В телевизоре сидели два мужика у стола, заваленного продуктами, от каких пенсионеры стали сильно отвыкать после проклятого застоя.
   Один из мужиков, смачно чавкая, сказал:
   — Хорошее сало!
   — Сытые будем, — ответил его собутыльник, наливая водку в стаканы.
   — Добрая горилка! — отметил качество продукта дегустатор.
   — Пьяные будем! — обрадовался второй.
   — А «Украинский дом селенга» вклады принимает! — вроде бы ни к селу, где всё это с понтом происходит, а тем более — городу, брякнул собутыльник.
   — Богатые будем! — радостно заорал другой, и на экране вместо его донельзя счастливой морды засветилась надпись: «Украинский Дом Селенга».
   — Нет, нам такое не надо! — решительно сказал Капон. — Это совсем для придурков. В семидесятом году мы уже так не работали…
   Старушка Соня улыбнулась.
   — Капоша, зачем мне твоя афера, когда я со своими не успеваю? Какое твое официальное дело? На хрен оно сдалось? Ты что, попух? Смотри, чему телевизор учит. Ничего не надо делать, кроме как жрать сало и бухать водку — всё равно станешь Рокфеллер. Так после этого зачем говорить за какие-то…
   — Слушай, Соня, может, ты меня не так схавала. Короче говоря, на месте стоит только пирамида имени Хеопса, остальные постоянно падают. А наше дело не загремит — это я тебе обещаю. Фраера будут таскать бабки еще быстрее, чем в эти золотые селенги и брульянтовые страховые компании. А главное — потом не станут дергаться: отдайте наши вклады, пускай инфляция их уже почти сожрала. Мне нужен твой опыт, Соня. У тебя есть опыт. Потому ты не куклы станешь вправлять, а сделаешься этим… Короче, кем скажешь — тот будешь. Хоть главный инженер.
   — А что за дело? — наконец-то заинтриговалась старушка.
   — Пара пустяков. Надо цинковать директора.
   — Он, что, мазаный?
   — Та нет. Еще лучше. Он больной на голову. Сильно любит бороться за справедливость. Ты только регулируй поток клиентов. С бабками заворачиваешь на нас, а убогих на мозги — прямо в него. Мы же это… благотворительность. Так директор не только все бумажки будет подписывать, но и делать понт за нашу справедливость по всему городу.
   — И это всё?
   — Ты думаешь этого будет мало? Если, конечно, глаз у тебя прежний. А за твои способности…
   В это время раздался звонок.
   — О, лошок-опекунчик заявился. Мои способности, Капоша? Кстати, за способности… Я тебе говорю — дай подумать. Потому что сейчас некогда.
   — Ну, тогда я свалил, чтобы не мешать, — поднялся Капон.
   — Какое мешать? — улыбнулась старуха. — Я под тебя лоха раскручу еще круче.
   Соня Левицкая сделалась на двадцать лет старше прямо на единственном глазу Капона.
   — Иду, иду! — противным голосом бросила она в сторону двери.
   Спорщик вздрогнул. Такой голос не мог принадлежать человеку, который собирался задерживаться на этом свете.
   Соня медленно шаркала до двери и еще дольше возилась с замками.
   На пороге стоял лох, груженный авоськами. На морде фраера большими буквами было написано единственное желание — скрасить последние дни старушки.
   — Как дела, бабушка? — ласково спросил кандидат в опекуны, переступая через порог.
   — Как в нашем возрасте, — заскрипела Соня. — Каждый день смерти жду…
   — Ну, бабаня, ты это перестань, — чуть грубовато сказал лох, хотя от всей души желал старушке скорее перестать мучаться после оформления всех нужных документов.
   — Да, золотце? — снова зашкрябала своим голосом по ушам окружающих мадам Левицкая. — Вот и старичок говорит — выходи за меня замуж…
   Лох одарил Капона таким взглядом, словно тот уже убил его родную маму вместе с надеждой на прописку в этой хате.
   — Вы подумайте, — с двойным смыслом сказал Капон, старомодно целуя руку потенциальной покойницы и вышел из квартиры.
   Соня таки да не теряет хватки, подумал Спорщик, она прямо чистое золото для нашего дела. Если, конечно, согласится. Представляю, как начнет расстегиваться лох после ее прогона за нашу свадьбу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

   Капон не ожидал от Славки, что тот еще может чем-то удивить подельника в этой жизни. Тем не менее, после того, как Спорщик заявился но зов Моргунова, он стал подозревать — Славка цинкует старого кореша.
   — Слушайте, Капон, — нагло заметил Моргунов, полуобняв какую-то особу неопределенного пола, увлеченно жующую колбасу. — Вы, кажется, нацелились жениться…
   — Нет, это Соня понт давила, — брякнул Спорщик, а потом сильно выпучил на Славку вставной глаз. — Вы, что, подслушиваете, где я местами хожу?
   — Ни разу, — чистосердечно признался Моргунов. — Я занимался офисом. Вы сделали сиделку нашему директору?
   — Почти, — осторожно сказал Капон.
   — Так да или нет?
   — Через пару дней отвечу. А вы скажите прямо сегодня — где вы взяли за женитьбу?
   Моргунов нагло заржал.
   — Просто вы уже взрослый мальчик. Вам пора задумываться за семейную жизнь и потомство.
   — А в дыню за такие рассказы не желаете? — с угрозой в голосе спросил Капон, одновременно пытаясь понять, кто это так ожесточенно работает челюстями, не обращая внимания на разговор.
   — Извините, Капон, — стал серьезным Слава. — Но так дело не пойдет. Вы, что, забыли — у нас не афера, а вполне работа на государственном уровне.
   — Ну и что?
   — Ни себе чего ну и что? Я вкалываю, как ломовик, забиваю офис с рекламой, а вы пока шлангуете…
   — Вы же сами сказали, мне рано принимать из себя вид академика… Кстати, если это не афера, какой к черту Тибетский монастырь?
   — Так я и говорю, Капон. Чтобы это была не афера, так вам надо жениться.
   — На монастыре?
   — Идите в баню. Корочки академика мы и так сделаем, их даже лепить не требуется… Золотые времена… Ну и что? Дальше я начну демонстрировать академика восточной медицины Капона? Кто такому поверит? Тем более с вашей широко известной в узких кругах фамилией. Некоторые менты до сих пор уверены: вы могли народиться только от того Аля Капона, который наводил шорох далеко отсюда.
   — И потому я имею жениться?
   — Чтобы да, так нет. Вы должны иметь соответствующую фамилию. Без всякой липы. Мы же теперь делаем всё в натуре. У вас есть пару паспортов? Ну и попретесь на фамилию жены вместе с одним из них. А потом примете декоративный вид. Кстати, вот ваша невеста.
   Капон пристальнее посмотрел на избранницу своего сердца, по-прежнему не обращающую на разговор никакого внимания.
   — Нет, Капон, приглядитесь, какая телочка. Вы просто-таки счастливчик. Я вам уже завидую…
   — Так может вы с ней поженитесь? Зависть — плохое чувство.
   — Если б я мог. У меня другие задачи. Это вы спустились до нас с тибетских гор. А пока фамилия Капон больше, чем на Чумку не тянет. В общем, фамилия вашей невесты в самую жилу. После бракосочетания вы станете вместо Капон самый настоящий Вонг без фуфеля. Я это сделаю за двести баксов без шума, пыли, очереди и вымотанных нервов. Тогда, при самом пиковом случае, ни одна падла не заорет: «Это не самозванец Вонг, а натуральный Капон! Караул, афера!». Так раз вы станете настоящий Вонг, за какое фармазонство может идти речь?
   — А она ко мне приставать не будет? — капитулировал будущий Вонг. — И вообще, вести таких речей при посторонней, пусть даже она станет мне жена. Кстати, сколько дней жена должна действовать на мои нервы?
   — Капон, не ловите инфарктов. Она вообще сделается ни при чем. Я всё устрою, вас разведут без второго слова. Вы опять будете холостяк, зато на вас свалится официальное наследство в виде фамилии. И не переживайте за то, что она нас слышит. Ваша невеста знает по-нашему три слова, да и то, если их орать во всё горло.
   — Скажите, Слава, где вы нашли это золото? Может, она тут на нелегальном положении? Жрет, с понтами трое суток ныкалась от облавы среди цементного склада.
   — Перестаньте своих глупостей. Какие такие нелегалы? Вы бы еще за шпионов вспомнили… Она здесь официально учится в университете, а не батарейками на толчке торгует. Третий курс заканчивает…
   — Так чего оно ни бельмеса не петрит в наших рассказах? — спросил Капон.
   — Как чего? Она же на факультете романской и германской филологики. Там только иностранные языки учат, а вовсе не наши. Так что готовьтесь до свадьбы, завтра вас в двенадцать запишут, а всё остальное — дело техники за вечнозеленый доллар. Если вы настаиваете на праве первой брачной ночи, то этого я вам гарантировать не могу. Невеста согласна подпустить вас только до своей фамилии. Хотя за пятьсот баксов такая плоскожопая мымра могла бы и не кочевряжиться…
   — Я ей дам еще пятьсот, лишь бы не приставала, — зло выдохнул Капон.
   — Нет, вы посмотрите на этого супника, — взмахнул руками Моргунов, подвигая невесте Капона банку кабачковой икры. — Он еще выдрючивается. Как Майку щупать, так всегда пожалуйста… Скажите, Капон, а если бы невесту нужно было для нашего общего дела употребить, вы бы тоже рогами в пол упирались?
   — Среди других глупостей мне проще мацать Маечку по старой привычке, — признался Капон. — На большее у меня не хватает… Времени, конечно. Вы с ней через переводчика общались?
   — Что я, неграмотный? — чуть было не обиделся Слава. — Как каждый порядочный одесский мальчик, я начинал фарцовщиком неподалеку от порта… Так что волей-неволей, но языкам обучен на нужную тему. Короче, Капон, перестаньте греметь своей челюстью от возбуждений. Их вам не грозит. И вообще, пока вы будете бить байдыки перед свадьбой, мне еще надо прикинуть за начальника нашей рекламы. То есть пресс-атташе, или как он там? Всю дорогу забываю эти фраерские названия… Смотрите сюда, Капон, ваша невеста дернулась, слово «атташе» хавает. Вот что значит бакланить на понятном всем жаргоне. Короче говоря, в нашем деле будет на постоянке пассажир, который в прикиде погонит пену лохам через ихнее любимое развлечение — ящик.
   — Фраер?
   — Или. Какой деловой станет мараться за дешевых должностей среди благотворительности…
   — Это вы на меня кидаете намек? — снова попытался обидеться Капон.
   — Ни разу. Вы же учередитель, а не говно собачье. Это две большие разницы — учередитель и тот, кто дергается за пайку. Так что, Капон, этот самый Сосисомиди…
   — Он тоже ихний студент?
   — Нет, он местного производства. А чего вы удивляетесь? Вам можно быть по паспорту Капон, а ему нельзя так, как записано в метрике с рождения? В конце концов, чем мы виноваты, что Боцман… извиняюсь, Леонид Александрович, залепил на свою фирму международную деятельность имени какого-то Брауна? Кстати, этот иностранный Браун, по-моему, шарился в свое время среди нашей Молдаванки… В общем, когда вы не претендуете на венчание и фрак, так завтра начинаете свое восхождение до Тибета, гражданин, пардон, сенсей Вонг. И не обижайтесь, если ваша любимая Майка не успеет побывать на этом бракосочетательном разводе. У нее сейчас валом работы.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

   Майка Пилипчук не столько вкалывала сама, как занималась трудоустройством неработающих граждан. При этом она не организовывала всяких сомнительных бирж труда, а довольствовалась результатами действий новоявленного дилера Скорпиона.
   Честно отработавшее штуку насекомое со своим знаменитым жалом настучало Майке таких подробностей за контингент, ищущий богатых спонсоров на определенные части своих тел, что Пилипчук осталась довольна. Скорпион получил премию и возможность помогать своим жалом всем страждущим, а Майка со спокойной совестью набила стрелу Гнусу.
   Получив непыльное задание, Гнус ответил Майке Пилипчук с предельной откровенностью:
   — Понимаешь, мадам, я тебе как на духу раскалываюсь… Это очень тяжелая работа. Я же джентельмен.. Воспитание не позволяет. У меня на дам что хочешь подымется, кроме руки.
   — Это твои проблемы, — сурово ответила Майка. — Легкой жизни захотел? Неплохо устроился: козлов потрюмить или устроить кому-то экскурсию к полям орошения — и никаких забот. Ты кончай из себя целку корчить. Делай, как задумано.
   — Я, мадам, таким только руководить могу. Пойми правильно и не обижайся. Если нужно какого-то гада прижучить или с должника бабки получить — так это робота. Но то, что ты предлагаешь, — чисто садизм. Телки, как ты говоришь, нам ничего не должны. И дорогу они никому не перешли. У меня, между прочим, совесть есть. Как это заставить их работать для блага общества за зарплату, пускай она кажется фраерам потрясной? Это же просто надругательство над личностью хуже фашизма. Мне после такого заснуть станет трудно.
   — Короче, ты хочешь соскочить?
   — Нет. Я же слово дал. Только просьба будет. Пойми правильно, на работу настрой нужен. Опять же всё непривычно. Ну, сказала бы ты перемочить всех… А так — тяжко. Одновременно совмещать расслабон и работу — этого даже гестапо не выдумывало.
   — Не хочешь — не надо, — решительно сказала Майка. — Придется…
   — Извини, мадам, — перебил ее Гнус. — Я же тебе говорю, просьба есть. Это дело возьмет на себя Сучок. Я буду за него в ответе. Всё равно Сучок — мой человек. И то, что ты предлагаешь, — для него одна радость. А мне, скажу, как маме, одно расстройство. Не взыщи, мадам, колюсь тебе прямо.
   — Знаешь, Гнус, мне это тоже не сильно по вкусу, — призналась Майка. — Но что делать? Мы же теперь вовсе не блатные, а становимся государственными почти что служащими. Значит, все переживания побоку. Сучок твой справится?
   — Он с кобелями справляется. Настоящими. Так что поработать с сучками ему одно удовольствие. Между нами, мадам, он свою кликуху из-за них получил. И не столько он Сучок, как сучий папа. Он рад будет такой работе, а мне эти дела — сплошное нервотрепство.
   После того, как Гнус озадачил Сучка, тот резко перестал щелкать телевизионными программами и стал чересчур выходить из себя от радости предстоящей работы. Сучок даже где-то в глубине души сделался благодарен Гнусу за предстоящее дело. Потому как в последнее время он стал рассматривать на себя, с понтом на приставку до телевизора.
   Сучок не сильно любил торчать перед ящиком, пугающим за события на планете и фильмами из красивой жизни. Но тем не менее он терпеливо дожидался рекламных блоков и судорожно всматривался в телевизор. Стоило только появиться на экране надписи, читаемой вслух монотонным голосом диктора за кадром, как Сучок хватался за ручку чисто с яростью прирожденного графомана.
   С тех самых пор, как телевидение стало работать методами, за какие раньше блатные не смели мечтать, Сучок вкалывал усиленными темпами. Прежде его трудовые будни были не столь насыщенными; очень много времени занимала исключительно техническая сторона дела.
   А как же иначе? Увести у фраера какую-то ксиву даже из вторика можно за две секунды, имея знаний на три класса общеобразовательной школы. Зато потом сколько нужно набегаться, каких поисков вести, чтобы выйти на того самого лоха и продать ему его же собственные документы. Это же надо быть чуть ли не следователем. Хорошо, если паспорт выбивается, А когда водительские права? В них же прописки нет. Каторга, а не работа.
   Зато теперь не жизнь, а лафа. Только успевай фраеров бомбить. Телевизор сам остальное делает, с места рыпаться не надо. Потому стоило Сучку услышать вытекающие из динамика слова за объявления, как он увеличивал звук и хватал карандаш. Среди дурацкой рекламы, дававшей сердцу не больше, чем уму, попадались очень стоящие сообщения.
   Сучок старался пропустить мимо ушей всяких глупостей за самые дешевые цены и возбуждался только при рассказах типа: «Вчера в 14.30 из автомобиля на Старопортофранковской улице была утеряна папка с документами на имя такого-то лоха. Просьба нашедшего вернуть за вознаграждение в СКВ. Анонимность гарантируется. Звоните по таким-то телефонам».
   Благодаря телеафише, Сучок здорово срезал объем поисковой работы и неустанно старался помогать рассеянным людям находить всякую нужную им печатную продукцию в виде водительских прав, заграничных паспортов и бизнесячих документов. Он даже стал рассматривать на себя, с понтом сделался меценат. Ему таки да было чем гордиться: благодаря Сучковой заботе за склерозное население, телевидение шпарило хорошо оплачиваемую рекламу все возрастающими темпами. Сучок был скромный парень. Другой бы на его месте кинул намек в сторону телебашни: не желаете ли платить мне как рекламному агенту?
   Свою кличку Сучок получил не по скромности или потому, как произошел от дерева, а вовсе из-за пристрастия к схваткам и подвигам. Сучок по натуре решился на такое, до чего способен только настоящий мужчина, постоянно испытывающий желание нарваться на опасные приключения, хотя первоначально его кликуха меняла вариации от Сучкина до Суковрезова.
   Профессия Сучка была не просто необычной, а местами опасной. Со школьной скамьи Сучок усвоил: в жизни всегда есть место подвигу, а потому косил от армии с таким усердием, с понтом его тянули не в Вооруженные Силы взлелеявшей его отчизны, а в какую-то сомнительную Армию спасения. Отмазавшись от липучего военкомата борщовскими симптомами, Сучок стал доказывать: он кто хочешь, но не трус. И даже местами где-то юный натуралист.
   Вооружившись мешком, канатом-удавкой и сучкой собачьего происхождения, Сучок терпеливо, по-партизански торчал в засаде между деревьев парка Шевченко. Его напарник в это время трусливо отсиживался в автомобиле, вооруженный таблетками от давления и инвалидными знаками на лобовом стекле.
   Знаки без слов объясняли всем любопытным: это не просто машина, а средство протезирования. Хотя инвалид первой группы, ожидающий Сучка, при большом желании мог перегнать бегуна-разрядника на своих донельзя парализованных ногах без клофелинового допинга.
   Обязательным условием успешной операции Сучка были не только мужество, героизм и бесстрашие при куске каната, но и течка примкнувшей до него сучки с хвостом. И, когда люди, выгуливающие в парке своих чересчур породистых младших братьев в ошейниках, давали им относительную свободу гуцать без поводков, кобели моментально устремлялись на приятный запах с подветренной стороны. Несмотря на то, что у кобелей были такие родословные, о которых их хозяева не могли мечтать лично для себя, собаки всё равно вели себя не согласно благородному происхождению, а законам дикой природы.
   Стоило кобелю взгромоздиться на четвероногую напарницу Сучка, потеряв всякую бдительность по поводу самозащиты, как тут же из-за дерева вылетал гицель без патента, зато при мешке и канате. Не позволяя собакам окончательно сделать то, что он сам хорошо любил, Сучок засовывал кобеля в мешок всеми доступными способами, а потом гнал до инвалидной машины, сильно напоминая Деда Мороза без бороды и длинного тулупа.
   Хозяева породистого донжуана хрипли в воплях среди парка, а машина с их жизненной отрадой хорошо себе убегала из-под запрещающих знаков. Всё остальное было делом той же техники: Сучок спокойно дожидался, когда телевизор начнет разоряться за пропажу любимого тузика определенной породы и готовность выложить СКВ при его находке, а потом пер в свой домашний вольер, из которого при большом желании мог сколотить пару разнокалиберных упряжек для пробега Анадырь — Аляска.
   Но север мало интересовал Сучка у любом виде. Ему было гораздо интереснее дарить людям радость и душевный покой, возвращая им случайно обнаруженную пропажу.
   Я же вижу, собака породистая, радостно рассказывал хозяевам тузиков Сучок, не переживайте, на последние деньги кормил ее, как положено, парной телятиной. Лохи, бывшие на седьмом небе от счастья, расставались с баксами так легко, что со временем Сучок стал рассказывать о наличии балыка в собачьем рационе. Счастливые хозяева целовали Сучка не менее пылко, чем своих любимцев, и душу самозваного гицеля переполняло не только чувство гордости за хорошо выполненную работу, но и радость при виде такого семейного воссоединения.
   Однако со временем Сучок немножко стал опасаться, что примелькается в кругу собаковладельцев. Потому как, где ни потеряется породистая шавка, как правило, нуждающаяся в лечении, так тут же объявляется один и тот же человек, совершенно случайно спасший ее от живодерни. Это что, у него на роду написано быть фартовым на находки исключительно в собачьем виде? Так недолго нарваться и на дурные подозрения. Словом, Сучок вернулся до таинственных пропаж из закрытых автомобилей, сильно жалея, как при этом не может проявить того мужества, на которое был способен при ловле клыкастых эквивалентов свободно конвертируемой валюты.
   Хотя телевизор продолжал разоряться за постоянные склерозы лохов по поводу утерянных документов, Сучок, кроме бабок, не получал от работы других моральных удовлетворений. Зато, когда Гнус, имеющий десятину от каждой выловленной на его хуторе псины и пропавшего портмонета, озадачил Сучка, тот не просто воспрял духом, а стал сильно потирать руки от радости предстоящей работы. Он тут же выдернул по телефону обезножевшего напарника, и тот, при своем давлении, по-быстрому поскакал пешкодралом к компаньону.
   Напарнику было всё равно, кого станет отлавливать Сучок: кобелей собачьего происхождения или сук в людском обличье, лишь бы капала монета. И то, что рабочее место собаки с течкой в их шобле занял Скорпион со своим жалом, его тоже не смущало. Как бы ни было, трудовые гицельские навыки помогли Сучку в течение одного дня блестяще справиться с заданием Гнуса.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

   Майка Пилипчук с удовольствием смотрела на цветник, собранный стараниями Скорпиона с помощью надежных помощников. Сам Скорпион скромно сидел в кресле и делал на себе какой хочешь вид, кроме богатого и щедрого спонсора. Пять центровых телок бросали на своего бывшего благодетеля такие взгляды, какие обычно вырываются из зрачков огнеметов.
   — Значит так, девочки, — начала тронную речь Майка. — Я пригласила вас…
   — Это называется приглашением? — попыталась возмутиться одна из девушек, но Майка прошла чересчур хорошую школу, чтобы позволить широко раскрывать на себя рот.
   — Заткнись, проблядь дешевая! — рявкнула Майка. — А то я тебе курс молодого бойца устрою!
   Девушка на всякий случай проглотила это обещание на полном серьезе.
   — Значит так, девочки, — смягчила тон Майка. — Вы ничего не бойтесь. Мы сейчас находимся вовсе не во дворце с гаремом, а на даче нашего благотворительного заведения для отдыха сотрудников. Я пригласила вас сюда, чтобы предложить работу.
   — А если мы не согласимся? — не выдержала одна из куколок.
   — Согласитесь, — уверенно сказала Майка, — а куда вам деваться? До трассы пять километров… То есть, извиняюсь, я не то говорю. Девочки, вы просто не знаете, до чего я понимаю ваши чувства…
   — Интересно, как это? — снова перебила Майку куколка.
   — Запомните на дальнейшее одну вещь. Я за вас отвечаю, и потому вы меня должны слушаться. И не перебивать. Отвечаю сразу на ваши немые взгляды, чтобы не было никаких дурных вопросов. Вы же все скромные девочки. Вы хотите сидеть в своих уютных гнездышках и скрашивать жизнь любому мужику, лишь бы он не был жадным. Скажу честно, меня привлекла только ваша скромность и нераспущенность. Если бы вы были плохими девочками, вы бы не заводили всего одного богатого бойфредика. Даже если он женат. Вы — хорошие девочки. Вы тихо сидите дома, а не бегаете по панели в поисках клиентов, не отстегиваете с заработков ментам, сутенерам, врачам, как те дешевки, которые позволяют себя трахать чуть ли не в подворотнях. Я больше скажу. Вы до того скромные, что даже не мечтаете о работе за границей под видом танцовщиц или официанток в варьете с отдельными номерами. Но и этого мало. Вы такие скромные и стыдливые, что никогда бы не согласились участвовать в конкурсах «Мисс Бюст» или «Лучшая задница». Я вообще до сих пор удивляюсь — может быть, вы все умудрились сохранить целки, а, Скорпиончик?
   Девушки перевели внимание с Майки до своего бывшего щедрого друга.
   — Так вот, скромность не позволяет вам обнажить исключительно грудь перед публикой. Вы на это никогда не пойдете. И в фотомодели по той же причине… Зато один-единственный друг, который сам заинтересован хранить рот замком, это совсем другое дело. Так что вы будете со мной работать. Мне нужны именно скромные девочки, а не известные бляди. Они бы от счастья визжали, если б я им предложила здесь места.
   — У вас публичный дом? — снова не выдержала куколка, широко раскрыв глаза.
   — Разве я похожа на бандершу? — усмехнулась Майка. — У нас не публичный дом, а благотворительное заведение. Пора вам, девочки, заниматься общественным и полезным трудом. Вы не переживайте, мы берем всё на себя. Жить будете в хороших условиях, зарплата — не те копейки, что вам спонсоры кидали… Девочки, вы же такие хорошенькие… От одного вашего вида у больных поднимется настроение. Люди начнут лучше себя чувствовать, как при виде цветов. Вы потом станете гордиться тем, как приносите пользу обществу. За очень хорошие бабки.
   — А если я не соглашусь? — капризно протянула куколка. — Мне ничего не будет? Учтите, я в милицию могу…
   — Конечно, можешь. Я ведь никого силой не заставляю. Это же не наши методы, а спонсоров, которых вы обслуживаете. Кстати, этот скромный домик принадлежит теще одного из тех, к кому ты собиралась обратиться. Девочки, в вашем возрасте нельзя быть сильно наивными. Ты мне веришь? — обратилась Майка к куколке.
   — Нет, — решительно отрезала она. — Мне можно отсюда уйти?