Как? Можно ли продолжать линию Красникова и держать отряды на пятачке у Чайного домика? Или немедленно вывести их в район трехречья, где мне все близко и знакомо?
   Я и комиссар обстоятельно взвешиваем все "про" и "контра".
   Первая задача: связаться с Севастополем! В любых случаях мы это обязаны сделать.
   В принципе нам нельзя здесь оставаться. Так или иначе, но каратели будут блокировать наш район. Это сделать не так трудно, сама природа постаралась: вокруг обрубленные кручи, выходов - раз-два, и обчелся. Мы не можем жить в постоянном окружении, нам нужна отдушина, нужен верный тыл. Его можно создать только в заповедных лесах, там, где сейчас располагаются партизаны двух других районов.
   Значит, марш по яйле!
   Но можно ли вот сейчас поднять отряды и повести их по ледяной шестидесятикилометровой дороге? Дойдут ли они?
   Акмечетцы дойдут, остальные - нет! Ведь дойти надо за одну лишь ночь!
   Партизаны физически ослабли, морально подавлены событиями на Кожаевской даче, гибелью боевого костяка района.
   Окрепнуть физически, морально. Но этого мало. Важно, какими путями этого добиться. В один присест разделаться с калашниковскими продуктами, отлежаться в сухих шалашах и марш на яйлу? Ничего из этого не выйдет. Продуктов мало - раз; бездействие еще больше разрушит потенциальные силы партизан - два; так запросто оторваться от Севастополя, не сделав для него ничего важного, - значит струсить перед сложившимися обстоятельствами три!
   Начинать надо с активных боевых действий. Зинченко в рейд, Терлецкого в Байдарскую долину!
   Еще больше внушать делами и словами: мы и Севастополь - едины; прикажет Севастополь - пойдем в заповедник, нет - до последнего будем драться здесь!
   Комиссар собрал коммунистов, и я обстоятельно доложил обо всем, что тревожило штаб, попросил коммунистов высказать свое мнение.
   Откровенность была полная: в таких обстоятельствах человек выкладывается без оглядки. Коммунисты говорили о том, о чем думали, что их беспокоило.
   Мы с Домниным были удовлетворены: наши планы в основном совпадали с тем, что предлагали коммунисты. Мы не могли говорить о них с полной ясностью - оперативная тайна, но мы согласились с тем, что нам подсказывали.
   С гибелью первого комиссара района Василенко партийно-политическая работа в отрядах не проводилась. Иным казалось: до нее ли? Но Домнин считал: в любом случае "до нее". Сам комиссар был начисто лишен ораторских способностей, он хорош в камерной беседе, в разговоре с глазу на глаз. Здесь у него живые душевные струны, и он чувствует, что нужно человеку.
   Однако все это не мешало ему добираться до сердец масс, и добирался он своим путем.
   Как-то на Адымтюре наши разведчики подобрали ослабевшего человека в советской сержантской форме, привели в штаб.
   Парня накормили, стали расспрашивать. Он первым делом разулся и из-под стельки достал партийный билет, завернутый в противоипритовый пакет.
   Сожалею, что запамятовал фамилию севастопольского солдата.
   Парень был на батарее Заики, которая первым залпом оповестила мир о начале севастопольской эпопеи.
   Известные герои Анисимов и Нечай были его однополчанами.
   Это первый человек среди нас, который знает все о боях под Севастополем.
   Домнин ходил с сержантом из землянки в землянку, от шалаша к шалашу, и партизаны слушали рассказ севастопольца, человека, который встретил фашистов на просторах качинских степей.
   Ярко и образно говорил сержант. Я до сих пор помню каждое его слово. Оно как бы приобщило меня к тому, что делалось на батарее, на линии боя.
   ...За лето выжженные палящим солнцем бурые качинские степи с разноцветными заплатами виноградников, плешивыми холмиками и дорогой, заезженной машинами, тачанками, солдатскими двуколками. На западе, сколько видит глаз, - море, бурливое, иссиня-темное.
   Утро. На пыльной дороге - никого. Такая тишина, что слышно, как пищат суслики и под ветерком шелестят высушенные добела травы.
   За небольшим курганчиком, в бетонном доте, скрытом от самого наблюдательного глаза, притаились сержанты Анисимов, Нечай и наш разведчик Костя.
   - Не по душе тишина, - говорит Анисимов, не спуская глаз с туманной дали.
   - Мабудь, сьогодни и почнэться, - басит Нечай, прижав ухо к телефонной трубке. - Костя, а ну подывысь.
   Смотрит Костя до боли в глазах, видит желтые полосы и дорогу до самого горизонта, на которой ни единой точки.
   Солнце достигло зенита и начало медленно клониться к морю. Небольшая тучка с востока подкралась, будто невзначай бросила на землю несколько крупных капель и умчалась в далекое многогорье, туманящееся на востоке.
   Кругом ни звука, ни шороха. Лежит дорога, избитая, истоптанная отступающими на Севастополь. Лежит, словно в раздумье, как ей принять на себя бронированную тяжесть чужих войск. А они уже катятся из северной Таврии, их душное дыхание чувствуется каждой клеточкой.
   После полудня небо почернело, ожило, взвихрился воздух. Многоэтажным строем на Севастополь шли пикировщики, а вокруг них каруселили истребители, как мошкара вокруг шмелей.
   - Смотри в оба! - крикнул Анисимов, до белизны пальцев сжимая кулак, лежащий на стальном теле тяжелого орудия.
   Через несколько минут Костя повернул к товарищам побледневшее лицо.
   - Идут, - с придыханием сказал он, показывая на пыль, клубящуюся вдали.
   Черное облако катилось по земле со стороны Сакских озер. Скоро сквозь серую мглу стали выползать тяжелые танки. Они шли, ощупывая каждый метр затаившейся степи.
   Командир батареи лейтенант Заика был еще с утра предупрежден, что авангард фашистов занял Саки и идет на Севастополь.
   Береговая батарея располагалась, если можно так сказать, в узле самых уязвимых естественных подступов к Севастополю, Широкие поля для танковых атак, буераки для пехоты, холмы для артиллерии. Это был ключ к столице Черного моря, к ее Северной стороне.
   Дважды пискнул зуммер телефона. Лейтенант взял трубку. По тому, как приподнялись у него брови и вздрогнула щека, рядом стоящий комиссар батареи понял, что решающая минута наступила. Он только спросил:
   - Много их?
   - Пока десять танков, семьдесят машин, около четырехсот солдат.
   За батареей над городом - тяжелые взрывы.
   - Бомбят Севастополь, скоро нас атакуют... Я иду к расчетам, - сказал комиссар, надел каску и вышел.
   - Батарея, к бою! - Телефон разнес приказ командира по всем железобетонным отсекам, а Костя подтвердил его, бегая от орудия к орудию.
   Через двадцать минут раздался первый залп. Он возвестил всему фронту о начале героической обороны города русской славы - Севастополя. Произошло это 30 октября 1941 года в пятнадцать часов тридцать минут по московскому времени, в погожий осенний день. Тогда наш истребительный батальон еще швырял в Алупкинском парке болванки в макет танка...
   ...Прошли сутки. Батарея жила. Вокруг бушевал огненный шквал. Тысячи снарядов, мин, бомб глубоко вспахали древнюю крымскую землю, обнажая бетонные стены. Десятки пикировщиков с тоскливым воем кромсали южное небо, обкладывая батарею сверхмощными фугасными бомбами. Но батарея жила, громила танковый таран, звала Севастополь к смертельному бою.
   Прошли вторые сутки. Батарея жила.
   Защитники города - под оглушительные залпы заикинцев - готовились к неравному многомесячному поединку двух армий.
   Прошли третьи сутки. Батарея жила.
   От накала почернели орудийные стволы, но крепка уральская сталь. Один за одним падали артиллеристы, в узких проходах отсеков лежали раненые, но пушки стреляли...
   Радист принял радиограмму; волоча раненую ногу, дополз до командира.
   - "Батарея героически выполнила боевую задачу! - прочитал вслух лейтенант Заика. - Приказываю погрузиться всем на тральщик и следовать на новый рубеж".
   Раненые подняли головы.
   - Старшина, следить за морем!
   - Есть!
   Потемнело, старшина крикнул:
   - Вижу на подходе тральщик!
   - Выносить раненых! - приказал лейтенант, не спуская, однако, глаз с затихшего поля. Он чувствовал, что вот-вот начнется новая атака.
   Один за другим шли раненые к тральщику, многих несли на руках, на плащ-палатках.
   И тут показались немецкие танки. Они шли на предельной скорости, шли курсом на батарею.
   Заика сам улегся за пулемет.
   - Комиссар, немедленно отправляй тральщик!
   Танки разделились на две группы, стали с флангов охватывать батарею.
   Последнего раненого подняли на борт, на берегу оставался комиссар.
   - На корабль! - крикнули ему несколько голосов.
   - Отчаливай! Я - к командиру! - Комиссар посмотрел на палубу, козырнул: - Прощайте! - И, согнувшись, побежал на батарею.
   Она еще жила.
   ...Морской солоноватый ветер гуляет над полем боя. У озера Кизил-Яр, на равнинах Карабаха догорают тридцать немецких танков. Черные скелеты двухсот машин - семитонных, тупоносых, гусеничных, легковых и штабных автобусов - усеяли все поле. Восемьсот солдат и офицеров отборной немецкой дивизии полегли на ржавой полынной земле.
   Так был смят и уничтожен первый танковый клин врага, пытавшийся прорваться в столицу черноморцев.
   ...Точен и лаконичен рассказ нашего гостя. Я так и не запомнил его фамилии. В мартовских боях с карателями он пропал без вести, скорее всего замерз в горах, во время нашего трагического перехода по ледяной яйле. Но об этих днях позже.
   ...Через сутки враг, стремившийся к Севастополю, решил сманеврировать. Он оставил район заикинской батареи и двинул танковый таран на Севастополь по Симферопольскому шоссе. Предвкушая победу, немцы торопились, сметая наши слабые заслоны.
   Но мощные залпы новой тяжелой батареи под командованием капитана Александера, затем капитана Матушенко потрясли горы. Колонны эсэсовцев шарахались в стороны и попадали под убийственный огонь морской пехоты.
   Но наступила критическая минута, когда немецким танкам почти удалось овладеть высотой за Дуванкоем, с которой проглядывался Севастополь. Это была ключевая позиция отдать ее - открыть дорогу к Инкерману и далее на Северную сторону.
   И тогда совершилось чудо. То чудо, которое будет служить загадкой для тех, кто не знал наши души: пять отважных севастопольцев 18-го батальона морской пехоты - матросы Иван Красносельский, Даниил Одинцов, Юрий Паршин и Василии Цибулько, возглавляемые политруком Николаем Фильченковым, преградили путь вражеским танкам. Красносельский и Цибулько были смертельно ранены. Фильченков, Паршин и Одинцов обвязались гранатами и бросились под немецкие танки. Танковая атака была остановлена.
   Каждая минута обороны рождала героев. Имена их, за редким исключением, оставались неизвестными. Но их подвиги обретали крылья и летали от окопа к окопу, от матроса к матросу, от корабля к кораблю.
   Десятки дней продолжался первый штурм. Убедившись в несокрушимости защитников Севастополя, фашисты после тяжелых двадцатидневных боев вынуждены были перейти к изнурительной позиционной войне.
   Потом пришел студеный декабрь, начался второй штурм города, но и он не принес врагу успеха, а устлал подступы к Севастополю новыми кладбищами, которые соседствовали с теми, что остались после вторжения чужеземцев в половине девятнадцатого столетия, - английскими, итальянскими, французскими, турецкими.
   Отгремели декабрьские бои, рассеялся горький дым пожарищ, расстилавшийся не только над ущельями и ложбинами, во и над городом, над всеми бухтами,..
   27
   Наблюдатели с "Триножки" докладывают:
   - На окраине Албата взрыв. Туда идут немецкие машины!
   Это же Зинченко!
   - Продолжать наблюдение, докладывать немедленно. - Я положил трубку, посмотрел на Калашникова: началось!
   Он короткопалыми руками теребит серую мерлушковую шапку, посапывает.
   Телефон молчит.
   Калашников встает, потом снова садится.
   - Не мельтеши! - требую, продолжая смотреть на полевой телефон. Звонок! - Да, да!
   - Стрельба на шоссе от Коккоз до Бахчисарая!
   Калашников сердито:
   - Я же предупреждал! Теперь возьмутся за нас...
   Я молчу, мысленно слежу за группой Зинченко. Она должна сейчас подойти к небольшой деревеньке Гавры и отсидеться до вечера в густом кизильнике.
   Стрельба повсюду, но центр ее - шоссе. Гавры километра на три выше, и там пока тихо.
   Перед закатом сообщение:
   - Товарищ командир, под Гаврами что-то горит! Огонь до неба!
   Молодец, Митрофан Никитович!
   Я обнимаю за плечи угрюмого Калашникова:
   - А ты сумлеваешься!
   - Не кажы гоп, покы не перескочыв! Еще ночь, еще день. Как все обернется!
   - Ну и маловер ты, Кузьма! Какое же партизанство без риска?!
   - Рискнул Красников и сколько людей погубил!
   - Это из другой оперы, Кузьма Никитович.
   Никак не могла угомониться растревоженная долина. Стрельба, собачий лай, зависшие в небе осветительные ракеты! Только к рассвету поутихло.
   Я думаю: а где сейчас Митрофан? Поводырь его - дед Кравченко, старик хитрее самого сатаны, обведет немцев вокруг пальца. Верю: зинченковский рейд окончится благополучно.
   Ночь холодная, ребята наши в шинелишках и где-то сейчас жмутся друг к другу, может, слушают байки старого лесника, который неистощим в своем балагурстве.
   Перед рассветом от моего оптимизма мало что остается. С "Триножки" доклады за докладами. Зашевелился враг по всей долине, зашныряли машины, по деревням тревога, слышны команды.
   Телефон меня уже не устраивает, я спешу на "Триножку".
   Крутой подъем дается легко - у меня такое нервное напряжение, что не замечаю ни усталости, ни того, что поранил ноги на острых камнях...
   Вид с "Триножки" потрясал; просматривался даже краешек Севастополя.
   В боевой бинокль увидел море и кораблик на нем. Вокруг него поднималась вода. Стреляют по кораблю? Так и есть! Какая близость между нами и Севастополем!
   В другой раз я бы неотрывно смотрел на запад, но сейчас важнее было разобраться в том, что происходит под моими ногами.
   Прошелся взглядом по дороге от Коккоз до самых сторожевых скал где-то под Бахчисараем. Много патрульных машин, проскакивают мотоциклы, Противник встревожен и нервничает.
   На пригорках мелькают люди в черных шинелях. Это контрольный прочес!
   Зинченко надо искать на левом фланге, в узкой горловине, сжатой обрубленными скалами.
   Там пока тихо.
   Ближе всех к "Триножке" лежало село Узунджа - небольшое, дворов на сто, но с завзятыми полицаями. На пятачке между нами и Узунджей и началась бешеная перестрелка. Мы увидели цепь карателей, охватывающих мелколесье с флангов. Неужели Зинченко в ловушке?
   Стрельба рассыпалась на несколько очагов, потом оборвалась.
   Но я чувствовал: что-то сейчас произойдет!
   Внимательно обшариваю взглядом от куста к кусту, от тропы к тропе. Вдруг вижу: бежит человек, размахивая малахайкой.
   - Это же дед, наш дед! - кричит наблюдатель. Его голос покрывается трескотней автоматов под самой "Триножкой".
   Кравченко исчез, но стрельба такая стала, что пришлось оглядываться: не по нас ли бьют?
   Трещит телефон. Голос Калашникова:
   - Что же случилось, а? Объявляю тревогу!
   Как можно спокойнее:
   - Разрешаю, но без шума. Не отходи от телефона.
   Минут через десять я увидел всю зинченковскую группу.
   Партизаны залегли за каменным выступом, протянувшимся параллельно основанию нашей "Триножки". Позиция у них отличная, если не считать тыла. Он доступен со стороны Маркура.
   - С Маркура глаз не спускать! - приказываю наблюдателю.
   Карателей до роты, они приближаются к Зинченко с трех направлений. Вижу, как Митрофан Никитович расставляет свою семерку. У каждого хорошая позиция, и - что очень важно - наши над немцами, и тропы к ним крутоваты. Но тыл?
   Звоню Калашникову, объясняю, в каком положении находится Зинченко, приказываю группу Черникова аллюром направить на перекрытие маркуровской тропы.
   Немцы не спешат сближаться, они явно чего-то ждут.
   - Еще выходят из Маркура! - кричит наблюдатель.
   Около сорока солдат с пулеметами на вьюках быстро движутся по тропе они хорошо нам видны.
   Бросаюсь к телефону:
   - Где Черников?
   - На пути!
   Через три-четыре минуты увидел черниковскую группу. Ребята бежали на Маркуровский перевал.
   Кто скорее достигнет его?
   У Зинченко стали постреливать, немцы начали перебежку. Пограничники заметили ее. Вот кувырнулся один солдат и не поднялся. Еще один!
   Зинченко повернулся к нам, но мы себя не обнаруживали, хотя было ясно, что пограничник просит нашего внимания.
   Он трижды показал рукой на Маркур; мы понимали его отлично и ждали только одного - чтобы Черников успел!
   И он успел, минуты за три до немцев оседлал перевал и сделал это не без хитринки, по-пограничному. Сам перекресток оставался свободным; чтобы скрыть себя, Черников скосил его и вышел на тропу, что прямо вела в тыл Зинченко. Здесь он и засел над тропой.
   Немцы добежали до перевала, оглянулись и свободнее пошли по тропе, выпустив ракету - белую!
   На Зинченко пошли с трех сторон; пограничники отстреливались с выдержкой, но Зинченко все время поглядывал на "Трииожку". Мы отлично знали, что он сейчас переживает. Ничего, ничего, Митрофан Никитович, еще минута - и тебе все будет ясно!
   Маркуровская группа карателей вытянулась на тропе. Черников ударил по ней длинной пулеметной очередью из конца в конец. Пошли в ход гранаты!
   Зинченко, услыхав черниковский пулемет, атаковал ближнюю к себе цепь.
   Первым я увидел деда Кравченко: на шее два немецких автомата, за плечами солдатская кожаная сумка, под мышкой фляга.
   Зинченковский рейд, не ахти какой по результатам - разбита машина, подожжен пятитонный заправщик, взорван мост на проселочной дороге, - имел большой резонанс. Три месяца немецкие тылы жили в долине и страха не знали. Они окончательно решили: партизаны не посмеют заявиться в район, напичканный полицаями и охранными подразделениями. Ведь штаб майора Генберга располагался в долине - в Коккозах - и гарантировал безопасность.
   В долину прибыл главный каратель Крыма генерал войск СС Цап. Он объездил села - все без исключения, - лично говорил со старостами, начальниками полиции, представителями "Священного мусульманского комитета". До нас дошли слухи: генерал предупредил местных националистов, что в случае новых действий партизан в долине за каждого убитого солдата будут расстреляны десять жителей, независимо от того, к какой они нации принадлежат.
   Приутихла долина, ощетинилась штыками; даже козьи тропы взяты под усиленную охрану. Еще одна мера: немцы убрали отсюда военные госпитали. Мало того, сюда стали стягиваться каратели.
   Что ж, в какой-то степени мы цели своей достигли. Пока, до поры до времени, оставили долину в покое; что касается дальнейшего, то у нас возникли кое-какие планы.
   28
   Боевая жизнь района налаживается, хотя и со скрипом. Калашниковская мука плюс трофейная конина свое дело делают. А тут враг будто позабыл о нас и носа не сунет в наш район.
   Но почему он себя так ведет?
   Я постоянно думаю о связи с Севастополем и исподволь готовлюсь к ней, но меня смущает одно: почему сам город молчит? Не может того быть, чтобы там не знали нашего положения. Разве они будут бездействовать?
   И они, те, кто непосредственно руководил обороной, не бездействовали.
   Вот что происходило в Севастополе.
   Февраль - предвесенний месяц. В это время на юге порой бывают ласковые дни, схожие с майскими.
   Утро. На Корабельной стороне рвутся редкие снаряды. Прилетели пикировщики и пытались сбросить бомбы на линкор, серой громадой застывший в Южной бухте. Зенитчики отогнали их. Сбросив бомбы в воду, самолеты нырнули в пушистый слой облаков, которые плыли в синем небе и таяли где-то над лесами.
   Улицы полны народу. Особенно шумно на Графской пристани. Здесь узнаются новости, встречаются друзья, земляки. Здесь же вывешивается сводка "На подступах к Севастополю". С военной лаконичностью она сообщает о положении на фронте за последний день.
   Расталкивая локтями толпу, к карте военных действий протискивается пожилая женщина, повязанная белой шалью.
   - Что там, милые, на фронте-то?
   - Не шуми, тетка, а слушай: "Вчера на фронте велась редкая артиллерийская и ружейно-пулеметная перестрелка. Наши снайперы уничтожили двадцать восемь фашистов".
   - Ну и слава богу! - перекрестилась женщина, вытащила из-под шали тарелку с жареной рыбой и заголосила: - Ставридки! Кому свеженькой ставридки?!
   - Мне. Отваливай с десяточек! - остановил ее старший лейтенант с раскосыми глазами и забинтованной шеей.
   - Бери, миленький, бери. На вот, парочку поджаренных... с хрустом...
   Старший лейтенант жадно набросился на свежую рыбу. После госпитальной пищи из сухарей и консервов рыба показалась ему очень вкусной.
   Это был Маркин, житель Севастополя. Он более месяца пролежал в госпитале в Инкермане, истосковался по небу, свободе, улицам родного города. Он шагал по городу, останавливался у заборов, смотрел...
   - Идешь и как солнце сияешь! - знакомый голос остановил его.
   - Товарищ Якунин! - бросился Маркин к бывшему секретарю Корабельного райкома партии. - Вы же партизанили?!
   - Было дело... - Якунин с подчеркнутой заинтересованностью посмотрел на Маркина. - Ты, кажется, просился в партизанский отряд!
   - Еще как!
   - В лес дорога и сейчас не заказана.
   - А наши там есть? - не без волнения спросил Маркин.
   - Еще бы! Вчера пленного допрашивали. Рассказывает, как партизаны вздыбили Коккозскую долину. Нам нужен проводник, а ты лес знаешь. Как?
   Маркин загорелся:
   - А что?
   ...Бухта все больше обволакивается темнотой, всплескивают прибрежные волны, у маленького причала слегка подрагивает катер с заведенным мотором.
   По берегу ходит Маркин.
   Якунин, радист - молодой паренек в ватнике с ящиком за плечами, а за ним секретарь обкома Меньшиков попадают под луч электрического фонарика, направленного на них Маркиным.
   Секретарь обкома отводит в сторону Маркина и Якунина:
   - Помните: с завтрашнего дня мы дни и ночи ждем вас в эфире. Передайте партизанскому командованию - пусть готовят посадочные площадки. Мы пошлем к ним самолеты с продуктами и медикаментами. По выполнении задания возвращайтесь в Севастополь, дайте знать по радио. Мы укажем вам район перехода линии фронта, встретим вас.
   - Будет сделано, товарищ секретарь обкома! - говорит Маркин.
   Катер отчалил от берега и вышел в открытое море.
   Поднялся ветер.
   Маркин и Якунин стоят на палубе, прислушиваются к шуму мотора, к свисту холодного ветра.
   Темная южная ночь, и чем дальше в море, тем сильнее ветер. Он тугими порывами набрасывается на катер, клонит его к воде. Соленые волны гуляют по маленькой палубе.
   Маркин поднимается на командирский мостик.
   - Правее Голубого залива высадишь нас, - говорит он командиру. - Бывал там?
   - А где я не бывал? Разве у черта на рогах не сидел! - невесело ответил тот. - Там подводные камни.
   - Знаю. До берега шлюпкой доберемся.
   Командир посасывает трубку, смотрит на компас.
   - Ну и ночка, прямо-таки для турецких контрабандистов, - беспокоится он за свое суденышко. Волны бросают его как щепку.
   Неожиданно командир приказывает:
   - Лево руля, приглушить мотор!
   Становится тихо, ветер доносит до слуха отчетливый шум другого мотора.
   - Немецкие охотники, ищут, - говорит командир.
   Вскоре шум пропадает за кормой, катер меняет курс и на полном ходу приближается к Голубому заливу. Связные готовятся к высадке, на маленькую шлюпку укладывают рацию, батареи, прощаются. Волна подхватывает шлюпку и поднимает на гребень. Но сильные руки Маркина налегают на весла, поворачивают ее поперек волны и направляют к берегу.
   Ветер гудит в расщелинах скал, подгоняет людей. Они торопливо покидают берег и идут по тропе через виноградники и огороды.
   Вдруг из-за соседней скалы взлетает в небо несколько ракет.
   - Ложись! - командует Маркин и первый падает на мерзлую землю.
   За ракетами следуют трассирующие пули, слышатся пулеметные очереди.
   - Не спят, гады. Надо торопиться, - предлагает Маркин.
   Он идет впереди, бесшумно. Радист с первых шагов спотыкается и падает.
   - Ставь ноги крепче, - шепчет ему старший лейтенант.
   Через полчаса подкрались к Севастопольскому шоссе.
   Маркин уходит в разведку, а Якунин и радист выжидают в кустах. Над самой головой трещат моторы, с полузатемненными фарами по шоссе проскакивают мотоциклисты.
   Возвращается Маркин.
   - Самое время переходить дорогу, патруль только проскочил.
   Первый перебегает дорогу Маркин, присматривается и дает сигнал радисту. Тот делает несколько шагов и... падает.
   - Батареи, батареи... разбил, эх... - кричит он истошным голосом.
   - Тихо! - Маркин подхватывает радиста и несет через дорогу, кладет под кустом. - Можешь идти?
   - Могу, только сильно зашибся. Эх, лучше бы на грудь упал, а то на батареи, - горюет паренек.
   - Лучше бы ты совсем не падал, растяпа, - распекает его Маркин.
   Они идут дальше. На вершинах красуются белые исполинские шапки, окаймленные черными линиями лесов.
   Идут по снежной целине. Рассветает. Радист выбивается из сил. Привал.
   - Нам надо переждать до полудня, а потом на яйлу подниматься, там тропа на Чайный домик, - предлагает Якунин.
   Попеременно помогают радисту.
   К закату добрались до западного участка яйлы. Якунин уходит на разведку, а Маркин дает обессилевшему радисту глоток спирту.
   Тропа все круче. Вот она вьется по кромке обрывистой скалы. Радист бледнеет, руками хватается за снег. Неожиданно он вскрикивает и падает.