Снова необходимо подчеркнуть, что жестокость и насилие могут не иметь явной связи с сексом или даже с удовольствием. Романы о Джеймсе Бонде полны секса и полны садистского насилия, но эти два понятия редко пересекаются. Флеминг любил начать роман о Бонде с шокирующего эффекта. Пожилая пара мирно сидит на своей веранде во время заката, а в это время появляется группа зловещих китайцев в черном, и их главарь требует, чтобы пара немедленно продала свою собственность: когда они отказываются, их срезают очередью из автомата. Полнейшая безжалостность заставляет читателя открыть рот от изумления. Но мы только проведем параллели между этими сценами и некоторыми похожими катастрофами в « Жюстине» или « Джульетте» де Сада для того, чтобы увидеть, что отношение Флеминга к насилию беспристрастно и не сексуально.
   В 1971 году английская газета опубликовала признания Карлоса Эвертца, политического убийцы, который дал понять, что подобное насилие не ограничивается фантазией писателя шпионских детективов. Эвертц, родившийся в 1942 году в Доминиканской республике, на островах Вест-Индии, описывает, как стал другом младшего сына Рафаэля Трухильо Молина, диктатора Республики. В возрасте пятнадцати лет он попросил Эвертца шпионить за группой студентов и сообщать о тех, кто склоняется к коммунизму; в результате двое студентов скрылись, а двое были выпущены только после пыток. Эвертц знал дядю Трухильо, богатого фермера, который хотел присоединить к своей ферме землю крестьян. «Он позвал двух своих пехотинцев, и мы взяли человека и закопали его по шею. Уренья [дядя] сказал: «Ты пристрелишь его сейчас». Я пристрелил его. Я испытал шок - я был полностью опустошен». Подобное отношение осталось. Когда в 1959 году произошло вторжение кубинцев, Эвертц был на стороне боевых сил, которые отбросили их. «Мы привезли пленников на воздушную базу Сан-Исидро... Некоторых из них мы сковали вместе, полили бензином и подожгли. Потом сразу тушили пламя. А затем мы проделывали это снова - два или три раза. Некоторые парни умирали прямо на месте от шока, другие - нет». Временами это напоминает Рим при Нероне. Полковник приказал Эвертцу казнить офицера, который спал с его женой; прежде чем пристрелить мужчину, ему ампутировали пенис; полковник потом вручил его своей жене. «Его жена ничего не сказала. Она была кровожадной сучкой. Она обычно спала с солдатами, а потом их убивали, так что они не могли ничего рассказать». В 1960 году один из неблагоразумных поступков Трухильо навлек на его голову гнев ЦРУ, - которое раньше было его сторонником, - и он был предательски убит. «После убийства Трухильо его жена захотела уничтожить все население. Она заказала яд для того, чтобы подбросить его в водный источник, снабжающий город...» К счастью, ее отговорили.
   Эвертц рассказал, что шестнадцатилетняя девочка была любовницей одного из головорезов Трухильо. «Я не был до конца в этом уверен. В итоге мы поймали девушку и убили ее». Он описывал, как они тренировались душить людей - используя политических заключенных в целях эксперимента - и пытали их, заживо сдирая кожу полосками с их грудной клетки с помощью бритвы. Он рассказал об убийстве студента технического института, подозреваемого в том, что он был коммунистом. Они похитили студента и усыпили с помощью хлороформа, затем убили его, через ухо воткнув четырехдюймовую иглу в его мозг. Тело затем выбросили в парке, чтобы его нашла полиция; вскрытие показало, что смерть произошла вследствие внутричерепного кровоизлияния. Эвертц, - который переехал в Лондон и стал вышибалой в одном из клубов Уэст-Энда, - подсчитал, что убил за свою жизнь от тридцати до сорока человек.
   И снова заметим, что здесь нет никакого садизма в том смысле, который вкладывает в это слово Краффт-Эбинг. Все злодеяния, описываемые Эвертцем, кажутся совершенными с явным равнодушием, словно пришлось всего лишь зарезать овцу. Для диктаторов, которые управляли режимом подобного типа, мотивомслужил не садизм; их мотивом была неистовая воля к власти. То удовольствие, которое привлекало их, например поджигать кубинских заключенных, кажется больше всплеском наслаждения яростью, чем неким «эротическим нервом». И это, возможно, еще требует доказательств, что восстание было спровоцировано вторжением на их территорию...
   Даже работы де Сада - довольно неожиданно - подтверждают тот вывод, что садизм - не сексуален в своей основе. В конце концов, если садизм означает некий вид невротического удовольствия в причинении боли, - обычно связанной с мазохизмом и отвращением к самому себе, - тогда этого тем более нет в его книгах. Садисты де Сада - аристократические джентльмены, которые чувствуют, что убийство или причинение боли - не прерогатива аристократов, что звучит во многом, как позиция Трухильо. Их жестокость проистекает от извращения, мистической идеи о том, что они - боги, или должны ими быть. Антигерои де Сада заявляют, что они атеисты; но, на самом деле, они не любят Бога, потому что испытывают что-то вроде ревности. Большинство читателей упускают часть его трудов, которую он сам считает наиболее важной: длинные рассуждения о полной мужской свободе. Он воспринимал себя как байроническую фигуру, грозящую кулаком небу. «Никакой голос не спасет, поскольку страдания могут привести вас к счастью», - заявил он в предисловии к «Философии в Будуаре». Его идеал - разновидность восторженного Дионисийского пьянства «Отпустите себя, Евгения, - сказал Долманс неопытной девушке, которая была близка к тому, чтобы ее посвятили в прелести секса. - Оставьте все свои мысли об удовольствии, пусть это будет единственным предметом, единственным божеством вашего существования; именно этому божеству девушка должна принести в жертву все, и на ее взгляд ничто не должно быть столь святым, как наслаждение». Кажется странным, что де Сад - который не испытывал недостатка в интеллекте - не смог увидеть в своей философии логического противоречия: острейшие удовольствия связаны с высокой степенью самодисциплины, и именно вследствие этого его распутники являются предметом закона уменьшающихся доходов. Де Сад обходится с сексом, как если бы он был неким запретным нектаром или амброзией, трапезой богов, которую должны разрешить разделить людям. Если джин запрещен религией, кто-то чувствует, что он может написать об этом в той же восторженной манере. Но секс, как и джин, зависит от структуры сознания того, кто его потребляет; это может быть снадобье Диониса или противное на вкус лекарство, все зависит от того, чувствуешь ты себя счастливым или пребываешь в унынии. Де Сад, кажется, не подозревал об элементе относительности в сексе. Он, должно быть, возненавидел бы строки Дилана Томаса:
   - Наконец, душа из своей грязной мышиной норы выкинута с надутыми губами, когда безвольное время настало.
   Поскольку де Сад был, по сути своей, мечтателем, который чувствовал, что женская вагина является храмом наслаждения, запретной поляной. Он не был сластолюбцем в обычном смысле этого слова, не был порнографом, а был бунтарем в мильтоновском смысле, для которого «запрещенные удовольствия» являются символом свободы. Он писал своей жене: «Ты сочтешь ошибочным этот способ мышления, и вместе с тем он является моим единственным утешением в жизни; это облегчает все мои страдания в тюрьме; это составляет все мои удовольствия во внешнем мире, для меня это дороже, чем сама жизнь». Его унижали и обходились с ним как с безумцем, но он сохранил чувство собственного достоинства, доставляя себе удовольствие в мечтах, в которых он был неким дьявольским Робин Гудом. Символично, что двумя его величайшими поклонниками в викторианскую эпоху были Суинберн и сэр Ричард Бертон - оба они испытывали отчаянную нетерпимость к малодушному, лишенному воображения обществу Англии.
   Я не доказываю, что у де Сада не было сексуального садизма; в конце концов, он был первым, кого арестовали за порку проституток. Но фантазии его романов показывают, что он был менее заинтересован в удовольствии, чем во власти.
   Рассмотрим цитату из письма своей жене: «Ты сочтешь ошибочным этот способ мышления, и вместе с тем он является моим единственным утешением... для меня это дороже, чем сама жизнь». Это похоже на слова человека, который заключен в тюрьму за свои религиозные убеждения. И в некотором смысле де Сад был таким. Он был мистиком секса. Сан Хуан де ла Крус сказал, что когда человек вкусил, сколь сладок Господь, все остальные удовольствия утрачивают для него свою привлекательность. В некоторые моменты сексуальной напряженности де Сад так же видел вспышку подлинной реальности, которая заставляла все остальное казаться нереальным, видение, которое заставило Ницше написать: «Чистая Воля, без затруднений и сомнений интеллекта, - какое счастье, какая свобода!» Д. Г. Лоуренс также описывает эту напряженность, особенно в поздних романах. Для де Сада было само собой разумеющимся, что сексуальный оргазм является ближайшим человеческим приближением к ощущению того, что он подобен богу. И каждая симпатичная девушка, проходящая по улице, была способна пробудить спящего бога - не только в чреслах, но и в сердце и в сознании. Невозможно сомневаться в том, что по-настоящему счастливая жизнь может быть посвящена только бесконечному стремлению к сексу во всех его проявлениях. Общество, в котором жил де Сад, несмотря на толерантное отношение к вольнодумству, считала это знаком моральной деградации. Для де Сада это казалось полной инверсией правды; он обнаружил себя в том же положении, что и Ницше, бунтующий против «посредственности», чьи ценности сразили его, как фальшивые по существу. Его собственные затруднения с законом и с воинствующей нравственностью (в облике его тещи) превратили эту неприязнь в невротичную, навязчивую ненависть. Самое интересное в романах де Сада заключается в том, что они представляют собой не порнографию, которая пишется ради денег, а научные трактаты и проповеди. Они написаны в стиле страстного, негодующего убеждения.
   Де Сад разделял нравственное видение Ницше, но ему не хватало интеллектуальной квалификации. Скрытая в длинных обличительных речах против нравственности, присутствует критика Декарта, Боссэ, Монтескье, Паскаля; с другой стороны, заметна скрытая поддержка Монтеня, Вольтера и Руссо. Подобные аргументы могли бы сделать его произведения более убедительными и заставить потомков признать в нем предтечу Ницше. Но де Сад не был особенно образованным, так что его проповеди носили характер нонконформистской наивности:
 
   В любых обстоятельствах, женщина, моя дорогая, незамужняя ли, жена или вдова, никогда не должна иметь стремления, занятия или каких-либо желаний, и это сохранит ее для того, чтобы быть удовлетворенной с утра до ночи; для этой уникальной цели и создала ее Природа...
 
   Здесь присутствует тон серьезных размышлений и, скорее, весомого убеждения:
 
   Таким образом, позвольте нам тайно реабилитировать себя за все ограничения, которые накладываются столь абсурдными союзами, и позвольте нам быть абсолютно уверенными в том, что этот вид беспорядка, как бы чрезмерно мы ни заботились о нем, вдали от поругаемой Природы, является тем не менее неподдельным почтением, воздаваемым ей; чтобы повиноваться ее законам, мы должны уступать желаниям, позволять, чтобы она одна владела нами; мы сопротивляемся ей только в этом.
 
   Начнем с того, что можно предположить, что аргументы нарочито циничные. Конечно, никто не может настолько проникнуться пониманием того, что красота - с точки зрения наблюдателя - является и сексуальным желанием тоже? Все это должно быть частью игры - повышать его чувство злобности, играя в адвоката дьявола? Но вы только что прочитали несколько страниц де Сада для того, чтобы увидеть, что это не так. Ни один моралист никогда не был более искренним. В своем перевернутом вверх дном пути, он - романтический идеалист. Вот даже его собственный эквивалент лирики:
 
   Я собирался срезать эту маленькую девственницу целиком всю для себя, изысканного. Ох, я виновен, я - негодяй, я действительно это знаю: такое очарование было создано не для моих глаз, но желание обеспечить ребенка хорошим образованием в сладострастии затмило все остальные соображения. Я хотел заставить ее трахаться до полного изнеможения; если это возможно, я хотел опустошить ее, выпить ее до дна...
 
   Если вы на секунду проигнорируете подробные физио¬логические детали, то поймете, что этот отрывок на самом деле не так далек от идеалистических чувств у влюбленных Китса и Шелли; определенно девушку взяли не для удов¬летворения. Мужчины у де Сада на самом деле побуждаемы беспокойным романтизмом по отношению к женщинам. Садовник Августин, которого вызвали для того, чтобы за¬вершить дефлорацию Евгении, восклицал со свойственной ему галантностью: «Если бы это подразумевало грубо от-трахать эту хорошенькую девушку, то ей-Богу, я бы прошел весь путь от Рима пешком». Меллорс мог сказать то же са¬мое о Констанции Чаттерлей.
   Поскольку это понятно, то становится ясным, что сексуальное отклонение, которому де Сад дал свое имя, не имеет фактической связи с «божественным Маркизом». Он был почитателем, который был так же предан своему божеству, как Душители были преданы Бхавати. Лежащая в основе этого движущая сила - власть. Де Сад согласился бы с каждым словом из следующего параграфа, взятого из «Антихриста» Ницше:
   «Что такое добро? Все, что усиливает чувство власти в человеке, воля к власти, власть сама по себе.
   Что такое несчастье? Все, что является порождением слабости.
   Что такое счастье? Чувство того, что власть растет, что сопротивление подавлено.
   Не соперничество, но больше власти; не мир, но война; не добродетель, но выносливость (добродетель эпохи Ренессанса, virtu, добродетель, которая свободна от нравственности [17].)
   Бессилие и неудачи канут в вечность; первый закон нашейлюбви к человеку. И им даже будет оказано любое возможное содействие.
   Что более пагубно, чем любой порок? Деятельная жалость ко всем недостаткам и любым слабостям: Христианство».
   Если бы это было вложено в уста одного из антигероев де Сада, никто бы не заметил разницы. Совмещая эти моральные качества власти с сексуальным мистицизмом де Сада и его извращенным романическим идеализмом, каждый может увидеть, как он стал садистом. Единственное, что остается необъясненным - без конца повторяющаяся скука в романах де Сада, бесконечные порки и содомия, и злорадство по поводу лишения невинности.
   Чтобы понять это, нужно знать кое-что о своеобразной истории жизни де Сада. Большую часть своей сознательной жизни он провел в тюрьме (или в психиатрической лечебнице), и часто подразумевалось, что это было наказанием за его сексуальные излишества и его непристойные произведения. Это неправда. Только два его первых непродолжительных тюремных заключения - на несколько недель каждое - произошли в результате сексуальных преступлений. (Во время второго заключения его помиловал король). В июне 1772 года де Сад со своим слугой приехал в Марсель и устроил оргию с тремя проститутками. Девушек выпороли и содомировали - один раз, пока де Сада собственной персоной содомировал его слуга, а проститутки, в свою очередь, пороли де Сада. Он также дал им конфеты со шпанской мушкой (афродизиак), от которых одной из них стало плохо. Затем де Сад навестил другую проститутку, которая съела несколько его конфет: (она позволила ему сношения только обычным способом). Эта девушка позже сильно заболела; подозревали отравление ядом. Остальные три девушки так же дали показания против де Сада. Он был осужден заочно и был приговорен к смерти за отравление, - что было абсурдом, так как жертвы излечились. Де Сад решил бежать в Италию, забрав с собой свою привлекательную невестку леди Анне, которая жила со своей сестрой и деверем. Этим поступком он заслужил неизбывную ненависть своей тещи, мадам де Монтревиль. Негодующая леди понимала, что он заслужил пожизненное тюремное заключение, и жаждала увидеть, как он его получит. Она была богатой и влиятельной. Ее шпионы успешно выследили де Сада и обнаружили, что он находится в Сардинии. Теща добилась его ареста. Следующие восемь месяцев он провел в тюрьме, а затем бежал. После шестимесячного путешествия по Европе он вернулся домой в свой замок. Весь инцидент мог полностью быть исчерпан, но не для его мстительной тещи. В течение следующих двух лет она продолжала свои попытки уничтожить его; и когда он посетил Париж в 1776 году, она способствовала его аресту и заточению в довольно неприятное подземелье в Винценне. Лишь год спустя он смог добиться возможности быть услышанным; суд отменил его судимость и вместо этого наложил на него штраф в размере 50 франков. Он должен был выйти на свободу; но снова вмешалась его теща и каким-то образом смогла заточить его в тюрьму без судебного разбирательства на следующие двенадцать лет. (Она сделала это с помощью постыдного способа « lettres de cachet», благодаря которому богатые частные горожане могли заключить в тюрьму своих родственников). В это время де Сад был близок к умопомешательству; он также написал некоторые из своих самых ожесточенных и отчаянных книг.
   Он ненавидел старый режим и использовал любую возможность, чтобы ускорить его падение. В 1789 году мечта осуществилась; Бастилию взяли штурмом. Де Сад несколькими днями раньше был переведен в другую тюрьму, но в этом году его освободили. Он наполовину ослеп и был лишен средств к существованию; его жена отказалась видеться с ним. Он начал жить с актрисой, мадам Квеснэ. Некоторые его пьесы были поставлены и имели некоторый успех. Была опубликована «Жюстин». За свои симпатии к революционерам он был назначен главой трибунала - фактически мировым судьей. Но к тому времени он уже разочаровался в революции; его тошнило от массовых казней. В августе 1793 года возможность, о которой он мечтал тринадцать лет, осуществилась; его тесть и теща были осуждены за заговор против революции; их жизни были в его руках. «Монстр» поступил, словно святой, и отказался произнести слово, которое отправило бы их на гильотину. Его снисходительность - в этом и других случаях - привела к его собственному падению; четыре месяца спустя его арестовали по подозрению в роялизме и снова заключили в тюрьму. Усилия его любовницы, мадам Квеснэ, освободить де Сада увенчались успехом спустя десять месяцев.
   С 1794 по 1801 год де Сад влачил жалкое существование, часто - на грани голодной смерти, зарабатывая на жизнь своим пером. Были изданы самые популярные «садистские» книги - «Жюстин», «Снова Жюстин», «Джульетта», «Философия в Будуаре»; а так же некоторые более традиционные работы: «Алина и Валькур» и «Преступления Любви». Но не эти книги послужили поводом для его последнего ареста, а непристойный памфлет, озаглавленный «Золя», в котором Наполеон и Жозефина принимают участие в типичной садистской оргии. Новый диктатор Франции был лишён чувства юмора; де Сад был арестован и провел остаток своих дней за решеткой, в основном в психиатрической больнице в Шарантоне. Он никогда не пытался и не имел возможности оправдать себя. Он умер в декабре 1814 года в возрасте семидесяти четырех лет.
   Все это, несомненно, помогает объяснить насилие и антиавторитарную направленность романов де Сада. Он провел двадцать восемь лет в тюрьме, большую часть из которых без приговора суда. «Философия в будуаре» - не только безнравственный трактат, но также и акт мести. Это становится весьма ясным в последней главе, когда прибывает мать Евгении для того, чтобы вытащить ее оттуда. Она высокомерна и бесцеремонна, словно леди Брэкнелл из произведения Уайльда Затем - неизбежно - началось унижение; ее раздела, содомировала, изнасиловала (надев дилдо) и выпорола собственная дочь; в конце концов, ей зашили вагину и анус и позволили уйти. Здесь не может быть сомнений в том, что было в мыслях у де Сада, когда он писал эту сцену; у него должны были возникнуть более жестокие фантазии по отношению к своей теще во время тринадцатилетнего тюремного заключения. (Айвен Блох предполагал, что де Сад испытывал подобные чувства и по отношению к своей матери). Хотя, когда у него появилась возможность уничтожить ее, он не воспользовался ей, и ограничился возмездием на бумаге.
   Де Сад, несомненно, был не так страшен, как его описывали. Но когда мы обращаемся к «Джульетте» и «120-ти Дням Содома», то становится ясно, что, с другой стороны, он был более страшен, чем его описывали. Фантазии об изнасиловании - все это очень хорошо; но насилие в этих книгах имеет знакомое звучание; оно напоминает нам Бу-хенвальд, Освенцим и процесс Ирмы Грес, надзирательницы, которая делала абажуры из человеческой кожи. Внезапно становится очень трудно понять, о чем думал де Сад, когда делал это. Злодеяния, совершаемые Джульеттой и ее друзьями, так же тошнотворны и непристойны, как история Карлоса Эвертца о сжигании заключенных заживо. Деградация настолько полная, что она может вывернуть желудок самых восторженных знатоков порнографии. В произведении присутствует хруст сломанной кости, зуб, вырванный из десны, запах жженого мяса, вывернутые внутренности. В философии, проповедуемой Долмансе, видится попытка перестроить читателя; склонить его к философии де Сада; в «Джульетте» заметна решительная попытка заставить читателя отвергнуть его. Кажется, что подобно Алистеру Кроули, Де Сад был полон решимости стать самым жестоким человеком в мире. Для достижения этой цели он уничтожил то, что создал в других книгах, ницшеанскую «переоценку всех ценностей». Он создал правдоподобную на пятьдесят процентов философию, в которой наслаждение является единственным благом, а религия - самоуверенным обманом. (Читатель спросит: «А как насчет музыки и поэзии?» Но это было бы бессмысленно; де Сад не всегда осознавал их существование). Затем он показывает, как эта философия приводит к крайностям, и в результате она столь отвратительна, что становится невозможно воспринимать его всерьез. Он уничтожил свою собственную систему взглядов более эффективно, чем это мог бы сделать Боссэ.
   Почему? Де Сад не был дураком; он должен был понимать, что делает. Тогда становятся ясными ответы. Философия де Сада вступает в противоречие только тогда, когда вы допускаете, что он был в основном заинтересован в сексуальном удовольствии. Но это было не так; его в основном интересовала власть. В своих мечтах он был самовластным султаном, который мог приказать уничтожить мир. Именно поэтому его «образ мышления» был ему «дороже, чем сама жизнь». Его книги - фантазии о власти, которые относятся к тому же типу, что и у Уолтера Митти. Это можно заметить даже в его относительно ранних работах, таких как «120-ть Дней Содома» в 1785 году). В ней есть сцена, в которой Герцог де Бланже решает эякулировать на гениталии Софи, четырнадцатилетней девочки, которую похитили у матери. Софи просит Герцога «проявить сострадание к ее слезам».
 
   «Почему меня трахают в задницу, - восклицает Герцог, лаская свой возвышающийся к небесам член. - Я бы никогда не поверил, что это может быть столь сладострастно. Скиньте ее одежду, я расскажу вам...»
   «Одежда Софи снята без малейшего уважения к ее чувствам, и ее поставили в позу, которую только что описала Дюкло [бывалая проститутка]; Герцог заявляет, что близок к разрядке. Но как он думает сделать это? То, что только что рассказала Дюкло, было сделано мужчиной, который был неспособен на эрекцию, и он мог по своему желанию направить разрядку своего вялого члена куда угодно. Это не относилось к данному случаю: угрожающая головка орудия Герцога ни на мгновение не сводила своего ужасного пристального взгляда, который, казалось, обращен к пугающим небесам; это демонстрировало необходимость, так сказать, поместить ребенка повыше. Никто не знал, что же делать, и они столкнулись с большими препятствиями, что еще больше приводило в ярость Герцога, кипевшего от злости и богохульствовавшего. ...В конце концов, пришла на помощь Дегранж... Она приподняла ребенка и так умело поставила ее на колени, что Дюк мог что-либо предпринять в любом положении, конец его члена мог уверенно уткнуться в ее вагину... бомба в итоге взорвалась почти в самом отверстии, которое хотели заткнуть, затопляя его. Герцог кричал, клялся, буйствовал... Неразумно, по сути, расположенный для этого назначения, изящно залив спермой вагину, словно она текла из водопроводного крана, Герцог, покоренный самыми восхитительными ощущениями, умирающий от удовольствия, видит, как медленно растет расслабленность между онанирующими пальцами, которые сжимают пылкий, горячий член, чья страсть только что была столь мощно извергнута до остатка своего бытия. Он откинулся назад на софу; Дюкло шагнула назад к своему трону; ребенок вытерся, успокоился и возвратился к своим друзьям; и повествование движется вперед, убеждая зрителей в истине, которой, я уверен, они проникнутся на очень долгое время: что мысль о преступлении может воспламенять чувства и приводить нас к сладострастию».
 
   Если воспринимать этот отрывок просто как порнографию, то возникают некоторые проблемы. Начнем с того, что было совершено не настоящее «преступление»; девушка сохранила свою девственность и была утешена. Это что-то вроде символического изнасилования, так как не было проникновения. Это становится более ясным из фразы: «...бомба в итоге взорвалась почти в самом отверстии, которое хотели заткнуть». И если бы это была настоящая сексуальная фантазия, то проникновение