным голосом изрекла:
— Ибо.
Даниль смирился.
— Понял.
Слишком много времени оставалось им пробыть вместе. Аспирант готов был скрипеть зубами. Даже отправься они к метро, все равно приехали бы раньше назначенного. «Кстати, а может, правда в метро?» — пришло Данилю в голову. Подземки он не видел уже лет пять, с тех пор, как доцент Гена обложил его матом, после чего студент Сергиевский внезапно научился передвигаться как положено — через совмещение точек.
Идея романтичной поездки с девушкой в метро некоторое время занимала его мысли, но казалась все менее и менее удачной. Потом образ матерящегося Гены встал перед глазами, и Даниля осенило.
— Ань, — улыбнувшись, окликнул он.
— Что?
— У нас еще времени прорва…
— Да уж, — недовольно согласилась та. — Не надо было меня вытаскивать.
— Я вот чего — давай по тонкому плану погуляем вместе. По крышам, или просто так.
Эрдманн покривилась, но вместе с тем черты ее немного смягчились.
— Только на крыши меня не тащи, пожалуйста.
Переход через совмещение точек выполняется просто, легко и мгновенно: тонкий мир параллелен плотному, но на этих параллелях можно соединить любые две точки. Вся задача — только переназначить координаты достаточно быстро, и немедля окажешься в нужном месте.
Есть еще один способ отделаться от тяжести плоти. Он значительно сложней и опасней, но захватывающе интересен, потому что позволяет будто бы оказаться в совершенно другом мире, на деле же просто увидеть под иным углом мир привычный, и не как полагается — после смерти плотного тела — а при жизни. Душа — уникально мощный энергоноситель, но переход в чистую форму требует использовать ее еще и как жесткий диск. В специально выделенный фрагмент записывается информация о каждом атоме плотного тела, а потом тело распыляется на атомы. Пока информация сохранна, его в любой момент можно восстановить.
…Перейдя в чистую форму, Даниль выпрямился и поискал Аннаэр взглядом. Он не знал заранее, нравятся ли ей такие прогулки, но явно угадал. Идея была та, что чем сложнее работа с тонким планом, тем выше квалификация работающего, а высокая квалификация у Мрачной Девочки определенно должна ассоциироваться с обожаемым Лаунхоффером.
Аннаэр чуть оступилась, когда сквозь нее там, в плотной Вселенной, что-то прошло или проехало. Потом раскинула руки в стороны и подняла лицо к небу: здесь было непрозрачное, сияюще-мглистое небо, точно инкрустированное золотой нитью, прочерченное мерцающими дорогами влечений и закономерностей Неботца. Две величайшие стихии ограничивали мир сверху и снизу, как сближенные ладони. Дочерние сущности жили и мыслили между ними; если пожелать, вдали тут и там можно было различить личности антропогенных богов, подобные колоссальным областям света. Заметить людей было куда труднее.
«Полная аналогия», — думал Даниль. Полная аналогия обнаруживалась с эволюцией жизни в мире плотном. Сущности, соответствующие в тонком мире высшим животным — клетки-прокариоты, души людей — эукариоты… это было видно, тонкое зрение выделяло разум, как более темное образование, похожее на ядро клетки. Кроме того, нетренированные души без тел быстро принимают естественную амебоподобную форму. И эти-то простейшие, одноклеточные, во многом определяют облик мира, в котором живут…
«А кармические структуры аналогичны ДНК», — вспомнил Сергиевский. Высокие размышления посетили его не потому, что аспирант Ящера сильно впечатлился давно знакомой картиной, а потому, что на втором курсе ему фантастически повезло: вместо Казимеж начала физики тонкого мира им читала Воронецкая. Такие вещи много значат в судьбе.
Ворона — это вообще часть судьбы. Одна из лучших частей. В нее Даниль был бы и правда не прочь влюбиться, невзирая на разницу в возрасте. Она была неописуемо милая тетка.
…Тонкие тела двух аспирантов не принимали естественной формы; Аня вначале стала ярким золотым контуром посреди сиренево-серого вихря, а потом превратилась практически в саму себя. Даниль помахал ей рукой и пальцами зачесал назад волосы: странноватое и приятное было ощущение — прикасаться к ненастоящей плоти.
— Куда пойдем? — с улыбкой спросил он, когда Аннаэр подошла; марку Мрачной Девочки она держала по-прежнему, но вид все-таки имела довольный.
— К институту, конечно, — строго сообщила та. — Только…
— Что?
— Давай полетим, — и смутилась. — Я летать очень люблю.
— А почему же по крышам не любишь? — удивился Даниль.
— А что в них хорошего, в крышах? — Аня запрокинула голову, прищурившись туда, где, словно медленные молнии, свивались мысли великого стихийного бога, и прошептала: — Я люблю — небо…
Он хотел взять ее за руку, но Аннаэр слишком хорошо контролировала остаточную память; она не пыталась летать как птица и летала как человек — полностью расслабившись, уронив руки вдоль тела и управляя движением с помощью одного разума.
Даниль вздохнул иллюзорными легкими.
В тонком мире не было зданий — лишь измененные формы Матьземли. Не было деревьев — только мыслящее тело ее дочери, стихийного божества растительности. Это был мир душ, разумов и сознаний, и все же найти в нем здание МГИТТ, равно как и любого другого Института тонкого тела в другой стране, не составляло труда.
Там прекращалась аналогия.
В природе не было аналогии тому, кем становились человеческие существа, полностью овладевшие собственными возможностями.
Они поднялись над крышами; стало светлей и легче. Внизу едва колыхался лик Матьземли, прозрачные облака аур живых существ наполняли пространство и перемещались, напоминая течения в океане. Неботец сиял в вышине.
— Ань, — сказал Даниль, оглядевшись, — а ты не знаешь, что это там такое?
— Где?
— Вон. Ну видишь? Нестабильность локальная в стихии, на карусель по модели смахивает…
Аннаэр открыла глаза.
— Я вижу, что Эрика Юрьевича самолет уже приземлился. — В ее голосе прозвучало невероятное облегчение. — Смотри! Да не там! На севере!
Даниль, напротив, испытал необычайно острый облом и напряг. Эрдманн так и засветилась, а поскольку она находилась в чистой форме, то засветилась вполне зримо, и это внушало грусть: лететь рядом с лучистым солнцем, которое радовалось исключительно тому, что сейчас покажет научному руководителю свою диссертацию.
Ящера действительно сложно было не заметить. Аура его даже в компактном состоянии перекрывала по мощи излучения любую другую. Даниль невольно задумался, чему же энергетически эквивалентна душа такого человека как Лаунхоффер, и сам испугался — кощунство какое-то получалось.
Аннаэр рванулась к институту ласточкой. Контуры ее тела расплылись.
3
— Будете? — невозмутимо заломила бровь Аня. — Эта услуга у нас бесплатна.
Маша заливисто хохотала, стукая кулаком по рассыпанным на столе бумагам. Незнакомая новенькая секретарша сидела с видом рыбки-телескопа, выпучив глаза и хватая ртом воздух. Высунулся Егор и восхищенно помотал головой — он тоже все слышал.
— Анют, — растроганно объявил Даниль, — ты жжёшь. Жжёшь глаголом. Йокарный бабай!..
— Некоторые люди способны нормально разговаривать только с теми, кого боятся, — по-прежнему хмуро ответила та и направилась к своей золотой табличке. — Пусть и правда все анализы соберет.
— А ты?.. — полувопросительно глянул Сергиевский.
— Я как-то без них обхожусь обычно, — вопреки всему, Аннаэр не улыбалась. — У меня глаза на месте, я и так вижу. А вот ему полезно будет. Карму слегка почистит…
Она утомленно вздохнула и сделалась печальной и хрупкой. Плечи ее опустились, Аннаэр вяло толкнула тяжелую дверь своего кабинета; Даниль невольно сунулся туда за нею. Обычно Мрачная Девочка шипела на него и ускользала за золотую табличку бажовской змейкой, но сейчас не успела — и из кабинета светила аспирант спасся сам, как клоп от дуста. Такого количества японской анимации, какое в виде постеров украшало стены логова А.В. Эрдманн, он вынести не мог физически.
Пока Даниль пытался вспомнить, имелись ли рисованные рожи еще и на потолке, Аннаэр вышла. Заперла дверь, защелкнула сумку и спросила:
— Как ты думаешь, Эрик Юрьевич уже прилетел?
Сергиевский озадаченно моргнул. В шесть вечера Лаунхоффер намеревался быть в институте, но успел ли сесть его самолет, Даниль не знал.
— Позвони ему, — без всякой задней мысли предложил он.
И внутренне застонал, потому что Мрачная Девочка вспыхнула и опустила глаза.
Они шли по тротуару, рядом, и Даниль смотрел на носки туфелек Аннаэр: они то зарывались в желтые листья, то ступали поверх. Девушка по обыкновению молчала, уставившись оцепенелым взглядом в пространство, и думала о своем. Дул ветер; облака из серых становились белыми, и в разрывах проглядывала голубизна. Кажется, скоро должно было стать теплее.
Даниля грызла тоска. С каждой минутой делалось все тошней, и он уже ловил себя на том, что хочет что-нибудь разнести. Начистить чью-то морду или разбить машину. Шла рядом Мрачная Девочка, мягко переставляя по листьям серые туфли; у нее был нежный точеный профиль, и по щекам спускались прядки, которые она не смогла зачесать в узел. «Но я же не люблю ее!» — повторял про себя Даниль, злея от изумления: Аннаэр его раздражала, она была не в его вкусе, его бы только порадовала перспектива никогда ее больше не видеть — и все равно, раз за разом, он заходил за ней на работу, провожал до дома, представлял темные волосы распущенными, тонкие губы — улыбающимися… Как-то он ради эксперимента представил ее голой и ждущей. Не заинтересовало.
И все равно — шел. Смотрел.
Шизофреническая Аннаэр со склонностью впадать в прострацию, любовью к японским мультикам и способностью сутками сидеть в интернете.
Мрачная Девочка.
— Ань, а почему ты боишься Ящеру звонить? — не вынеся молчания, ляпнул, наконец, он. Углубившаяся в размышления Аннаэр не услышала, и вопрос пришлось повторить.
Тогда она подняла голову и смерила его мрачным взором.
— Не называй Эрика Юрьевича Ящером, — сказала холодно. — Хотя бы при мне. Я много раз просила.
— Ладно, ладно… почему ты Лаунхофферу не звонишь?
— Я звоню.
— А сейчас?
— Я не хотела помешать.
Даниль помялся. Он, конечно, сам себе устроил инквизиторские пытки, уйдя с работы слишком рано и слишком рано выманив с нее Аннаэр. Каждый раз некстати воскресала надежда, что вот сегодня-то он сумеет нормально с ней поговорить, а то и пригласить куда-нибудь. Сергиевский лелеял коварный замысел: в этом «куда-нибудь», куда нормальные парни водят нормальных девушек, Аня перестанет быть вещью в себе и сделается обычной заученной дурой. Излучение ее внутреннего мира, слишком живого и могучего, рассеется, а тогда, быть может, исчезнет и наваждение.
— А… как у тебя с диссером?
Говорить с Аннаэр можно было на три темы: о науке, о Лаунхоффере лично и о японских мультфильмах. С последней темой Даниль был в пролете, так что оставались первые две.
— Нормально, — Мрачная Девочка, похоже, не собиралась поддерживать беседу, но все-таки сдалась. — Мне летом пришлось половину третьей главы переделывать, данные неверные оказались. Ну и теоретическую часть тоже переписать надо было… я переписала, не знаю, что Эрик Юрьевич скажет. Мне не нравится, — она опустила глаза, занервничав, — надо еще думать, я не успевала ничего, работы много было… ужасно. Я и сегодня весь день думала, ничего не придумала. Голова кругом пошла. Эрик Юрьевич…
— Что ты так из-за Ящера переживаешь? — тоскливо спросил Даниль.
— Не называй его Ящером! — Аннаэр резко обернулась. — И не делай вид, что тебе все равно. Можно подумать, я не вижу.
— Что?
— Эрик Юрьевич курит — и ты начал. Эрик Юрьевич носит зимой летние плащи — и ты носишь. Ты тоже перед ним преклоняешься.
Даниль окончательно скис, тем более, что крыть было нечем.
— Ань. Ну почему мы все время говорим о нем?
— Потому что мы к нему идем, — сердито отвечала она.
— Ань, — беспомощно повторил Даниль. — Может… может, мы в кино как-нибудь сходим?
— Зачем?
Она его не отшивала, она искренне изумлялась, зачем люди ходят в кино. Сергиевский приближался к отчаянию. Снова та же фигня.
— Ну… — он мучительно искал тему, — а кто ты на ЖЖ?
— У меня нет ЖЖ.
— Ну… у тебя же есть место, где ты в Сети обычно сидишь?
Аннаэр покосилась на Даниля с таким видом, точно он попросил у нее код от кредитной карточки.
— Там нет ничего для тебя интересного.
— Ну почему ты так решила? — он решил, что в меру поканючить будет забавно, но просчитался. Лицо Аннаэр приняло неописуемое выражение, напоминавшее одно из неописуемых выражений лица профессора Воронецкой; Мрачная Девочка остановилась, прикрыла глаза и странным голосом изрекла:
— Ибо.
Даниль смирился.
— Понял.
Слишком много времени оставалось им пробыть вместе. Аспирант готов был скрипеть зубами. Даже отправься они к метро, все равно приехали бы раньше назначенного. «Кстати, а может, правда в метро?» — пришло Данилю в голову. Подземки он не видел уже лет пять, с тех пор, как доцент Гена обложил его матом, после чего студент Сергиевский внезапно научился передвигаться как положено — через совмещение точек.
Идея романтичной поездки с девушкой в метро некоторое время занимала его мысли, но казалась все менее и менее удачной. Потом образ матерящегося Гены встал перед глазами, и Даниля осенило.
— Ань, — улыбнувшись, окликнул он.
— Что?
— У нас еще времени прорва…
— Да уж, — недовольно согласилась та. — Не надо было меня вытаскивать.
— Я вот чего — давай по тонкому плану погуляем вместе. По крышам, или просто так.
Эрдманн покривилась, но вместе с тем черты ее немного смягчились.
— Только на крыши меня не тащи, пожалуйста.
Переход через совмещение точек выполняется просто, легко и мгновенно: тонкий мир параллелен плотному, но на этих параллелях можно соединить любые две точки. Вся задача — только переназначить координаты достаточно быстро, и немедля окажешься в нужном месте.
Есть еще один способ отделаться от тяжести плоти. Он значительно сложней и опасней, но захватывающе интересен, потому что позволяет будто бы оказаться в совершенно другом мире, на деле же просто увидеть под иным углом мир привычный, и не как полагается — после смерти плотного тела — а при жизни. Душа — уникально мощный энергоноситель, но переход в чистую форму требует использовать ее еще и как жесткий диск. В специально выделенный фрагмент записывается информация о каждом атоме плотного тела, а потом тело распыляется на атомы. Пока информация сохранна, его в любой момент можно восстановить.
…Перейдя в чистую форму, Даниль выпрямился и поискал Аннаэр взглядом. Он не знал заранее, нравятся ли ей такие прогулки, но явно угадал. Идея была та, что чем сложнее работа с тонким планом, тем выше квалификация работающего, а высокая квалификация у Мрачной Девочки определенно должна ассоциироваться с обожаемым Лаунхоффером.
Аннаэр чуть оступилась, когда сквозь нее там, в плотной Вселенной, что-то прошло или проехало. Потом раскинула руки в стороны и подняла лицо к небу: здесь было непрозрачное, сияюще-мглистое небо, точно инкрустированное золотой нитью, прочерченное мерцающими дорогами влечений и закономерностей Неботца. Две величайшие стихии ограничивали мир сверху и снизу, как сближенные ладони. Дочерние сущности жили и мыслили между ними; если пожелать, вдали тут и там можно было различить личности антропогенных богов, подобные колоссальным областям света. Заметить людей было куда труднее.
«Полная аналогия», — думал Даниль. Полная аналогия обнаруживалась с эволюцией жизни в мире плотном. Сущности, соответствующие в тонком мире высшим животным — клетки-прокариоты, души людей — эукариоты… это было видно, тонкое зрение выделяло разум, как более темное образование, похожее на ядро клетки. Кроме того, нетренированные души без тел быстро принимают естественную амебоподобную форму. И эти-то простейшие, одноклеточные, во многом определяют облик мира, в котором живут…
«А кармические структуры аналогичны ДНК», — вспомнил Сергиевский. Высокие размышления посетили его не потому, что аспирант Ящера сильно впечатлился давно знакомой картиной, а потому, что на втором курсе ему фантастически повезло: вместо Казимеж начала физики тонкого мира им читала Воронецкая. Такие вещи много значат в судьбе.
Ворона — это вообще часть судьбы. Одна из лучших частей. В нее Даниль был бы и правда не прочь влюбиться, невзирая на разницу в возрасте. Она была неописуемо милая тетка.
…Тонкие тела двух аспирантов не принимали естественной формы; Аня вначале стала ярким золотым контуром посреди сиренево-серого вихря, а потом превратилась практически в саму себя. Даниль помахал ей рукой и пальцами зачесал назад волосы: странноватое и приятное было ощущение — прикасаться к ненастоящей плоти.
— Куда пойдем? — с улыбкой спросил он, когда Аннаэр подошла; марку Мрачной Девочки она держала по-прежнему, но вид все-таки имела довольный.
— К институту, конечно, — строго сообщила та. — Только…
— Что?
— Давай полетим, — и смутилась. — Я летать очень люблю.
— А почему же по крышам не любишь? — удивился Даниль.
— А что в них хорошего, в крышах? — Аня запрокинула голову, прищурившись туда, где, словно медленные молнии, свивались мысли великого стихийного бога, и прошептала: — Я люблю — небо…
Он хотел взять ее за руку, но Аннаэр слишком хорошо контролировала остаточную память; она не пыталась летать как птица и летала как человек — полностью расслабившись, уронив руки вдоль тела и управляя движением с помощью одного разума.
Даниль вздохнул иллюзорными легкими.
В тонком мире не было зданий — лишь измененные формы Матьземли. Не было деревьев — только мыслящее тело ее дочери, стихийного божества растительности. Это был мир душ, разумов и сознаний, и все же найти в нем здание МГИТТ, равно как и любого другого Института тонкого тела в другой стране, не составляло труда.
Там прекращалась аналогия.
В природе не было аналогии тому, кем становились человеческие существа, полностью овладевшие собственными возможностями.
Они поднялись над крышами; стало светлей и легче. Внизу едва колыхался лик Матьземли, прозрачные облака аур живых существ наполняли пространство и перемещались, напоминая течения в океане. Неботец сиял в вышине.
— Ань, — сказал Даниль, оглядевшись, — а ты не знаешь, что это там такое?
— Где?
— Вон. Ну видишь? Нестабильность локальная в стихии, на карусель по модели смахивает…
Аннаэр открыла глаза.
— Я вижу, что Эрика Юрьевича самолет уже приземлился. — В ее голосе прозвучало невероятное облегчение. — Смотри! Да не там! На севере!
Даниль, напротив, испытал необычайно острый облом и напряг. Эрдманн так и засветилась, а поскольку она находилась в чистой форме, то засветилась вполне зримо, и это внушало грусть: лететь рядом с лучистым солнцем, которое радовалось исключительно тому, что сейчас покажет научному руководителю свою диссертацию.
Ящера действительно сложно было не заметить. Аура его даже в компактном состоянии перекрывала по мощи излучения любую другую. Даниль невольно задумался, чему же энергетически эквивалентна душа такого человека как Лаунхоффер, и сам испугался — кощунство какое-то получалось.
Аннаэр рванулась к институту ласточкой. Контуры ее тела расплылись.
3
— Во-первых, уясни главное. Шансов у тебя нет.
Жень дернулся, как от удара.
— Они тебя найдут, — без жалости рубил Дед. — Раньше или п-позже. Не надейся, что скроешься. Тебя еще не нашли потому, что всерьез и не ищут. Ждут, когда замучишься бегать. Т-тебя гоняют неофиты и обычный угрозыск. Как только иерархи решат, что пора, тебя найдут через полчаса. У них отца т-твоего слепок т-тонкого тела остался.
— А Ксе… — едва разлепил губы Жень.
— А Ксе дурак.
— Дед… — слабо сказал Ксе.
— У тебя одна есть надежда, — продолжал Дед. — Т-только не думай, что шанс есть. Надежда твоя в том, что Матьземле не все равно. Линии в-вашей, я думаю, лет этак тысяч пять, и если ее из Матери сейчас выдернут н-некие особо умные люди, то даже ей, при всей ее тупости, будет больно… Но шансов у тебя нет.
Договорив это, Арья ссутулился и вмиг постарел лет на десять. Оборотился, шагнул к массивному кожаному креслу, попытался придвинуть ближе к дивану, но недостало сил. Ксе вскочил, помог учителю. Арья сел, тяжело вздохнув, и снова глянул на Женя.
Тот, одеревеневший и точно выцветший, смотрел в пол.
Молчал.
— Д-да… — едва слышно проронил Дед, смежая веки. — Д-дела…
Ксе опустился на диван рядом с Женем. Сжал ладонью его плечо. Тот, не глядя, сбросил руку шамана; лицо Женя исказилось.
— На кой хрен я сюда приперся, — прошипел он, подымаясь. — Чтобы меня… чтобы мне… Я уйду сейчас! Мне плевать! Я… пусть найдут! Пусть, суки, попробуют! Я их поубиваю нахрен! Имею право!
— Сядь! — пророкотал Дед, поднимая горящие страшной чернотой глаза; тяжелые старческие веки набрякли, морщины пролегли четче.
Божонок сел и упал лицом на колени.
— Имеешь, — негромко сказал Арья. — Ты вот К-ксе на улице давеча за жреца принял. Убил?
Плечи Женя вздрогнули.
— Я тебе объяснить пытаюсь, — пасмурно продолжал Дед, — что ты можешьсделать.
«А взгляд?» — думал Ксе. Была минута, когда он по-настоящему боялся Женя, когда глубоко внутри инстинкт кричал, что перед ним опасность, существо, от которого нужно бежать. И что?..
— Что я могу, — одновременно с его мыслями, глухо и горько сказал Жень. — Я только пугать могу. Ну и ножом… блин, если б у папки хоть пистолет был! Ему ж и не надо было пистолетов…
Арья вздохнул.
— Ты при живом отце сколько времени бы взрослел?
— Да сколько угодно, — голос Женя тоскливо дрогнул. — Хоть сто лет, хоть двести. Я что, папку бы спихивать стал? Он… такой. Суперский. Папка. Был.
— А теперь?
— Не знаю.
— Сколько времени прошло с его… — и Дед, минуту назад игравший в жестокосердие, замялся, — с тех пор как ты…
— Месяц, — хрипло сказал Жень.
— И с тех пор ты бродяжничаешь?
— Ну… почти. Они же не могут, если в кумирне вообще пусто, — божонок поднял голову. — Они сразу… приперлись. Ну я и смылся.
— А сестра как же?
Жень сморгнул.
— У тебя должна быть сестра-близнец, — сказал Арья. — Мать Отваги.
Жень открыл рот и закрыл. Губы у него снова дрожали; участилось дыхание, вздулись неюношеские мускулы, как будто маленький бог отчаянно сражался с чем-то внутри себя.
— Где твоя сестра? — медленно спросил Арья, и Ксе увидел, что учитель бледнеет.
— Нету, — через силу ответил Жень и добавил сквозь сжатые зубы, — больше.
В окно светила луна. Только что хлестал дождь, но кончился, с ним стих и ветер, трепавший ветки; теперь было спокойно. Деревья оледенели в неподвижности, тучи разошлись, между ними проглянула синяя тьма Неботца, закутанная в призрачный лунный свет. Серые капли сгинувшего дождя едва поблескивали на оконном стекле, и в самом низу, на раме, дрожал и все не мог сорваться прилипший, иззелена-желтый березовый лист.
Голос Деда звучал простуженно и сипло, но, против обыкновения, Арья почти не заикался. Он припивал из блюдца чай, жевал бутерброд и говорил. История была длинная, говорить ему предстояло долго.
— Я человек старый, — предупредил он в самом начале, — бессонливый. Пару часиков завтра в самолете п-покемарю, мне и хватит. Ты сам скажи, когда соображать перестанешь, я тебя спать пошлю…
Дед оставался до утра; утром его на машине забирал Лья, а вещи его, оставшиеся дома, в Чертанове, — Юр.
Жень спал на диване в гостиной.
В окно светила луна, как светила и лет шестьдесят назад, когда кухня была коммунальной, и за окном тоже качались деревья, хоть и не те, что сейчас. Сандов евроремонт казался чужим и ненужным: изо всех щелей ползла булгаковская нечисть, и она внушала Ксе больше симпатии, чем хорошо одетые люди, которые далеко отсюда в большом светлом здании занимались составлением бизнес-планов, почему-то называя себя при этом жрецами.
— Все российское жречество, — говорил Арья, — впрочем, это не только к России относится… все жречество — это одна контора. П-подчиненная, заметим, официальным властям страны. Ч-чиновники, одним словом. А что такое чиновники, объяснять не надо. Мы тоже контора, не надо благих иллюзий, Ксе. Мы п-подчинены Минтэнерго, МВД, ФСБ… но есть разница.
Дед прихлебывал чаю, глядел, сощурившись, на Луну и продолжал:
— Разница в том, что стихийному богу нельзя приказывать. А значит, нельзя приказывать и нам. Мы как синоптики: можем совершенствовать методы, повышать точность, но только законченный идиот потребует с нас выполнения плана. Это даже в советские времена понимали, когда всюду только и речи было, что про план и пятилетку.
С возрастом он полюбил растекаться мыслию по древу. Ксе ждал информации и думал о девочке Жене, богине пятнадцати лет отроду: она, наверно, была очень красивой, как и ее брат. С голубыми глазами и длинными русыми косами.
…«Нету», — выдавил Жень. «Как нету? — ляпнул Ксе. — По всей Европе кумиры стоят», — и покрылся ледяным потом, поняв, насколько чудовищную сказал бестактность. «Кто к ним ходит-то, к тем кумирам…» — пробурчал Жень, пока Арья взглядом высказывал ученику, что он о нем, Лёше ушибленном, думает.
Шаман вспоминал, и душа у него была не на месте.
— …так вот, — продолжал Дед. — Парень физически не сможет избавиться от контроля. Но если его жрецы д-дошли уже до того… до чего дошли, то его станут выжимать хуже лимона. А он сопляк еще. Не выдержит. И если п-пантеон над Россией останется без их семьи… Мать, Мать, Мать! — лицо Арьи собралось в сплошные морщины, и послышался тихий и страшный смех, — ох, Ксе, был бы я дурак, решил бы, что это заговор. Уж очень гадостно все выходит. Но п-под самими собой сук пилить — это так по-нашему…
Дед был в курсе происходящего, но, как понял Ксе, лишь частично. Женю все-таки пришлось вытерпеть допрос, хотя говорил по большей части Арья: от божонка требовались только односложные ответы. Ксе мало что разбирал в их беседе и изумлялся тому, как Дед преспокойно сыплет научными терминами, а мальчишка не только понимает его, но даже не переспрашивает. Было немного обидно. Дед, сам мастодонт научной теологии, ученикам-шаманам ее давал скупо, а зубрить заставлял только то, что было необходимо для профессиональной деятельности. Об антропогенном секторе пантеона Ксе знал не больше, чем какой-нибудь бухгалтер с жертвенной гвоздикой.
«Спрашивать надо было, — грыз себя Ксе. — Интересоваться. Читать…»
Тем временем Арья задал очередной вопрос.
Жень ответил.
…В первый миг это даже показалось забавным — как вылезли на лоб дедовы глаза, а пальцы заскребли по груди почти театральным жестом. Секундой позже, когда вдох старика превратился в хрип, Ксе обалдел от страха.
У Деда сдало сердце.
Десятью минутами позже Арья уже просил прощения у насмерть перепуганного Женя — виновато и горько, все еще трудно дыша и мимо рук суя Ксе пустой стакан. Ученик переводил дух и искренне, горячо благодарил Матьземлю — за то, что извечная, за то, что дура, за то, что неподвластна людям. Он чуть было не метнулся вызванивать скорую, Дед казался совсем плох, но старый шаман вместо мольб о таблетке просто нырнул в стихию, впустив в себя ее безмысленное равнодушие. Земля успокоила; она успокаивала всех и вся, то была часть ее сути.
Жень косился на Ксе с кривой улыбкой: в голубых глазах стояла зыбкая муть.
«Мы этого не оставим», — сказал, наконец, учитель, и Ксе кивнул. Он чувствовал себя орудием справедливости: было страшно, но хорошо. Хорошо не в последнюю очередь потому, что за плечом точно во плоти стояли Неботец и Матьземля, а с ними все казалось далеко не таким страшным, как могло бы. «Мы этого так не оставим, — повторил Арья сипло. — Не потому, что просьба богини. Хотя главным образом п-поэтому… Но еще, — старик закрыл глаза, откинул голову на спинку кресла, — еще… потому что… П-потому что так просто нельзя».
Кусая губы, с истовой детской верой на него смотрел бог войны.
— Значит, так, — резюмировал Дед, доев бутерброды. — Насколько я знаю, шансов уйти на в-волю с концами у Женьки д-действительно нет. Хотя… чем шут не чертит, я никогда с антропогенным сектором т-тонкого мира не работал, не мое это к-как-то было всегда. Может, жрецы знают. Но надеяться, что объяснят и научат… — Арья махнул рукой.
— А что мы можем сделать? — Ксе лег подбородком на скрещенные ладони. — И что может сделать Жень?
Арья молча поднял указательный палец.
— Одно, — сказал он. — Убегать. А мы — п-помогать ему в этом.
— И долго?
— Пока из Женя не вырастет п-полноценный бог.
— А потом?
— А потом он п-пойдет работать по специальности.
— Что, — не уместилось в голове у Ксе, — прямо так? После… всего?
— А как иначе? — Арья ссутулился. — У людей — карма, у богов — тоже… Матьземле, строго говоря, все равно. Но Россия — страна б-большая и немирная, линия б-божеств войны у нас в пантеоне старая и мощная, богиня притерпелась к ней и воспринимает как свою часть. Она чувствует, что из нее могут выдрать клок. Это… п-помнишь историю с поворотом сибирских рек? Она тогда взвилась так, что описать невозможно. Сейчас п-приблизительно то же самое. Но когда Жень повзрослеет и сможет пережить то, что с ним будут делать, ей станет д-действительно все равно. Останемся только мы, Ксе, а зачем нам это?
К трем часам ночи Арья отправил его спать: Лья приезжал в шесть. Ученик долго лежал с открытыми глазами и ловил едва слышный голос: Дед говорил по телефону. Потом Ксе опустил веки и стал ловить другие летучие сполохи, дуновения, тени — странную жизнь сознания Матьземли.
И как только шаман снова смог почувствовать богиню, сердце его заныло и замерло.
Она была далеко. Неизмеримо далеко, неслышимая, почти исчезнувшая из виду, точно как в тот единственный раз, когда он летел самолетом в Анапу и зарекся летать впредь. Ужасающая оторванность от жизни, отсутствие воздуха, абсолютный нуль; чувства беспомощного комка плоти, погибающего под смертоносным космическим излучением… Конечно, ничего плохого с Ксе тогда не случилось, он просто по-идиотски поступил, вызвав Землю с высоты в десять тысяч километров. Дед Арья летал туда-сюда преспокойно, полагая воздушный транспорт самым удобным и вполне безопасным: ему ничего не стоило попросить Неботца оберечь в воздухе крохотную жестяную ладейку.
А сейчас ученик Деда лежал в постели на четвертом этаже старого дома, который богиня считала своей частью; но от него, от шамана Ксе, она была так же далека, как от трансатлантического лайнера над океаном, как от спутника связи, как от — язви ее — международной космической станции.
Ксе сжал кулаки. «В стихию! — приказал он себе, восстанавливая в памяти интонации Деда. — Ксе, в стихию!»
Погружение оказалось мучительным — точно в самый первый, полузабытый раз.
…Земля покоилась: дремлющая, утемненная осенью. В ней засыпали деревья и насекомые, схватывалась льдом почва, замедлялось течение жизненных соков. Ксе долго переводил дух, успокаиваясь вместе с ней. Только окончательно отогнав панику и заполнившись равнодушием, он позволил прийти вопросам.
Все же он был умелым шаманом.
«Что со мной?» — подумал Ксе.
И ощутил вихрь.
Довольно нелепо было называть его «остаточным»; когда-то шаман ошибся, но ошибки не повторил. Вихрь ничуть не беспокоил Матьземлю, являясь ее нормальной частью, изначально чужой, а теперь столь же привычной, как мегаполисы обеих столиц или шахты угольных бассейнов. Сам вихрь тоже успокоился, уравновесился, возрос… и Ксе затягивало в него.
Не было ни угрозы, ни страха: вихрь не грозил поглотить, лишь увлекал с собой и кружил, заставляя чувствовать себя небесным телом, кометой, метеоритом, захваченным притяжением близкой звезды.
Жень дернулся, как от удара.
— Они тебя найдут, — без жалости рубил Дед. — Раньше или п-позже. Не надейся, что скроешься. Тебя еще не нашли потому, что всерьез и не ищут. Ждут, когда замучишься бегать. Т-тебя гоняют неофиты и обычный угрозыск. Как только иерархи решат, что пора, тебя найдут через полчаса. У них отца т-твоего слепок т-тонкого тела остался.
— А Ксе… — едва разлепил губы Жень.
— А Ксе дурак.
— Дед… — слабо сказал Ксе.
— У тебя одна есть надежда, — продолжал Дед. — Т-только не думай, что шанс есть. Надежда твоя в том, что Матьземле не все равно. Линии в-вашей, я думаю, лет этак тысяч пять, и если ее из Матери сейчас выдернут н-некие особо умные люди, то даже ей, при всей ее тупости, будет больно… Но шансов у тебя нет.
Договорив это, Арья ссутулился и вмиг постарел лет на десять. Оборотился, шагнул к массивному кожаному креслу, попытался придвинуть ближе к дивану, но недостало сил. Ксе вскочил, помог учителю. Арья сел, тяжело вздохнув, и снова глянул на Женя.
Тот, одеревеневший и точно выцветший, смотрел в пол.
Молчал.
— Д-да… — едва слышно проронил Дед, смежая веки. — Д-дела…
Ксе опустился на диван рядом с Женем. Сжал ладонью его плечо. Тот, не глядя, сбросил руку шамана; лицо Женя исказилось.
— На кой хрен я сюда приперся, — прошипел он, подымаясь. — Чтобы меня… чтобы мне… Я уйду сейчас! Мне плевать! Я… пусть найдут! Пусть, суки, попробуют! Я их поубиваю нахрен! Имею право!
— Сядь! — пророкотал Дед, поднимая горящие страшной чернотой глаза; тяжелые старческие веки набрякли, морщины пролегли четче.
Божонок сел и упал лицом на колени.
— Имеешь, — негромко сказал Арья. — Ты вот К-ксе на улице давеча за жреца принял. Убил?
Плечи Женя вздрогнули.
— Я тебе объяснить пытаюсь, — пасмурно продолжал Дед, — что ты можешьсделать.
«А взгляд?» — думал Ксе. Была минута, когда он по-настоящему боялся Женя, когда глубоко внутри инстинкт кричал, что перед ним опасность, существо, от которого нужно бежать. И что?..
— Что я могу, — одновременно с его мыслями, глухо и горько сказал Жень. — Я только пугать могу. Ну и ножом… блин, если б у папки хоть пистолет был! Ему ж и не надо было пистолетов…
Арья вздохнул.
— Ты при живом отце сколько времени бы взрослел?
— Да сколько угодно, — голос Женя тоскливо дрогнул. — Хоть сто лет, хоть двести. Я что, папку бы спихивать стал? Он… такой. Суперский. Папка. Был.
— А теперь?
— Не знаю.
— Сколько времени прошло с его… — и Дед, минуту назад игравший в жестокосердие, замялся, — с тех пор как ты…
— Месяц, — хрипло сказал Жень.
— И с тех пор ты бродяжничаешь?
— Ну… почти. Они же не могут, если в кумирне вообще пусто, — божонок поднял голову. — Они сразу… приперлись. Ну я и смылся.
— А сестра как же?
Жень сморгнул.
— У тебя должна быть сестра-близнец, — сказал Арья. — Мать Отваги.
Жень открыл рот и закрыл. Губы у него снова дрожали; участилось дыхание, вздулись неюношеские мускулы, как будто маленький бог отчаянно сражался с чем-то внутри себя.
— Где твоя сестра? — медленно спросил Арья, и Ксе увидел, что учитель бледнеет.
— Нету, — через силу ответил Жень и добавил сквозь сжатые зубы, — больше.
В окно светила луна. Только что хлестал дождь, но кончился, с ним стих и ветер, трепавший ветки; теперь было спокойно. Деревья оледенели в неподвижности, тучи разошлись, между ними проглянула синяя тьма Неботца, закутанная в призрачный лунный свет. Серые капли сгинувшего дождя едва поблескивали на оконном стекле, и в самом низу, на раме, дрожал и все не мог сорваться прилипший, иззелена-желтый березовый лист.
Голос Деда звучал простуженно и сипло, но, против обыкновения, Арья почти не заикался. Он припивал из блюдца чай, жевал бутерброд и говорил. История была длинная, говорить ему предстояло долго.
— Я человек старый, — предупредил он в самом начале, — бессонливый. Пару часиков завтра в самолете п-покемарю, мне и хватит. Ты сам скажи, когда соображать перестанешь, я тебя спать пошлю…
Дед оставался до утра; утром его на машине забирал Лья, а вещи его, оставшиеся дома, в Чертанове, — Юр.
Жень спал на диване в гостиной.
В окно светила луна, как светила и лет шестьдесят назад, когда кухня была коммунальной, и за окном тоже качались деревья, хоть и не те, что сейчас. Сандов евроремонт казался чужим и ненужным: изо всех щелей ползла булгаковская нечисть, и она внушала Ксе больше симпатии, чем хорошо одетые люди, которые далеко отсюда в большом светлом здании занимались составлением бизнес-планов, почему-то называя себя при этом жрецами.
— Все российское жречество, — говорил Арья, — впрочем, это не только к России относится… все жречество — это одна контора. П-подчиненная, заметим, официальным властям страны. Ч-чиновники, одним словом. А что такое чиновники, объяснять не надо. Мы тоже контора, не надо благих иллюзий, Ксе. Мы п-подчинены Минтэнерго, МВД, ФСБ… но есть разница.
Дед прихлебывал чаю, глядел, сощурившись, на Луну и продолжал:
— Разница в том, что стихийному богу нельзя приказывать. А значит, нельзя приказывать и нам. Мы как синоптики: можем совершенствовать методы, повышать точность, но только законченный идиот потребует с нас выполнения плана. Это даже в советские времена понимали, когда всюду только и речи было, что про план и пятилетку.
С возрастом он полюбил растекаться мыслию по древу. Ксе ждал информации и думал о девочке Жене, богине пятнадцати лет отроду: она, наверно, была очень красивой, как и ее брат. С голубыми глазами и длинными русыми косами.
…«Нету», — выдавил Жень. «Как нету? — ляпнул Ксе. — По всей Европе кумиры стоят», — и покрылся ледяным потом, поняв, насколько чудовищную сказал бестактность. «Кто к ним ходит-то, к тем кумирам…» — пробурчал Жень, пока Арья взглядом высказывал ученику, что он о нем, Лёше ушибленном, думает.
Шаман вспоминал, и душа у него была не на месте.
— …так вот, — продолжал Дед. — Парень физически не сможет избавиться от контроля. Но если его жрецы д-дошли уже до того… до чего дошли, то его станут выжимать хуже лимона. А он сопляк еще. Не выдержит. И если п-пантеон над Россией останется без их семьи… Мать, Мать, Мать! — лицо Арьи собралось в сплошные морщины, и послышался тихий и страшный смех, — ох, Ксе, был бы я дурак, решил бы, что это заговор. Уж очень гадостно все выходит. Но п-под самими собой сук пилить — это так по-нашему…
Дед был в курсе происходящего, но, как понял Ксе, лишь частично. Женю все-таки пришлось вытерпеть допрос, хотя говорил по большей части Арья: от божонка требовались только односложные ответы. Ксе мало что разбирал в их беседе и изумлялся тому, как Дед преспокойно сыплет научными терминами, а мальчишка не только понимает его, но даже не переспрашивает. Было немного обидно. Дед, сам мастодонт научной теологии, ученикам-шаманам ее давал скупо, а зубрить заставлял только то, что было необходимо для профессиональной деятельности. Об антропогенном секторе пантеона Ксе знал не больше, чем какой-нибудь бухгалтер с жертвенной гвоздикой.
«Спрашивать надо было, — грыз себя Ксе. — Интересоваться. Читать…»
Тем временем Арья задал очередной вопрос.
Жень ответил.
…В первый миг это даже показалось забавным — как вылезли на лоб дедовы глаза, а пальцы заскребли по груди почти театральным жестом. Секундой позже, когда вдох старика превратился в хрип, Ксе обалдел от страха.
У Деда сдало сердце.
Десятью минутами позже Арья уже просил прощения у насмерть перепуганного Женя — виновато и горько, все еще трудно дыша и мимо рук суя Ксе пустой стакан. Ученик переводил дух и искренне, горячо благодарил Матьземлю — за то, что извечная, за то, что дура, за то, что неподвластна людям. Он чуть было не метнулся вызванивать скорую, Дед казался совсем плох, но старый шаман вместо мольб о таблетке просто нырнул в стихию, впустив в себя ее безмысленное равнодушие. Земля успокоила; она успокаивала всех и вся, то была часть ее сути.
Жень косился на Ксе с кривой улыбкой: в голубых глазах стояла зыбкая муть.
«Мы этого не оставим», — сказал, наконец, учитель, и Ксе кивнул. Он чувствовал себя орудием справедливости: было страшно, но хорошо. Хорошо не в последнюю очередь потому, что за плечом точно во плоти стояли Неботец и Матьземля, а с ними все казалось далеко не таким страшным, как могло бы. «Мы этого так не оставим, — повторил Арья сипло. — Не потому, что просьба богини. Хотя главным образом п-поэтому… Но еще, — старик закрыл глаза, откинул голову на спинку кресла, — еще… потому что… П-потому что так просто нельзя».
Кусая губы, с истовой детской верой на него смотрел бог войны.
— Значит, так, — резюмировал Дед, доев бутерброды. — Насколько я знаю, шансов уйти на в-волю с концами у Женьки д-действительно нет. Хотя… чем шут не чертит, я никогда с антропогенным сектором т-тонкого мира не работал, не мое это к-как-то было всегда. Может, жрецы знают. Но надеяться, что объяснят и научат… — Арья махнул рукой.
— А что мы можем сделать? — Ксе лег подбородком на скрещенные ладони. — И что может сделать Жень?
Арья молча поднял указательный палец.
— Одно, — сказал он. — Убегать. А мы — п-помогать ему в этом.
— И долго?
— Пока из Женя не вырастет п-полноценный бог.
— А потом?
— А потом он п-пойдет работать по специальности.
— Что, — не уместилось в голове у Ксе, — прямо так? После… всего?
— А как иначе? — Арья ссутулился. — У людей — карма, у богов — тоже… Матьземле, строго говоря, все равно. Но Россия — страна б-большая и немирная, линия б-божеств войны у нас в пантеоне старая и мощная, богиня притерпелась к ней и воспринимает как свою часть. Она чувствует, что из нее могут выдрать клок. Это… п-помнишь историю с поворотом сибирских рек? Она тогда взвилась так, что описать невозможно. Сейчас п-приблизительно то же самое. Но когда Жень повзрослеет и сможет пережить то, что с ним будут делать, ей станет д-действительно все равно. Останемся только мы, Ксе, а зачем нам это?
К трем часам ночи Арья отправил его спать: Лья приезжал в шесть. Ученик долго лежал с открытыми глазами и ловил едва слышный голос: Дед говорил по телефону. Потом Ксе опустил веки и стал ловить другие летучие сполохи, дуновения, тени — странную жизнь сознания Матьземли.
И как только шаман снова смог почувствовать богиню, сердце его заныло и замерло.
Она была далеко. Неизмеримо далеко, неслышимая, почти исчезнувшая из виду, точно как в тот единственный раз, когда он летел самолетом в Анапу и зарекся летать впредь. Ужасающая оторванность от жизни, отсутствие воздуха, абсолютный нуль; чувства беспомощного комка плоти, погибающего под смертоносным космическим излучением… Конечно, ничего плохого с Ксе тогда не случилось, он просто по-идиотски поступил, вызвав Землю с высоты в десять тысяч километров. Дед Арья летал туда-сюда преспокойно, полагая воздушный транспорт самым удобным и вполне безопасным: ему ничего не стоило попросить Неботца оберечь в воздухе крохотную жестяную ладейку.
А сейчас ученик Деда лежал в постели на четвертом этаже старого дома, который богиня считала своей частью; но от него, от шамана Ксе, она была так же далека, как от трансатлантического лайнера над океаном, как от спутника связи, как от — язви ее — международной космической станции.
Ксе сжал кулаки. «В стихию! — приказал он себе, восстанавливая в памяти интонации Деда. — Ксе, в стихию!»
Погружение оказалось мучительным — точно в самый первый, полузабытый раз.
…Земля покоилась: дремлющая, утемненная осенью. В ней засыпали деревья и насекомые, схватывалась льдом почва, замедлялось течение жизненных соков. Ксе долго переводил дух, успокаиваясь вместе с ней. Только окончательно отогнав панику и заполнившись равнодушием, он позволил прийти вопросам.
Все же он был умелым шаманом.
«Что со мной?» — подумал Ксе.
И ощутил вихрь.
Довольно нелепо было называть его «остаточным»; когда-то шаман ошибся, но ошибки не повторил. Вихрь ничуть не беспокоил Матьземлю, являясь ее нормальной частью, изначально чужой, а теперь столь же привычной, как мегаполисы обеих столиц или шахты угольных бассейнов. Сам вихрь тоже успокоился, уравновесился, возрос… и Ксе затягивало в него.
Не было ни угрозы, ни страха: вихрь не грозил поглотить, лишь увлекал с собой и кружил, заставляя чувствовать себя небесным телом, кометой, метеоритом, захваченным притяжением близкой звезды.