После всего случившегося Милон не удивился тому, что увечный заговорил. Эсбен рывком поднялся и выглянул в проход.
   – Кроме него, там никого не было?
   – Нет. Он был один. Я следил за ним все время, как он появился на этаже.
   Мукапор доброжелательно оглядел трясущегося в страхе молодчика, зашел за спину. Потом показал пальцем на навершие ножа и коснулся виска. Денци понял. Перевернул рукоятку и нанес короткий яростный удар. Тело Милона ничком ткнулось в ворох сена.
   – Готов, крыса!
   – Денци, возьми его и брось на лестнице между первой и второй площадкой. Пусть думают, что убился по пьянке. Не вздумай снимать с трупа кольцо. Эсбен, ты останешься в лупанаре до полудня завтрашнего дня. Нельзя вызывать подозрений городской стражи. А сейчас давайте разойдемся.
* * *
   На следующий день город смаковал ночное происшествие в притоне Орестиллы. Смерть работорговца связывали с чем угодно: местью рабов хозяину, платой покупателя за плохой товар. Кое-кто склонен был согласиться с версией роковой предопределенности.
   А один из постоянных ходоков в дом Приски сделал вывод:
   – Все из-за Хлои вышло! Помяните меня, не одного мужика отправит к теням бедовая девчонка!
   После этого авторитет работниц и хозяйки «Розовой пеламиды» поднялся на необычную высоту.

12

   Поравнявшись со складами, лемб резко затормозил всеми веслами, взбил пенистые буруны. Правый ряд загребал, разворачивая суденышко к позеленевшему от времени и сырости причалу.
   – Контубернал, мы, кажется, не туда направились.
   – Триерарх может не беспокоиться. Приказано доставить командира «Беллоны», не привлекая лишнего внимания.
   Центурион выпрыгнул на доски, подал руку Бебию Веру. Оба низко надвинули шлемы, запахнули военные плащи и двинулись по узенькой улочке.
   Через полчаса хорошей ходьбы подошли к дому командующего Мезийским флотом. У ворот прикованный за пояс к железному кольцу в стене сидел обросший раб. Завидев подошедших, цепной привратник вытянулся во весь рост и постучал бронзовым молотком по окованной бронзовыми листами двери. Та бесшумно распахнулась. Ступив за порог, капитан Вер невольно замедлил шаги. Вестибюль был полон вооруженных легионеров. По росту и уверенности, с которой они держались, моряк догадался, что это переодетые преторианцы[116]. Контубернал наварха вытянулся перед их центурионом.
   – По приказу Гая Аттия Непота триерарх патрульной эскадры Луций Бебий Вер прибыл для доклада.
   Судя по всему, адъютант знал о цели визита несколько больше, чем старался показать. Преторианский сотник протянул растопыренную ладонь.
   – Ваши мечи! Кинжалы! Еще какое-нибудь оружие есть с собой?
   Бесцеремонно обыскали. Вытащили даже фибулу[117], скреплявшую плащ. Пришлось оставить его на скамье в вестибюле. Центурион был немногословен.
   – Следовать за мной. Вопросов не задавать.
   В сопровождении офицера миновали атрий, перистиль и очутились перед резной дверью личного таблина наварха. Центурион указал вперед. «Входите!» Бебий Вер сразу увидел несколько человек, склонившихся над столом. На хорошо выделанном листе пергамента был сделан чертеж Понта[118] и Данувия от истоков до устья. Нанесены все мало-мальски значительные пункты обоих Панноний, Верхней и Нижней Мезии и Фракии.
   Крайний повернулся в сторону вновь прибывших. Близко посаженные глаза Аттия Непота уставились на командира эскадры.
   Человек, сидевший на дальнем конце стола, махнул рукой, позволяя приблизиться.
   – Легко служить с такими подчиненными. Бебий Вер не задержался ни одной лишней минуты.
   Триерарх занял место на стуле, поднял на говорившего глаза. Перед ним находился сам император Римской империи Цезарь Нерва Траян. Старый служака вскочил со своего места и глубоко поклонился.
   – Ave imperator!
   Траян милостиво кивнул в ответ.
   – Я вызвал тебя, Луций Вер, по следующему вопросу. Встречал ли ты во время обходов вверенных тебе берегов Понта корабли, чьими хозяевами были бы даки? Известны ли тебе имена пиратов, которые поддерживают отношения с Децебалом и оказывают ему услуги? Часто ли боспорские корабли с товарами ходят в дакийские земли и какие товары возят туда. Аттий Непот уверяет, что лучше тебя на это не ответит никто.
   Командир «Беллоны» откашлялся.
   – С позволения Величайшего принцепса я дам исчерпывающий ответ и покажу на карте.
   Аккуратно подрезанный ноготь пополз вдоль извилистой береговой линии.
   – Даки не имеют кораблей на Понте, Величайший принцепс. Хотя некоторые из пиефагов, кепакизов и других приморских гетов выходят на своих судах из Данувия в море, но они не представляют угрозы нашему мореплаванию, как тавры, зихи или гениохи. Если бы Децебал и захотел построить флот, он не нашел бы для него удобных стоянок. Берега Ахшена, как называют скифы Понт, от Каллатиса до Тиры низкие и песчаные. На тридцать миль к северу и югу от устья Данувия море изобилует отмелями и банками. Греки еще с древности заняли самые пригодные места и построили города. Чтобы стать с флотом на Понте, Децебал должен сначала отвоевать Томы, Каллатие, Тиру и Ольвию. Но такой шаг означает войну с Империей. На него Децебал не пойдет. Во всяком случае сейчас.
   Спокойная, аргументированная речь капитана производила благоприятное впечатление на Траяна. Он внимательно слушал и в знак одобрения кивал головой. Аттий Непот же оставался равнодушным. Наварх был уверен в помощнике.
   – Но когда варвары нуждаются в кораблях, – продолжал триерарх, – они обращаются за помощью к царям Боспора. Греки торгуют с даками и перевозят им грузы за плату. Не хочу тревожить императора понапрасну, но до меня доходили смутные слухи, что на верфях Херсонеса и Фасиса по заказам подставных лиц строится несколько либурнских кораблей и гемиолий[119]. Но сказать, что мероприятие финансирует дакийский царь, с уверенностью я не могу. Пираты из всех классов ценят в основном пароны и миапароны[120]. У них есть деньги, но вряд ли главари латрункулов тратили бы золото на строительство больших военных судов.
   Наварх Мезийского флота перебил подчиненного и успокоительно добавил:
   – Пусть бы даже Децебал и выстроил несколько боевых кораблей. Что из этого? Мы держим на Понте, в Новиодуне и здесь, в Диногенции, три полных эскадры в сорок либурнов, не считая гемиолий и лембов. Первый же выход флота даков в море станет последним.
   Поднялся молодой трибун, сидевший справа от правителя Империи. Бебий Вер не мог знать Адриана, до воцарения Траяна бывшего безвестным офицером верхнегерманских легионов.
   – Полагаю, что светлейший Непот в этом случае не прав. Позволю напомнить собравшимся, что царь Понта Митридат VI Евпатор пользовался в борьбе с Римом пиратскими кораблями, которые суть составляли его флот. Как только суда Децебала начнут бороздить воды, к ним примкнут шайки латрункулов с западного и восточного побережья.
   Луций Вер с нескрываемым восхищением окинул взглядом Адриана. Трибун не был похож на тех петушков-латиклавов[121], что прибывают из Рима на службу в легионы лишь для того, чтобы положить начало своей служебной карьере. Грубый капитан-практик сумел по достоинству оценить и знание истории мореплавания, и трезвую оценку положения вещей. Он горячо поддержал симпатичного военного.
   – Императорский трибун безусловно прав, Величайший принцепс. Варвары всегда варвары. И они гораздо легче столкуются между собой, чем даже мы – римляне. В пиратских шайках много всякого сброда. В том числе даков и гетов. Они отличные моряки и воины. Мало кто из них пожелает остаться в стороне, когда царь даков объявит прощение грехов и призовет соплеменников на службу.
   Наступила тишина. Из-за двери доносились приглушенные голоса преторианцев и лязг их оружия. Присутствующие ждали решения Цезаря. Траян довольно долго молчал, обдумывая услышанное. Поднялся. Прошел из угла в угол. Вернулся к столу.
   – Я не моряк и не знаком с морским делом. Но как император Рима заявляю следующее: мы не можем допустить появления на Понте чьих-либо кораблей, кроме римских. Приказываю вам обеспечить безопасность морских путей от латрункулов! Пресекать любые попытки Децебала проникнуть на море! Тщательно осматривать все мало-мальски значительные суда в поисках запрещенных для перевозок грузов и людей. Уклоняющихся от досмотра или сопротивляющихся топить и захватывать. Команда и груз корабля принадлежат добывшему их экипажу. Особенное внимание уделять грузовым кораблям, следующим в порты Восточного Понта: Трапезунт, Фасис и Диоскуриаду. Сведения о происшествиях присылать лично мне или префекту претория!
* * *
   Ветер крепчал. На «Беллоне» взвился на мачту сигнальный флажок «Увеличить ход». Проворные либурны, на ходу распуская белые крылья парусов, как стая лебедей выстроились из кильватерной колонны в компактный клин. Одесс[122] остался далеко позади.
   Адриан стоял на боевой башне, упираясь рукой в поперечный брус баллисты. Отсюда хорошо был виден весь строй эскадры. Бебий Вер сиплым командным голосом отдавал приказы. Брызги соленой пены из-под носа корабля оседали на плечах триерарха. Матросы с красными напряженными лицами крепили снасти. Нивионий – боцман из паннонских корнакатов дублировал команды капитана в кормовой части судна. Скоро должны были показаться белые стены Византии. Патрульная морская эскадра Мезийского флота совершала обычное крейсерское плавание вдоль побережья. На борту флагмана находился доверенный римского императора Публий Элий Адриан. Путь молодого легата лежал в провинцию Ахайя. Так победители римляне называли Грецию.
   Самого Траяна не было ни на корабле, ни даже в Мезии. Приведя в порядок дела рейнского и дунайского лимесов, проверив состояние флота, принцепс поручил дальнейшее ведение их Марку Лаберию Максиму и Авлу Корнелию Пальме и спешно направился в Рим. Столица, не видевшая правителя со дня вступления на престол, нуждалась в присутствии цезаря. Адриан на миг представил себе, как Траян мчится в город на Тибре, сменяя по дороге уставших лошадей. Дела необъятной средиземноморской державы ждали своего решения. Впереди была война с Дакией. Колесо истории готовилось сделать еще один оборот.

ЦВЕТЫ МЭЙХУА

(Парфянское царство. Восточная граница. 98 год н. э.)
   Бронзовая жаровня в виде свернувшегося огнедышащего чудовища Цзюина волнами испускала тепло. Сквозь «зубы» решетки малиново отсвечивали пылающие угли. Бань Чао, подвернув под себя ноги, склонился за низеньким лакированным столиком. На войлочных таримских кошмах лежала распоротая курьерская сумка с вышитым цветным шелком журавлем. Пестрым ворохом высились на полированной столешнице исписанные каллиграфическими иероглифами матерчатые листы указаний Двора. Приказ императора с оттиснутой на нем синей печатью Сына Неба[123] занимал весь правый угол столика. Рескрипты военного и финансового ведомств не особенно интересовали наместника. Успеется. Черные узкие глаза командующего с неослабевающим вниманием бегали сверху вниз по строчкам «Ди бао». Друзья из окружения Чжан-ди никогда не забывали вложить в почту несколько свежих номеров официальной газеты.
   Новостей было много, но все какие-то незначительные. Пятая старшая наложница родила девочку. Маленькую принцессу купали в нефритовой колыбели, в росе утренних роз. Объединенные силы начальников северо-восточных округов разбили летучий отряд варваров-сяньби. «Сяньби. Интересно! Не успели покончить с сюнну, как им на смену появились уже сяньби. Что это? Жалкие остатки варваров Севера или новая волна кочевников, с которыми придется иметь дело не одному императору Китая. Так или иначе, хорошо, что их разбили».
   Губернатор провинции Миньюэ[124] высочайшим указом назначен Гао Ли Вэнь. Прежний наместник вызван ко Двору. Причина не указана. «Впрочем, и без того понятно, что старая лиса Чжан Фу проворовался и погряз во взятках до такой степени, что владетели Миньюэ не пожалели тысяч связок монет и рулонов шелка для усиления партии его противников в Лояне». Цена доу проса в округе столицы поднялась до двух серебряных лянов. Объявлены государственные экзамены на соискание чиновничьего звания «цзюй жэнь». Срок сдачи будет объявлен месяц спустя после утверждения списка кандидатов. Бань Чао придержал пальцем сообщение. Вспомнил, как двадцать лет назад держал столичный экзамен на степень «цзинь-ши». Сказать, что было чрезвычайно трудно, значит ничего не сказать. И все-таки он вошел в десятку лучших. Был представлен Несравненному Минди. Отцу нынешнего императора Чжан-ди. Где они теперь, его товарищи? Судьба разбросала всех десятерых цзинь-ши по разным углам Поднебесной. А-а, вот наконец и о нем! «...Армия доблестного наместника земель Северо-Западного края Бань Чао завершила переход через границы Ферганы и, расположившись на рубежах Бактрии, готовится вступить в переговоры с владетелями Парфянского царства».
   Остальное – указы о поимке беглых рабов и сообщения о борьбе с антиправительственными шайками в Шэньси – читать не стоило. Цзинь-ши небрежно бросил газету. Устало провел рукой по волосам, собранным на затылке в тугой узел, тщательно перевязанным шелковым шнуром и заколотым невидимыми серебряными шпильками. На движение тихим мелодичным звоном отозвался искусно вырезанный нефритовый шарик.
   «Готовится вступить в переговоры!» Н-да... Это они хорошо сформулировали там, в Лояне. Так они писали и четыре года назад, когда ему предстояла решительная битва с ваном Бактрии Канишкой. Теперь перед ним новая армия. Самого вана Парфии при войсках нет, но его подчиненные собрали из своих отрядов внушительный тридцатитысячный корпус. Если завтра ханьское войско потерпит поражение, то все усилия двадцати пяти лет пойдут прахом. Не останется никакой надежды установить дипломатические контакты с Да-Цинь – Римом. Нет! О поражении не может быть и речи. Небо предполагает своей волей то, что ему угодно, но простой человеческий долг нужно выполнять до конца, не щадя сил. Так учит Конфуций».
   Бань Чао щелкнул пальцем по тоненькой листовидной пластинке белого нефрита. Послышался чистый высокий звук. Полы сине-желтого шатра, раскрашенного красными Драконами Счастья, заколыхались. Ординарец склонился в низком поклоне.
   – Позови Гань Иня и распорядись, чтобы нам принесли поесть. Заодно посмотри, чем занят Тао Шэн.
   Адъютант громко зашипел в знак почтения и, пятясь, удалился. Главнокомандующий достал из-за пазухи свиток, который везде носил с собой, и развернул. Это была любимая часть «Шицзина» – сборника народных песен, та, где собраны военные стихи. Прочел начальные строки и, прикрыв глаза, досказал остальное по памяти.
 
На службе царю я усерден, солдат,
Я просо не сеял, забросил свой сад.
Мои старики без опоры... Мой взгляд
К далекой лазури небес устремлен;
Когда ж мы вернемся назад?
Я просо посеять не мог в этот год.
Отец мой и мать моя – голод их ждет!
Когда, о далекое небо, скажи,
Конец этой службе придет?
 
   Еле слышно заскрипел песок под ногами человека. Драконы на занавесях заизвивались чешуйчатыми телами. Небольшая плечистая фигура Гань Иня заслонила свет масляного светильника. Офицер почтительно сложил ладони перед грудью и помахал ими в воздухе. Вслед за ним проскользнули еще две тени. Повар и ординарец с серебряными подносами в руках приблизились и расставили кушанья на принесенной чистой циновке. Так же бесшумно отошли к выходу. Бань Чао поднял тяжелые веки, уставился на адъютанта. Солдат весь подобрался.
   – Тао Шэн в нескольких метрах от палатки занимается упражнениями у-шу и крошит пальцами камешки.
   – Хорошо... можешь идти.
   Генерал нетерпеливо пригласил помощника садиться. Отодвинул столик в сторону и, повернувшись к циновке, устроился поудобнее.
   – Прошу уважаемого Гань Иня разделить мою скромную трапезу. Уверен, что вы в делах и заботах по лагерю еще не успели поесть.
   – Цзинь-ши, как всегда, абсолютно прав. С удовольствием составлю вам компанию.
   – В таком случае возьмите на себя роль хозяина. Мне это будет крайне приятно.
   Помощник не заставил себя долго упрашивать. Сдернул с разносов тонкие белые салфетки, налил в маленькие яшмовые чашечки вина и в другие фарфоровые, побольше размером, ароматный зеленый чай.
   – Десять тысяч лет жизни императору Чжан Ди!
   Верноподданные осушили пиалы.
   – Великолепный напиток, не правда ли?
   – О да! Мне всегда казалось, что фрукты и виноград на землях Ферганы вдвое слаще, чем даже на юге Китая.
   – Позвольте предложить вам эти цзяоцзы[125]. Повар, что и говорить, жуликоват, как и все люди его профессии, но в умении готовить ему не откажешь. Такой суп из верблюжьего копыта, который он делает, не всегда подадут и при дворе Сына Неба. Налейте мне еще чаю.
   Гань Инь медленно, будто прислушиваясь к чему-то, разжевывал паровые пельмени и глотал, стараясь подольше продлить наслаждение.
   – Командующий может не продолжать. Я до сих пор помню ту «битву дракона с тигром»[126] и лапшу, какой вы угостили меня накануне сражения с ваном Кушанского царства.
   Когда с едой было покончено, командиры оставили на освобожденном от бумаг столе только чашки с чаем и завели беседу о делах.
   – Внимательно ли вы ознакомились с состоянием армии на завтрашний день, почтенный Гань Инь?
   – Все, что зависело от меня, я сделал. Остальное удел Неба. Солдаты вычистили лошадей и оружие. Накормлены и напоены. Уйгурские тысячи отведены в резерв. Отряды таримских князей перемещены в первую линию. Относительно тысячи ханьских стрелков вы еще не отдали распоряжение.
   – Блестяще. По донесениям наших разведчиков почти четыре пятых корпуса парфян состоит из конницы. Пехота малочисленна и представляет ценность скорее как единица прикрытия и охраны. Вряд ли структура войск парфян сильно отличается от разбитой нами кушанской армии Канишки. Завтрашнее сражение выиграет тот, кто позднее введет в бой тяжелую кавалерию.
   – Нужно ли понимать цзинь-ши так, что наш китайский стрелковый отряд вообще не примет участия в битве?
   – Наоборот. Ханьская пехота должна сыграть роль приманки для противника и обеспечить весь последующий успех. Перед рассветом между двумя и тремя часами дня, но никак не раньше, раздайте арбалетчикам стрелы Огнедышащего Дракона.
   – Я все понял, дорогой генерал. Отвод уйгурских всадников во вторую линию уже не вызывает моего недоумения.
   – Ну вот и прекрасно. А сейчас, уважаемый Гань Инь, я просил бы вас об одной безделице.
   Гань Инь, догадываясь, о чем пойдет речь, польщенно улыбнулся. Бань Чао протянул офицеру и земляку маленький изящный цинь.
   – Памятуя изречение великого Сыма Цяня «Слова могут обманывать, люди могут притворяться. Только музыка не способна лгать», я прошу вас блеснуть искусством игры. Спойте что-нибудь свое, шаньдунское.
   Гань Инь закатил полы синего шелкового халата. Попробовал пальцами струны, подкрутил колку, настраивая инструмент, и, аккомпанируя себе, запел высоким голосом.
 
На службе у князя супруг далеко...
Не день и не месяц проводит подряд!
Когда же домой возвратится солдат?
На службе у князя супруг далеко,
Пусть голод и жажда его пощадят!
 
   Китайские солдаты из охраны командующего, расположившиеся возле походных костров, снимали шляпы и вслушивались в знакомые строфы песни. Пылающие будылья верблюжьей колючки озаряли их продубленные ветрами коричневые лица. Где-то за десять тысяч ли от этой песчаной пустыни и усыпанного звездами неба высятся крутые, покрытые хвойными лесами горы, течет полноводная бурная Янцзы-цзян. И в маленьких садах, где в прудах ковыряют ил сонные карпы, розовой кипенью цветут ветви прекрасной мэйхуа[127]. Это там, в Китае. А здесь только красноватый песок, верный халат из ячьей шерсти и воля Синего Неба на их жизнь и смерть в завтрашнем сражении.
* * *
   Из-под низко надвинутого козырька шлема Бань Чао внимательно разглядывал боевые порядки парфян. Он сразу выделил тускло мерцающую тучу катафрактиев – тяжелой панцирной кавалерии на правом фланге. В первых рядах лохматились овечьи шапки да-юэчжи – массагетов. Немногочисленная, намного меньше, чем предполагал китайский полководец, парфянская пехота грудилась вокруг знамени командующего объединенными силами Арейи и Гиркании. В мозгу генерала моментально сложился план предстоящей битвы.
   – Тао Шэн!
   – Цзинь-ши может приказывать!
   Личный телохранитель Бань Чао худощавый жилистый Тао Шэн неотлучно находился при нем последние семнадцать лет. Обученный горными отшельниками верховьев Янцзы искусству кун-фу, он днем и ночью не смыкал глаз, оберегая своего повелителя. Руки отшельника обладали дьявольской силой. Тао Шэн мог кулаком раздробить камень величиной с две человеческих головы. В бою он с величайшим мастерством действовал одновременно двумя ханьданскими мечами, рукоятки которых постоянно торчали за его плечами.
   – Гань Иня, Цао Ли Дэ и Сюань Чжи ко мне!
   Офицеры птицей взлетели на холм.
   – Слушать приказ! Сразу вслед за атакой таримских конников Сюань Чжи с пехотой двигается в полуобход правого фланга неприятеля. Вас, Цао Ли Дэ, я прошу поставить арбалетчиков за копейщиками Сюань Чжи и поддержать марш стрелами Огнедышащего Дракона Ваша задача – смешать атаку тяжелой кавалерии парфян. Остальное довершат уйгуры. Правый фланг, уважаемый Гань Инь, остается за вами.
   – Десять тысяч лет Сыну Неба! – ответили командиры.
   По знаку Бань Чао таримская конница по касательной понеслась на центр и левый фланг парфян. От летящих стрел зарябило в глазах. Заржали и забились раненые лошади. Дата и массагеты с парфянской стороны стреляли из луков с не меньшей ловкостью и сноровкой. Описав полный круг, конные тысячи ринулись в новый бросок, на ходу наполняя колчаны из тороков верблюдов, стоявших позади войска.
   Китайская пехота, в длинных халатах, мелькокольчатых кольчугах, с квадратными щитами и кривыми мечами в руках, выстроилась в четыре плотные шеренги. К ней примкнули пешие стрелки с дальнобойными арбалетами. Каждого арбалетчика сопровождал помощник с дымящимся трутом и просмоленной лучиной. Наместник медлил посылать часть вперед. Казалось, он чего-то ждал.
   – Смотрите, дракон! – вдруг ахнул кто-то удивленно в рядах.
   Солдаты и командующий задрали головы к небу. На высоте примерно сорока метров парил красный длиннохвостый дракон. Кто запустил летучего змея? Как он оказался в вышине? Воины не успели дать ответа на эти вопросы. Бань Чао указал на матерчатое чудовище соплеменникам.
   – Ханьцы! Дракон в небе предвещает победу! Вперед, сыны Поднебесной! Над вами красный Дракон!
   С ног до макушки закованный в железо, Сюань Чжи повторил команду:
   – Вперед!
   Вздымая густую красноватую пыль, китайские латники двинулись навстречу врагу.
   Парфянские полководцы молниеносно отреагировали на попытку обхода их ударной группировки. Ими овладело желание не упустить подвернувшийся случай. Ударом бронированной лавы растоптать слабый фланг китайцев и на плечах деморализованного противника ворваться в центр и тыл. Раздалась дробь барабанов, прикрепленных к седлам катафрактиев, и по команде сотников парфянские конники поскакали на замедлившие шаг ряды ханьской пехоты.
   Заранее зная, что произойдет в следующий момент, Бань Чао взмахом руки тронул с места резервные уйгурские тысячи. Панцирные уйгуры начали крадучись спускаться с холма на равнину.
   – Первый ряд, на колено! Сомкнуть щиты! Второй, третий ряды, уплотнить строй! – командовал Сюань Чжи.
   Сзади живой стены арбалетчики Цао Ли Дэ расположились в три линии, в шахматном порядке. Стрелки извлекли из колчанов длинные стрелы с двумя параллельными бамбуковыми трубками у оперения. Короткие хлопковые фитили торчали из набитых порохом и заткнутых промасленной шелковой ватой деревянных коленцев. Это и было Оружие Огнедышащего Дракона. Топот конницы становился все ближе. Передние парфяне угрожающе наклонили тяжелые четырехметровые копья-контосы. Цао Ли Дэ поднял изогнутый меч.
   – Зажигай! Залп!
   Подручные арбалетчиков разом поднесли пылающие лучины к фитилям. Сотни стрел, оставляя за собой дымные хвосты, взвились в небо. На середине полета яркое сверкающее зарево охватывало древко. Получившее дополнительный импульс оружие с утроенной пробивной силой устремлялось вперед. Пораженные парфяне, не помня себя от ужаса, разворачивали коней. В это скопище Цао Ли Дэ приказал дать еще три залпа. Машина боя была запущена, и остановить ее не смогли бы даже боги. Успевшая развернуться уйгурская конница кинулась преследовать удирающего неприятеля. Следом неспешно зашагала отлично поработавшая пехота. Страшные в наступлении, но беззащитные в бегстве катафрактии парфян валились под копыта уйгурских лошадей, десятками падали под ударами булав и кривых мечей.