Децебал осмотрел огромного маркоманнского волкодава. Рана, несомненно, нанесена мечом. Кто посмел? Четверо мужчин почти бежали за овчаркой, распахивая на ходу двери.
   – Царь!
   Децебал вздрогнул от крика. Телохранитель упал на колени перед распростертым телом царицы. Лицо Тзинты побелело. Рядом на полу валялся хищный парфянский нож. Подарок покойного Мамутциса Регебалу.
   – Жива, дышит, – успокоил патакензий владыку.
   После энергичных усилий присутствующих царица открыла глаза.
   – Децебал... – узнала женщина мужа. – Мой брат... Регебал... он... он... предал нас. Сказал, что наша Тисса убита где-то на стенах. О, почему ты не забрал ее с собой?
   – Тзинта, что с тобой? Кто посмел прикоснуться к жене Децебала?
   Гримаса ненависти исказила лицо лежавшей:
   – Твой шурин... и мой брат... Регебал потребовал, чтобы я пошла с ним к римлянам, и, когда я отказалась... ударил кинжалом. Рядом не было никого. Все даки на стенах. Мукапиус и жрецы ушли. Единственный, кто защитил твою жену, – Филипп. Пес прокусил запястье убийцы и тем спас меня от второго смертельного удара... Хотя и первый достиг цели.
   – Ты не смеешь так говорить! Ты будешь жить. Тзинта! Мы уйдем к карпам и дальше, к росомонам! Что вы стоите? – обернулся он к телохранителям. – Несите покрывала и готовьте лошадей!
   Воины выскочили во двор и вывели из конюшен специально приготовленных коней. В стойлах остался еще с десяток животных. Даки выпустили лошадей за ворота и гикнули вслед. Царь вынес завернутую в материю жену, вскочил в седло и принял дорогой груз из рук воинов. Патакензии последовали его примеру. Бешеным галопом все четверо поскакали по улице. Клубы густого дыма заволакивали квартал. Дышать было можно, но видимости никакой даже в трех шагах. Каждую минуту ждали появления римлян. Крики команд на латыни слышались совсем рядом. Но дым скрыл беглецов. Боги будто набросили на царя и спутников невидимый покров. Только один раз встретилась на пути немногочисленная команда мародеров. Заслышав топот, легионеры бросили пилумы в пронесшихся мимо всадников, но не стали преследовать. Шальной дротик засел в крупе коня одного из телохранителей. Недалеко от пролома лошадь оскалила зубы и грохнулась ниц. Приятель пострадавшего взял его к себе на спину. Даки въехали в Священный лес, находившийся в двух сотнях шагов от городских укреплений. Кони то и дело шарахались в сторону. Под копытами лежали убитые даки и римляне. Вперемешку. Видно, недавно здесь произошло побоище. Отряд защитников Сармизагетузы прорывался в горы, а солдаты Траяна сдерживали натиск. Едва замыкающий патакензий скрылся за деревьями, показались римские когорты. Полководцы императора закрывали лазейку резервами. Отдохнувший, перегруппированный V Македонский легион вступал в столицу варваров со стороны Рощи Богов.
   Когда горящий город остался далеко позади и густые кроны дубов и буков с начавшими желтеть листьями отгородили группу от внешнего мира, верховный вождь дакийских племен остановил коня. Он аккуратно соскользнул наземь и положил свою ношу у подножия высокой сосны с красной смолистой корой. Откинул угол покрывала. Царица не подавала признаков жизни. Только теперь царь обратил внимание – снизу плащ был мокрым от крови. Децебал выхватил из ножен отполированную до зеркального блеска фалькату и приложил к губам Тзинты. Металл остался таким же чужим и холодным. Телохранители не услышали от своего повелителя ни единого звука. До ночи царь просидел над телом жены, подперев руками голову, не меняя позы. Никто из трех воинов не осмелился приблизиться к нему. По небу рассыпались мириады звезд. Проглянул тонкий серп раннего месяца. Децебал поднял Тзинту и, тяжело ступая, направился в глубь леса. Он уходил от зарева горящих домов, от звона римского оружия, от самого себя. Как дикий зверь, потерявший подругу и считавший данью уважения к ее памяти навсегда сохранить в сердце неисторгнутый стон последней любви.
* * *
   ... На площади акрополя собрались защитники Сармизагетузы. Мукапиус, торжественный, отрешенный, в белоснежном одеянии жреца, рассматривал людей с каменного возвышения. Три младших служителя Замолксиса установили за спиной старика огромных размеров котел на древнем медном треножнике. Жрецы разрезали завязки козьих мехов с вином. Пенные красные струи хлынули в начищенную емкость. Народу прибывало все больше и больше. Мужчины в изрубленных доспехах, израненные, выныривали из дымного жара. С налитыми кровью глазами кашляли от удушья. Вожди военных отрядов пробирались через толпу к помосту. Женщины с грудными детьми на руках молча уступали воинам дорогу. Разговоров почти не было слышно. Где-то в дыму глухо звучали римские боевые трубы. Доносились вопли. Там еще дрались несломленные горстки даков.
   Мукапиус воздел ладони. Перешептывания смолкли. Старейшины и вожди на нижних ступенях площадки обратили лица к верховному жрецу.
   – Даки! Не я, но Замолксис обращается к вам моими устами! У вас нет больше родины. И нет Сармизагетузы! Этот огонь и туман – все, что осталось от прекрасного города. Спустя время сюда придут ненасытные римские псы. Закованные в железо, с хвастливо торчащими перьями на макушках, и вашим уделом станет рабство. Детей разлучат с матерями, братьев – с сестрами, мужей – с женами! Замолксис, Сарманд, Ауларкен видели, как умирали дакийские мужи, но силы иссякли, и фальката теперь бессильна. Но позор и рабство уготованы вам здесь, на земле. Я же зову вас в царство Замолксиса! Посмотрите на небо! – нечеловеческим голосом вскричал жрец. – Это не тучи клубятся над Сармизагетузой! Там собрались бессмертные всадники. Кабиры и их отец ждут нас. Так неужели вы предпочтете бессмертие богов и вольную жизнь на заоблачных просторах надругательству и подневольному труду на поработителей?! Двадцать девять лет я вел племена даков по пути, предначертанному великими богами! Ныне же мой путь закончен. Дорога ведет в небо. И я могу предложить мужам дакийским и женам только Напиток Смерти!
   Младшие служители, повинуясь жесту Мукапиуса, вылили в вино полный кувшин сильнейшего растительного яда. Размешали состав ритуальными кинжалами.
   – Пусть ворота подземного мира открывают дакам римляне!
   Патакензии в масках подтащили к помосту пятерых пленных легионеров. Солдат подвели к котлу, чтобы все могли видеть, и по очереди закололи каменным ножом.
   Вожди и старейшины по одному поднимались по ступеням и рассаживались вокруг треножника. Нептомар, Дазий, План, Пируст, Феликс, Дриепор, Сиесиперис, Ратибор, Эмерий, Харальд Глаз Дракона и другие. Площадь застонала. Заплакали маленькие дети. Предводители обменялись оружием и попрощались друг с другом. Достали из-за пояса золотые и серебряные чаши. Жрецы наполнили кубки. Первым принял свою верховный жрец. Как пастырь народа, он хотел вести людей за собой по неизведанным тропам подземного царства. Старик осушил чашу и, опираясь на резной посох, присел на каменные плиты. Спустя несколько мгновений его не стало. Поднялся Нептомар.
   – Остановись!
   Друг детства Децебала на секунду отстранил сосуд. Наверх шел Диег. Глаза брата царя метали молнии.
   – Нептомар, ты хотел уйти к Замолксису без меня, – укорил он.
   – Прости... – улыбнулся патакензии, – я подожду...
   Диег принял полный кубок и повернулся к народу:
   – Даки! Простите род Дадесидов! Мы делали все, что могли! Децебал ушел из города. И если он жив, то его месть римлянам будет беспощадной! Я же, Диег из рода Дадеса, остаюсь с вами до конца!
   Вождь низко поклонился народу, и, перекрестив локти, они с Нептомаром выпили вино до дна.
   – Я забыл обменять свой меч, – вспомнил Диег. Немеющими руками побратимы передали друг другу оружие и опустились на каменные плиты площадки. Один за другим следовали примеру ушедших за бессмертием остальные вожди. Харальд Глаз Дракона сам набрал из котла окованный серебром турий рог.
   – Любого воина, павшего в бою или добровольно покончившего с собой, ждет Валгалла. То царство Замолксиса, о котором твердите вы, даки, наверное, и есть надоблачная земля Вотана. Разница лишь в названии. Хаген! – воззвал берсеркр. – Сын! Отныне ты продолжишь дело отца! Я же ухожу на пир богов! Меня ждет Цивилис! Благороднейший из благородных! До встречи в Валгалле, братья-даки!
   И тогда к помосту потянулись рядовые защитники. Бородатые угрюмые воины, приняв из рук жрецов чаши с ядом, произносили слова обращения к Кабирам и Замолксису и осушали бокалы. Матери поили детей и торопливо допивали остальное, дабы умереть раньше ребенка и не видеть его мучений.
   – Пей, родной, не бойся, смотри, мама тоже пьет!
   Все больше и больше неподвижных тел устилало пространство вокруг возвышения. А шествие продолжалось. Новые и новые подходили и тянули к служителям милостивого бога чаши избавления.
   Когда первые десятки V Македонского, VII Клавдиевого, XVI Флавиевого, II Помощник легионов прорвались к акрополю, взору открылось жуткое зрелище. По всей площади в различных позах, в которых застала смерть, лежали тысячи граждан дакийской столицы. Посреди этого торжества смерти горел гигантский костер. Ручейки расплавленного золота и серебра текли из-под рубинового жара углей по стыкам брусчатки. Даки бросали все ценности в огонь. Легионеры бродили между самоубийцами, и нечто похожее на жалость и угрызения совести шевелилось в душах римлян при виде мертвых детей. Война была их уделом. Они не колеблясь кололи по приказу копьями, рубили мечами, вязали ремнями пленных и грабили павших. Но увиденное сейчас не подходило ни под один оправдательный критерий. Центурии покидали акрополь потрясенные.
   Контуберналы разнесли страшную весть по всем когортам. На площадь въехал Траян со штабом и дакийскими союзниками.
   Лошади императора и свиты принялись храпеть и лягаться. Налитые страхом глаза животных косились на трупы. Цезарь спешился. Примеру последовали и легаты, и дакийские старейшины. На лицах Дакиска и Регебала играла злобная радость. Некоторые вожди сельдензиев отводили взгляды. Сасиг потерянно озирал плоды содеянного.
   – Регебал... – подавленно прошептал родич. – Регебал... ты... я не знал, что так... кончится... Ты же...
   – Заткнись. Такова воля богов. Удел, достойный всех, кто держал сторону Децебала.
   – Дети... Регебал... дакийские дети... Им... Они...
   – Хватит. Отскулишься после.
   Шурин дакийского царя вслед за Траяном поднялся на помост. Вожди – соратники Децебала – казались уснувшими. Кисти отравленных сжимали костяные рукояти мечей и кинжалов. Они отправились в царство Замолксиса, как и подобало воинам. Во всеоружии.
   – План, – уважительно показал Дакиск Регебалу. Мертвый наставник Котизона, казалось, презрительно смотрел на стоявших. Изменникам стало не по себе.
   – Который из них Децебал? – насмотревшись, спросил Траян.
   Регебал еще раз скользнул взглядом по лежащим.
   – Величайший принцепс! Царя даков нет среди увиденных тобой.
   – Нет?
   – Нет. Здесь лежат верховный жрец Замолксиса – Мукапиус, родной брат царя – Диег, наставник его сына и друг всей жизни Децебала – План и Нептомар. Но самого Дадесида нет. Скорее всего, он скрылся.
   – Марк! – обратился Авидий Нигрин к императору. – Ты узнаешь этого одноглазого германца?
   Траян рассеянно покачал головой.
   – А ты, Либерий?
   Правитель Нижней Мезии склонился над врагом.
   – Кажется, это Харальд Одноглазый, друг и военачальник Цивилиса. Юпитер Всеблагий! Вот где довелось встретиться! И, как всегда, бешеный варвар был с теми, кто боролся против нашего могущества.
   Ветераны-трибуны разом заговорили, припоминая время и место встреч с неуемным германцем. Критон, личный врач Траяна, отделился от остальных и попробовал нащупать пульс хотя бы у кого-нибудь из отравленных. Тщетно. Грек вел личный дневник похода. Благодаря ему римские скульпторы во всех подробностях запечатлели картины борьбы Траяна Августа с даками. И выдающиеся моменты сопротивления свободолюбивых варваров стали достоянием потомков.
   – Отрубите всем приятелям Децебала головы и правые руки и вывесите в самых приметных местах. Все не покорившиеся римскому сенату и народу должны видеть неизбежный конец своих бесполезных потуг, – жестко распорядился император.
   Легаты коснулись подбородками груди: «Будет исполнено». Светоний тронул локоть Адриана.
   – Иногда я сам себе противен, Элий! Стыдно, что я римлянин. Децебал – варвар, но он вернул Траяну тело мертвого Лонгина. Где же наша честь?
   – Война, Светоний! Даки не успокоятся, если не увидят убитых главарей. – Адриан держал шлем на весу. В тоне его не было уверенности.
   – Регебал! – крик разнесся по скорбной площади. Император и сопровождающие моментально обернулись. Сасиг с полной серебряной чашей стоял у котла.
   – Регебал! Гнусная тварь! Смотри на дело своей грязной совести! Эти младенцы и матери задушат тебя во сне. Будь ты проклят! Проклят! Будь проклят и ты, свинячий император свинячьих подданных! Трусливые римские собаки!
   Лицо Регебала смертельно побледнело. Пальцы мелко подрагивали. Сасиг выпил вино и с расширившимися, ничего не видящими глазами уверенно сел в круг почивших вождей. Он возвращался к народу, которому изменил. Отдавал себя на суд Замолксиса. Потому что все-таки оставался даком.

12

   Дакийские лавки приспособили под ложа. Две короткие сдвигали вместе и устанавливали торцом к длинным. Парадная зала во дворце Децебала превратилась в римский триклиний. На возвышении, в правом дальнем углу, где помещался трон верховного вождя гетских и дакийских племен, стояло теперь ложе императора. Легаты, трибуны и наиболее отличившиеся центурионы возлежали вокруг уставленных блюдами столов в парадных туниках и тогах, умащенные благовониями, в дорогих украшениях. Посреди помещения возвышалась огромная куча дакийских ювелирных изделий из золота и серебра вперемешку с оружием. Римским, дакийским, германским, галльским. Каждый пирующий мог выбрать себе вещь по вкусу. Траян, облаченный в голубую шелковую тунику и высокие сандалии с красными сафьяновыми голенищами, отделанными прозрачными индийскими камнями, с высоты озирал соратников.
   Виночерпии разносили выдержанные вина. Дакийские, извлеченные из подвалов поверженного царя, греческие и италийские, доставленные специальными нарочными от наместников Ахайи и Галлии. Преторианцы, расставленные шпалерами вдоль стен, тоскливо разглядывали проносимые рабами и слугами блюда. Жареные косули, фазаны, рябчики, зайцы, рыба, фрукты нескончаемым потоком вливались в распахнутые двери и исчезли на столах.
   Отдельно от римлян восседали, а не лежали предводители союзников. Сарматы-языги в коротких, расшитых золотыми бусами кафтанах. Даки. Старейшины альбокензиев и сальдензиев. Появились среди них и представители других племен. Кепакизы, сензии, котензии. Рядом разместились командиры вспомогательных ал и когорт. Сирийцы, британцы, германцы, галлы, лузитаны.
   Громкие разговоры, заздравные крики, смех разноголосым гомоном витали в воздухе.
   – Север! Пью за твое будущее поместье в Дакии и триста рабов на его полях и виноградниках!
   – Ио[193]! Ио!
   – А может, там приютятся триста рабынь?
   – О-хо-хо-хо!!!
   Отдохнувший хоревт сделал знак флейтистам. Музыканты заиграли боевой спартанский марш Тиртея. Трибуны подпирали подбородки могучими кулаками, уходили с головой в воспоминания. Когда мелодия окончилась, все зааплодировали и принялись бросать флейтистам кольца и запястья.
   Траян приподнялся на локте.
   – Аристарх! Сыграй нам «Золотой Эбро»!
   – «Эбро»! «Эбро»!!! – закричали гости наперебой, требуя любимую плясовую императора. Танец детства цезаря. Сохранившийся со времен Ганнибаловых войн огненный испанский мотив покорил сердца победителей-римлян. Аристарх низко поклонился принцепсу. Дробно застучали гулкие кастаньеты, зашуршали наполненные сухим горохом черепаховые панцири. Одна за другой вступали флейты.
   – Оле[194]! – вскричал Траян.
   Лузитаны и астуры покинули места. Высоко подбрасывая ноги, с каменными лицами сыновья Пиренейского полуострова кружились в бешеной пляске, размахивая сверкающими кинжалами. Вириат, препозит когорты, выхватил у центуриона-преторианца меч и бросился в центр хоровода. Легаты и трибуны взревели от восторга.
   – Ave!!! Ave!!! Ave!!!
   Кастаньеты и «черепашки» участили рокот. Фигуры танцующих превратились в крутящиеся волчки. Ноги, глаза, кинжалы. Ноги, глаза, кинжалы.
   – Оле!
   – Оле!
   – Оле!
   Гвардейцы затаили дыхание. Лузитаны плотным кольцом окружили начальника. Сверкающие лезвия неумолимо приближались. Теснее. Ближе. Еще ближе.
   – Оле!
   Вириат высоко подпрыгнул. Клинки со звоном скрестились прямо под подошвами красных сандалий. Поднятый лузитанами Вириат взмыл над головами присутствующих. Разом смолкла музыка.
   – Ave, imperator!!!
   Принцепс сошел с возвышения, горстью зачерпнул украшения и осыпал ими танцоров. Лузитаны кланялись и возвращались к столу. Император потребовал чашу.
   – За доблестные испанские и лузитанские вексиллатионы! За IX Лузитанскую когорту, добывшую ключ к воротам Красной Башни! Ио!
   – Ио! Ио! Ио!
   – За Божественного принцепса Нерву Траяна Августа Дакийского!
   – Ave!!! Ave!!!
   Легаты осушали кубки. Дожили. Пируют во дворце Децебала.
   – Светоний! Вергилия! – раскрасневшийся Лаберий Максим требовательно заглядывал в лицо друга Адриана. Транквилл оценил значимость момента. Залу заполнили бессмертные слова «Энеиды».
 
После, шкурой седой волчицы-кормилицы гордый,
Ромул род свой создаст, и Марсовы прочные стены
Он возведет, и своим наречет он именем римлян.
Я же могуществу их не кладу ни предела, ни срока,
Дам им вечную власть. И упорная даже Юнона,
Страх пред которой гнетет и море, и землю, и небо,
Помыслы все обратит им на благо, со мною лелея
Римлян, мира владык, облаченное тогою племя[195].
 
   Владыки мира слушали чтеца, наморщив лбы с прямо подрезанными волосами.
   «Я же могуществу их не кладу ни предела, ни срока». Как сказано! Вот был варвар. Кичился силой и богатством. Где он теперь? Его нет. А во дворце празднуют римляне.
   Давно сел на место Светоний, и военачальники молчали, все еще находясь под впечатлением строк поэмы. Это мы – римляне! Потомки Ромула.
   Авидий Нигрин поднял тяжелую дакийскую чашу из серебра. Приношение костобоков в храм Замолксиса.
   – За погибших боевых друзей! За солдат, не уронивших чести римлянина! За Гая Кассия Лонгина и Клодиана! За легионеров и центурионов! За победу!
   Даки выпили вместе с покровителями. Дакиск, изрядно захмелевший, заедал вино жирной дунайской осетриной. Как и все приречные альбокензии, старейшина любил рыбу. Сензины и кепакизы больше налегали на жареное мясо косуль и птицы. Регебал пил необычайно много. Он был в каком-то нехорошем состоянии. Злой, агрессивный. Вожди, сидящие рядом, чувствовали это и старались не задевать сальдензия. Громко разговаривали между собой. Хохотали. Гривны и медальоны ампельской чеканки украшали их груди и шеи. Собственные и выбранные в куче императора. «Они предпочли получать подарки из рук Траяна. А ведь Децебал был неизмеримо щедрее и ближе всем им! Хотя бы потому, что он дак! А я? Разве я сам ненавидел Дадесида меньше, чем они? И все-таки они противны мне. Сасиг!!! Ты сказал правду! Мы все – предатели». Регебал разглядывал римлян, и волна презрения захлестывала грудь. «Победители мира! Сколько бы они топтались под стенами Сармизагетузы и дохли на дорогах Дакии, если бы не Дакиск, Корат, я или Сасиг? Я бил вас под Тапэ и Адамклисси». Кулаки Регебала хищно сжались. Он на миг почувствовал рукоять верной фалькаты и податливую плоть воинов в гребнистых шлемах. «Все кончено. Ничего нет. Нет Дакии, нет Децебала, не будет и Сармизагетузы. Будет провинция империи. И новый город – Колония Ульпия Траяна, как сказал в своем тосте костлявый Авидий Нигрин. Дакиск со своим чавканьем вызывал жгучую неприязнь. Уже успел сменить имя. Марк Ульпий Дакиск. Болван».
   Сальдензий на миг представил себе преданного владыку. Где он сейчас? Знает ли, что Регебал сидит во дворце Дадесидов и пьет за одним столом с римлянами? И сам Траян провозглашает союзникам-дакам здравицы. Вряд ли. Наверняка собирает оставшихся верными старейшин и вождей. Готовится к войне. Долгой и упорной. О! Никто, как он, Регебал, не знает царя. Децебал не сложит оружия. Кто с ним? Сабитуй, Тарскана, Пиепор. Карпы и анарты. Их дом – все дакийские горы и леса карпов.
   Жующие римские рты бесили. Я покажу вам победу! Регебал рывком потянул к себе узорчатую скатерть. Посуда и кушанья полетели на пол. Альбокензии отшатнулись.
   Зрачки Нигрина сузились. Лузий Квиет и Адриан подозрительно уставились на варвара. Траян прервал беседу с Критоном, перевел взгляд в сторону Регебала.
   – Что не понравилось союзнику римского народа? – вкрадчиво спросил трибун претория.
   – Преждевременное торжество!
   – Что-о-о?!!
   – Да! – истерично закричал шурин Децебала. – Кто из вас видел золото дакийского царя?! Никто! Но ведь Децебал жив! И тайна его золота с ним. На долю Дадесидов можно купить все племена квадов и маркоманнов, роксоланов и сарматов, бастарнов и росомонов. Победа Не пройдет и года, и загорятся все ваши города и паги! Золото Децебала – это будущие мечи его воинов. Я не знаю, где тайник, но я знаю царя даков! Готовьтесь, римляне!
   Регебал упал на скамью и захохотал. Он видел замутненным взором, как сбегает выражение самодовольства с бритых морд полководцев Траяна. И чувствовал удовлетворение. Одно имя Децебала вызывало у них страх. Пусть хоть это послужит маленькой компенсацией его измены.
   Дакиск кивнул дакам. Вожди взялись с двух сторон и выволокли в раскрытую дверь стонущего и бормочущего товарища.
   – Великий император, не прими во гнев пьяную речь Регебала! – обратился к Траяну через переводчика Дакиск.
   – Он прав, – тихо ответил цезарь.
   Заиграли флейты, но что-то изменилось. Аркадийские и кампанские мелодии не веселили. Дворец враз показался чужим и неуютным. Римляне переглядывались и прикидывали. Владелец покинутого дома вовсе не собирался отказываться от своих прав на него. А сила и настойчивость хозяина были им хорошо известны.

КУШАНСКОЕ ЦАРСТВО, ГОД 106-й

   Слон болезненно тряс головой и стонал. Всякий раз, когда пальцы погонщика касались раны, серый гигант предостерегающе трогал хоботом плечо человека. Темный, почти черный индус успокоительно свистел и ласково поглаживал серую тушу друга. Слон взревел. Поводырь плеснул в порез чашу остуженного дубового отвара. Мутные капли сбегали по морщинистой, поросшей редкими волосами коже. Из горшочка на земле индус достал костяной лопаточкой мазь. Резко запахло горным гиндукушским мумие[196]. Наложив состав на порез, вожатый залепил рану чистым банановым листом. Боль постепенно стихала. Слон благодарно погладил хоботом хозяина и громко затрубил. В соседних загонах оглушающим хором отозвались другие слоны.
   Канишка на секунду прикрыл уши пальцами. Лицо кушанского царя исказила гримаса недовольства. Когда гомон стих, владыка посмотрел на индуса.
   – Ну!
   Голова в синем тюрбане склонилась едва ли не до самой земли.
   – Ничего особо опасного нет, государь. Нож пропорол кожу и немного рассек ткань. Прам будет жить и работать.
   – Что ж, потерять вожака – худшего нельзя и пожелать.
   Погонщик поднял с пола железный анкас[197] с рукоятью из черного дерева. Блеснул начищенный кончик крюка. Канишка еще раз оглядел поматывающего головой слона.
   – Кто мог ударить? Как ты думаешь, Маниш?
   – Не знаю. Но бил человек, незнакомый со слонами. Знаток обязательно кольнул бы в пах. Или рассек кожу между пальцами ног. Там рана скорее и незаметнее загноится.
   Двое служащих приволокли корзину, наполненную рублеными стеблями сахарного тростника. Прам шумно, визгливо вздохнул от удовольствия и, подцепив хоботом горсть истекающей сладким соком сечки, отправил в рот. Нижняя губа под мощными желтоватыми бивнями ритмично задвигалась. Вид у животного был до того добродушный, что неискушенный и не догадался бы, что перед ним один из самых грозных слонов-убийц среди двухсот хоботных бойцов армии кушанского царя.
   – Парфяне, – скорее сам себе, чем окружающим, повторил Канишка.
   Царь еще некоторое время бродил по стойлам, потом вышел. Двор был залит ярким светом. Туда-сюда сновали погонщики и члены башенных слоновых экипажей. Под высоченным навесом у самых ворот высились три боевых слона. Воины крепили на животных вооружение. Седой черный дравид затягивал ремни плетенной из бамбука заспинной корзины. Медные и бронзовые бляшки, которыми было расшито покрывало, позванивали от движения. Поводырь надел на бивни два заточенных острия метровой длины. Хоботный тесак исполинских размеров подали наверх, в башенку. Это оружие дается непосредственно перед битвой.