- Эй, табунщик Бабек, где ты, выходи-ка наружу!
   Бабек шагнул на голос. Он доносился из лаза, через который они спустились сюда. Там было светло и все видно. Сахль стоял подбоченившись. Он держал лестницу. Стоя рядом с Афишном, он скалил зубы.
   - Выходи!
   Бабек, подняв голову, крикнул снизу:
   - Подлец! За сколько ты продал меня? Я бы дал тебе побольше, чем халиф.
   Сахль, красуясь, прикрикнул:
   - Не болтай! Табунщику падишахом не стать!
   У горловины колодца стояло несколько противников в задубевших бурках, с саблями в руках. Они выжидали, когда Бабек выйдет на освещенное место. Бабек, сделав несколько шагов, молниеносно вскинул лук над собой. Свистнула стрела. Раздался вопль
   Сахля.
   - О, мой глаз!
   Замок сотрясся от его истошного вопля. Меткая стрела Бабека пронзила правый глаз бесславному Сахлю и вошла ему в мозг. Сахль испускал дух. Бабек крикнул со дна колодца:
   -- Предатель! Жаль, что я тебя не распознал. Твою подлость осудят армяне. Если бы Васак был жив, он отомстил бы тебе за измену!
   ХLIV
   КАЗНЬ БАБЕКА
   В сердцах справедливых людей есть
   только один памятник, его нельзя сравни
   вать ни с какой наградой, как бы высока
   ни была она; его удостаиваются только те,
   что пали за родину и свободу
   Солнце стояло в созвездии Водолея. Дороги, ведущие в Самиру, были засыпаны снегом. Необузданные ветры мчались наугад. Словно бы и природа оплакивала пленение Бабека. Неожиданно ударили крепкие морозы, караванные пути покрыл гололед. Караванщики жгли костры, спасаясь от холода. Охотники, вышедшие было поискать удачи на берегах Тигра, вынуждены были даже свои колчаны и луки бросать в огонь: "Черт с ней, с охотой, если кости свои согреем - не помрем. Будем добывать дичину для халифа Мотасима, а сами замерзнем тут, на стуже!"
   Караван-сараи находились на значительном расстоянии один от другого, без запасов топлива пускаться в путь было опасно. В такую пору всадники Афшина, захватив с собой в дорогу все необходимое, везли Бабека в Самиру.
   Халифское войско по приказу Мотасима устроило празднество. Пешие и конные с черными знаменами в руках выстроились от дворца до Хулванского перевала. Весь город вышел, чтобы поглядеть на Бабека. Хатибы с высоких минаретов возглашали благопожелание халифу.
   - О аллах единый, сделай жизнь повелителя правоверных долгой, а трон его вечным. Когда халиф Мотасим велит казнить Бабека, раздели с ним гнев его!
   Таких торжеств Самира еще не видывала. На улицах и площадях шевельнуться нельзя было из-за множества людей, сбившихся в тесные толпы. Некоторые из жителей, чтобы скорее увидеть Бабека, выехали на несколько агачей за город, к мосту Хазага. "Посмотрим, как выглядит он, проклятый!"
   Всадники, проведя Бабека и Абдуллу перед Меджлиси-шурта-ной, доставили их сначала во дворец Афшина в квартале Матира. Горожане обступили дворец. Толпа росла. Купцы, ремесленники и священнослужители раздавали милостыню нищим и убогим. Наемники, обладающие звучными голосами, распевали оды в честь халифа.
   Благодарение аллаху,
   о, светоч мира, Мотасим!
   Мы славим блеск твоей победы,
   да будет он неугасим!
   И торжеству, и ликованью,
   придав невиданный размах,
   Тебя, могучий победитель,
   благославляет сам аллах.
   Твоя великая победа
   вершина беспрерывных сеч,
   Блестящий, словно меч заветный,
   священный меч, небесный меч.
   И стар, и млад вывалили на улицы и площади. Каждый, кто способен был двигаться, спешил поглазеть на Бабека. Был в толпе и слепой дервиш, когда-то освобожденный Бабеком. Он стоял у дворцовых ворот с кешкюлем на руке, опираясь на остроконечный посох.
   Сильный ветер раздел слепого дервиша. Бог знает, где были сейчас его старая островерхая шапка, обшитая мохнатой коричневой шкурой, и поношенная ряса. Ветер беспорядочно растрепал и спутал его длинные волосы и бороду. Лицо этого несчастного, иссеченное глубокими морщинами, было скорбно. Постукивая оземь посохом, заменявшим ему глаза, он, забыв, что может окоченеть на морозе, пел:
   О смерть! Ты надежды повергла во прах,
   Мы рады уже находиться в слезах,
   Ты ужасом нас подавила давно,
   Опомниться весело нам не дано.
   Вокруг дервиша собрались женщины в черных чадрах, потерявшие в войне с хуррамитами мужей, сыновей и братьев. Не вникая в смысл выкрикиваемых им слов, они плакали навзрыд. А дервиш мысленно желал счастья Бабеку.
   - О боже, всемогущий и всемилостивейший, зарони в сердце халифа Мотасима милосердие и снисхождение. Бабек - сердобольный человек. Однажды в Багдаде он мне подал целый дирхем. В Хаштадсаре я заслужил смерть, но он не умертвил меня. Сказал: "Ступай! Слепой птице гнездо вьет сам бог". А сегодня, кажется, четвертый день месяца сафар150. И в месяце этом проливать кровь - грешно.
   Вокруг Джума мечети и Райского сада собралось неисчислимое множество детей. Голодные, они жались к стенам. Отъевшиеся купцы кидали им мелкие монеты, чтобы они громко читали стихи, порочащие Бабека. И дети, еще ничего не смыслящие в делах этого мира, делали то, чего требовали от них взрослые.
   Близилось время полуденного намаза. Сейчас Бабека должны были перевезти из дворца Афшина во дворец халифа Мотасима. Вдруг возле дворца поднялся шум.
   - Бабека ведут!
   - Вон он!
   - Подвинься, дай нам тоже глянуть!
   Завопили сбитые в давке. Толпа сдвигалась все тесней, ряды колыхались, как волны. Все приподнимались на носки, вытягивали шеи. Два купца толкали один другого.
   - Ради бога, наклони голову, я тоже посмотрю!
   - Я увидел, а ты обойдешься и так.
   - Вон, во-оон! Вижу, вижу. Ишь, сколько на нем цепей! И руки-ноги в кандалах.
   - Если бы Афшин не заковал этого баззского дьявола, тот много бы чего натворил.
   - О боже мой, он прямо на семиглавого дива похож!
   - Где он, где? Дайте гляну! Жаль, стражники его внутрь ввели. Не дали разглядеть как следует.
   - Ничего, наглядимся, когда повесят.
   - Так сначала же голову отрубят, а я хотел лицо его увидеть. А брата его, Абдуллу, я и не заметил.
   - Абдуллу бросили в подземелье афшинского дворца. Говорят, его оттуда в Багдад повезут. Халиф повелел, чтобы для устрашения правитель Багдада Исхак ибн Ибрагим казнил Абдуллу, а тело его повесил на мосту Рас-аль-Чиср. И тело его будет висеть там, пока не сгниет и не рассыплется.
   - Вот бы и на него глянуть!..
   - Будем здоровы, выпадет дорога в Багдад, там и наглядимся на него.
   - А что сделают с этим кяфиром Бабеком?
   - Говорят, будет казнен в Самире, а тело повешено на окраине города. И его тело там останется, пока не высохнет и не раскрошится. Говорят, всех пойманных хуррамитов убьют и поволокут туда же. Все вместе покачаются на ветру. Говорят, в Табаристане есть еще Мазьяр, его тоже поймают и повесят с Бабеком рядышком.
   - Наверно, окраину города затем и выбрали, что там проходят караваны кяфиров, пусть любуются.
   - Да, ты угадал!
   Дервиши до небес превозносили Афшина, который обманом завлек Бабека в западню.
   Афшин себя в пламя
   Решился облечь,
   И разум блистал его
   Так же, как меч.
   Светильник халифа
   Бабек отвергал,
   Афшин же упрямо
   Его воздвигал.
   Твердыню Бабека
   Разрушил Афшин:
   Там звери ютятся
   Теперь меж руин.
   Там птицы пугались
   В недавние дни,
   И перья роняли
   Со страха они.
   Распался бесследно
   Бабеков оплот,
   Светильник халифа
   Сияет с высот.
   Бабек находился уже во дворце халифа. Стражники разгоняли толпу, обступившую дворец. Многолюдность толпы смущала их "Вдруг здесь окажутся люди Бабека?!" Стражники орали на всех, кто пытался протиснуться вперед, и хлестали их длинными бичами.
   - Назад!
   - Осади!
   - Что, рогов у верблюда не видели, что ли?
   Халиф Мотасим величественно восседал на своем золотом троне. По привычке, закинув ногу на ногу, поигрывал зеленым платком - платком пощады. Рыжеватое лицо халифа расплылось в ухмылке, радости его не было границ. Синие глаза под редкими бровями от радости переливались, как ртуть. Поглаживая жидкую бороду, халиф время от времени бросал взгляды вокруг себя. Справа и слева от него расселись "золотые" и "серебряные" люди: визири, векилы, сановники, полководцы. Афшин с опаской смотрел на Мотасима. Скуластое лицо его, похожее на гриб, посерело от страха. Ему вдруг подумалось, что Бабек может раскрыть то, о чем они говорили между собой в тайной беседе, наедине. Он раскаивался, что доставил Бабека в Самиру живым.
   Не по себе было и эмиру Багдада - Исхаку ибн Ибрагиму, и правителю Хорасана - Абдулле. Не по душе им были и полководческий венец на голове Афшина, украшенный красными яхонтами и зелеными изумрудами, и драгоценное его ожерелье, и пояс в разноцветных камнях. "Ишь, какие дорогие дары получил Афшин от халифа Мотасима! Может, в будущем подарит ему и наши земли. О, если бы слухи подтвердились и Бабек выложил все, как есть. Тогда халиф Мотасим узнал бы, что за птица этот Афшин и что он заслуживает четвертования".
   Шейх Исмаил и философ аль-Кинди, сидящие слева от халифа Мотасима, о чем-то шепотом спорили. Философ, как обычно, защищал зындыгов, расхваливал мотазилитов и косвенно оправдывал борьбу Бабека. Вспомнил философ и неприятный разговор, состоявшийся между ним и Бабеком некогда в Хаштадсаре, и раскаивался. "Бабек никогда не приносил бедствий человечеству. Му-ганское вино слишком затуманило мне голову. Я сам не знал, что говорил". А шейх Исмаил, напротив, проклинал и зындыгов, и мотазилитов, и Бабека, называя его вором и разбойником.
   Философ аль-Кинди не мог сказать халифу Мотасиму о своем расположении к Бабеку. Это требовало безумной смелости. Если бы философ не побоялся и вступил с халифом в разговор о Бабеке, может быть, ему удалось уговорить его не казнить Бабека. Хоть халиф Мотасим и был коварен и тщеславен, однако мнение ученых ставил выше, чем высказывания священнослужителей.
   Халиф Мотасим, как и его отец Гарун, держал при себе черного кота. Его кот разлегся у ног двух свирепых негров, стоящих позади трона с обнаженными мечами и поигрывал хвостом, косо поглядывая на львов. Семь закованных в латы здоровенных черных рабов с серьгами-полумесяцами в волосатых ушах крепко держали на цепях приведенных к халифскому трону львов. Львы дергались и золотые попоны на них шуршали. Иногда львы скалили клыки на черного кота, который вел себя чересчур вольготно, и зубы их клацали. Черному же коту их кровожадность была известна. Аббасидские халифы немало кошек скормили львам.
   В особом помещении кузнецы расковали кандалы на Бабеке и заменили цепи. Это была мера предосторожности - на всякий случай.
   Через некоторое время Бабек должен был предстать перед халифом. У Афшина сердце чуть не лопалось. "Если Бабек только заикнется о тайной встрече, я тотчас же скажу: а для чего тогда я схватил этого кяфира? Халиф - хитрец, каких поискать, он и тогда найдется. Разве можно писать тайное на проточной воде? Где был мой ум?"
   За черной занавесью Бабека поджидал главный палач Масрур с дамасским мечом в руке. "Всевышний не оставил мою мечту неисполненной. Я мечтал собственноручно отсечь голову Бабеку Хуррамиту. Сейчас приведут его, вынесут приговор, и я, даже не охнув, отсеку голову Бабеку так же, как покойному главному визирю халифа Гаруна - Гаджи Джафару ибн Яхья. И любовнице Гаджи Джафара, сестре халифа Гаруна - Аббасе, тоже я голову отрубил. И двум ее сыновьям от Джафара - Гасану и Гусейну. Жаль, что не мне было суждено обезглавить халифа Амина. Его брат, халиф Мамун, обезглавить его велел Тахиру, отцу Абдуллы - нынешнего правителя Хорасана. Халиф Мамун подарил Тахиру целую страну. А у меня не такой большой размах. На родину мне хочется, терпенья нет. Мечтаю, чтобы после того, как отправлю Бабека на тот свет, халиф Мотасим отпустил меня на волю. Эх, если б вырваться из этих проклятых дворцов, не умер бы! Сколько я с Афшином в горелки играл. Мы с шейхом Исмаилом чудом спаслись. Пусть теперь придет этот Бабек Хуррамит, разгляжу поближе, что он за дьявол. Так рубану его по шее, что и сам не заметит, как дух испустит. Где же этот нечестивец? Когда приведут его?"
   Вдруг раздался звон цепей и кандалов. Бабек оставался Бабеком. Сановники, визири и векилы побледнели. Халиф Мотасим подобрался на троне. На сером лице его играли желваки. Нельзя было понять - от злобы или от радости.
   Все взгляды были устремлены на дверь. Звон цепей становился все громче. Дверь отворилась. Сначала вошло семь стражников с мечами и щитами в руках, в доспехах с головы до пят и с повязками на лицах. Вслед за ними в таком же вооружении и обличье семь безобразных черных рабов с серьгами в ушах ввели закованного в цепи Бабека. Устрашающе подействовал он на всех присутствующих и все поневоле встали. Даже халиф Мотасим выпрямился на троне. Губы шептали: "Бисмиллах, рахмани рахим. О боже, проклятье шейтану!" Бабек как ни в чем не бывало, грозно разглядывал обступивших его. "Ишь, собрались людоеды! Жаль, что не удалось мне перебить их всех".
   Бабек высоко держал голову и гордо стоял лицом к лицу с халифом. Бабек был приведен в воинском одеянии. От этого он выглядел внушительно и величаво. Руки его были скованы и потому обнаженный меч оставили у него на поясе. Ножны этого меча были брошены вместе с другими в огонь. Из трещины рассеченного шлема выбивались светлые волосы Бабека. Карие глаза его искрились так, словно вот-вот подожгут этот дворец.
   Рыжеватое лицо халифа Мотасима исказилось, он и сам бы испугался себя, если глянул сейчас в зеркало. Он не мог отвести своих синих глаз от Бабека. Старался не выдать наследственной спеси и злобности. И не мог. От злости у него подрагивали губы. Он исподволь поглядывал и на Афшина. Того эти подозрительные взгляды пугали. Он прикусил кончики своих длинных усов. Каждая жилка на лице его трепетала.
   Молчание... Никто не издал ни малейшего звука. Даже черный кот подтянулся. Все взгляды были устремлены на Бабека. Иногда львы натягивали золотые цепи, скалили клыки. Бабек и на львов не обращал внимания.
   Халифа Мотасима поразило молчание Бабека, его нежелание просить пощады. "Он - истинный воин. Закован в цепи и опять же держится, как полководец".
   Халиф Мотасим осторожно приблизился к Бабеку, кичливо оглядел его с головы до пят и резко спросил:
   - Почему, войдя, ты не произнес приветствия?
   Бабек небрежно бросил:
   - Я - гость незваный. Потому и вошел без приветствия.
   - Гм... Незваный? Если ты так везде соблюдаешь правила приличия, все обдумываешь и взвешиваешь, то почему же хотел завоевать мои законные земли, завладеть ими?
   - Я не преследовал захватнических целей. А вот ты - жадный захватчик. Бабек краем глаза глянул на философа аль-Кинди.-- Не только земли, но и самые лучшие в халифате умы, самые мудрые мысли присваиваешь.
   Эта дерзость не распалила халифа, наоборот - она понравилась ему. "Что бы сказать ему? Нужен сильный, умный ответ". Разговор шел на дворцовом уровне. Халиф Мотасим посмотрел на философа аль-Кинди, на шейха Исмаила. И по умоляющему выражению глаз философа понял, что тот не желает смерти Бабека. "Возвращаясь из Китая, я подарил Бабеку книгу. В ней содержались ценные высказывания о глупых и мудрых государях. Интересно, прочитал ли эту книгу Бабек?" Но шейх Исмаил жаждал крови Бабека, он мечтал, чтобы его искромсали на куски. "Не давай пощады кяфиру!" Халиф Мотасим обернулся к Афшину, лицо его приняло выражение доброжелательности, он окинул Афшина загадочным взглядом:
   - Афшин, такой воин, такой полководец раз в тысячу лет посещает наш мир. Бабек - великая личность. С этим согласится и философ аль-Кинди. Не сегодня-завтра мы начинаем войну с византийским императором Феофилом... А что, если мы помилуем Бабека и пошлем его против императора Феофила?
   Афшину показалось подозрительным это притворство, он переменился в лице и с трудом выдавил из себя:
   - Как будет угодно повелителю правоверных. Вот и шейх Исмаил здесь. Пусть выскажется, позволяет ли шариат помиловать Бабека.
   Шейх Исмаил дрожал в своей широкой ляббаде. Его голова, похожая на птичью, так тряслась, что белая чалма чуть ли не падала с нее. Иногда он потирал свое блеклое лицо с выступающими скулами и пощипывал бороденку пальцами правой руки, на запястье которой висели четки. Несмотря на то, что шейх глубоко презирал Бабека и всем существом жаждал его казни, он не мог нарушить предписаний корана. И он хотел довести до сведения халифа все, как есть в коране:
   - О властелин, клянусь аллахом всемилостивейшим, повинующиеся светочу вселенной постигают божественную истину. В книге пророка Мухаммеда, да буду я жертвой его, сам аллах написал: даже у грешника, совершившего дурные поступки, есть возможность попасть в рай. Ла хавла вала гуввата илла биллахил алийил азим151. Если во имя аллаха Бабек Хуррамит отвергнет свою ложную веру и исполнится презрением к ереси Маздака и огнепоклонников, его можно будет помиловать...
   Халиф Мотасим испытал некоторое облегчение. Ему желательно было проявить себя не жестоким деспотом, как его прадед, халиф аль-Масрур, а государем благостным, милостивым и великодушным. Халиф отказался от намерения казнить Бабека и с подчеркнутой торжественностью накинул зеленый платок пощады на скованные руки Бабека.
   - Во имя аллаха единого милую тебя.
   Решение халифа прозвенело в ушах придворных.
   - С этого дня ты свободен. При том условии, как сказал шейх, что отказываешься от своей веры и склоняешься, как повелевает аллах, пред священным мечом халифа.
   Карие глаза Бабека вспыхнули и он гневно тряхнул головой: "Нет!" Бабек так рванулся, что от звона его доспехов сотрясся дворец. Все недоуменно переглянулись. "Бисмиллахи арахмани арахим". Этот кяфир не может оценить добро.
   Бабек разбушевался, желая разорвать цепи, сковывающие его, и наброситься на халифа. Стражники и черные рабы с трудом удержали его. Он смахнул со своих кандалов зеленый платок пощады себе под ноги и неистово растоптал его, издавая яростные восклицания. Затем, твердо шагая, вышел на середину, стал неколебимо и прочел отповедь халифу:
   - Эй, мясник, кромсающий людей! Как смеет шейх! Я - огнепоклонник и умру огнепоклонником. Мое божество - вечное солнце!
   Дворец закружился в глазах халифа Мотасима. Словно бы ноги его лишились опоры, отрывались от пола. Халиф с трудом взял себя в руки, большим усилием воли скрыл разочарование и выхватил обнаженный меч из-за пояса Бабека.
   - Сколько снес голов ты этим мечом?
   - Столько, сколько зарубок на клинке и рукояти. Жаль, что не, смог истребить всех убийц в халифате, - и Бабек с сожалением качнул головой.
   Халиф Мотасим окинул взглядом зарубки на клинке и рукояти Бабекова меча. Ужас объял его. Этих тонких, густых полосок невозможно было сосчитать. А надпись на мече халиф прочитал несколько раз: "О, молодец, если вложишь меч в ножны, не берись за его рукоять". "Надо заткнуть ему глотку!" - Халиф до крови закусил губу и, топнув ногой, неподобающе визгливо крикнул:
   - Палача! Палача! Палача сюда!
   Черная занавесь мгновенно раздвинулась. Показалась наводящая ужас фигура Масрура с мечом в руке. Зеленые жилы, проступающие на бритом его черепе, взбухли, на открытых руках и голенях щетинились черные волосы: "О аллах, всемогущий и всемилостивейший, ты свидетель: я подневольный раб и за эту кровь на том свете не ответчик". Сама смерть глядела его глазами, вылезшими на лоб, а бескровные губы его тряслись и шептали молитву: "Прости мне вину мою, о аллах, я достигаю мечты..."
   Масрур, шепча молитву, самоуверенно вышел вперед, с мечом в руке замер перед троном и, согнув свою безобразную тушу, несколько раз поклонился халифу:
   - Я готов исполнить повеление светоча вселенной.
   Халиф поморщился, его рыжее, застывшее, тупое лицо еще более потемнело. Халиф истошно заорал:
   - Искроши этого кяфира! Мой покойный отец, халиф Гарун, всегда говорил: тот, кто вздумает приручить волка, в конце концов поставит себя в глупое и опасное положение.
   Масрур осклабился, самодовольно принял меч и взвесил его в руке: "Знатный меч, приберегу его для голов, что редко встречаются".
   "Когда рука тянется к мечу, голос разума смолкает" - произнес халиф Мотасим, заложил руки за спину и долго прохаживался по залу. Вдруг он остановился и подал знак стражникам и черным рабам, чтобы те подвели Бабека к плахе. Приказ был исполнен. Масрур хотел было завязать Бабеку глаза красным платком. Бабек возмутился и грудью столкнул Масрура на подстилку. Тот запыхтел и, обозленно схватив выроненный меч, надвинулся на Бабека:
   - Нечестивец! Не очень-то старайся, сейчас я тебя, как и Гаджи Джафара, заставлю замолчать навсегда. Он тоже перед смертью не желал склониться перед моим мечом.
   Масрур с помощью стражников и черных рабов подтащил Бабека к колоде и снова собрался завязать глаза красным платком. Но услышал упрямое:
   - Палач, не завязывай мне глаза. Я хочу умереть, глядя на этот мир. На мою Страну Огней!
   Халиф Мотасим выпучил свои синие глаза и, теребя редкую, длинную бороду, язвительно усмехнулся:
   - Пусть глаза его останутся открытыми. Пусть его желание исполнится. Пусть умрет, любуясь атешгяхами, в которых угасают огни, и солнцем, которому он поклоняется, твердя о свободе. Сначала отруби ему руки!
   Масрур набычился. Сперва он отрубил Бабеку правую руку. Бабек не издал ни звука. Затем палач отсек левую руку. Бабек снова сдержал стон и порывисто наклонил голову к кровоточащим обрубкам и окрасил себе лицо собственной кровью. Халиф Мотасим, ударив ладонью о ладонь, хохотнул:
   - Что это еще за выходки перед смертью, кяфир?
   - Я не хочу, чтобы ты, убийца, видел, как бледнеет лицо у меня от потери крови.
   Меч Масрура опустился на шею Бабека. "Чтоб у тебя руки отсохли, палач!" Философ аль-Кинди в душе возмущался и рыдал. У шейха Исмаила шевельнулись губы: "Инна лиллах ва инна илейхи раджиун"152. Афшина объял смертельный ужас.
   В зале на мгновение воцарилась могильная тишина. От нее закладывало уши. На губах у всех застыла загадочная улыбка. Взгляды словно поздравляли друг друга. "Наконец-то халиф Мотасим избавил халифат от меча Бабека. Пусть всевышний пошлет повелителю правоверных долгую жизнь, а трон его сделает вечным". Казалось, мир в одно мгновение разрушится. Не скоро опомнились сановники и, облизывая потрескавшиеся от страха губы и твердя "текбир", "текбир"153, подходили и, макая руки в горячую кровь Бабека, проводили ими по своми лицам. "Бисмиллах! Да смоет аллах с лица земли все дьявольское!"
   Афшин тоже смочил дрожащие пальцы кровью, провел ими по своему лицу и с испугом, никем не замеченным, посмотрел на халифа. "А вдруг этот изверг прикажет обезглавить и меня?!" И в этот миг злобный взгляд халифа встретился с оробелым взглядом Афшина. Зрачки вспыхнули. "Предатель". Внезапно халифа словно бы молнией поразило. Его лицо, тронутое дыханием смерти, окончательно почернело, крылья носа, похожего на клюв коршуна, покраснели. Бескровные губы его шевельнулись. "Тысячекратно жаль!" Мотасим отвел свои широко раскрытые от смятения синие глаза от испуганных глаз Афшина, перевел взгляд на окровавленный меч Масрура и потом огорченно заложил руки за спяну: "Надо было бы его, дьявола, пощадить, да уже поздно. Лучше бы меня не учили читать и писать, чтобы я не мог подписать смертный приговор такому воину!"
   Что переживал Афшин после мстительного взгляда халифа, какая буря поднялась в его душе, какое потрясение испытал он, - трудно представить. Сколько ни старался он в мыслях отдалить свою напряженно побагровевшую шею от колоды Масрура, это ему не удавалось. "Надо мне было принять условия Бабека. Жаль его. Такого полководца творец еще не создавал. И сын его, Атар, был весь в отца".
   Но нельзя возвратить выпущенную стрелу, нельзя отменить приговор, уже приведенный в исполнение. Халиф Мотасим повелел облить воском отсеченную голову Бабека и провезти по всем городам и селам халифата, выставляя ее напоказ, а тело его повесить за ноги на одном из песчаных холмов возле Самиры. Пусть оно болтается на виселице, пока не иссохнет. Пусть весь мир видит, чем кончают кяфиры, которые зарятся на землю халифа и машут мечами, крича о свободе. Пусть все караванщики воочыо увидят и убедятся, что Бабека Хуррамита больше нет в живых.
   Халиф Мотасим распорядился, чтобы и Бабекова друга, правителя Табаристана Мазьяра, Гарунова сына, в будущем казнили и подвесили кверху ногами к той же виселице. Чтобы его другу, Бабеку, не было скучно в одиночестве.
   Только одну тайну халиф Мотасим скрыл в сердце от своих придворных. "А этого подлого и коварного Афшина, намеревающегося раздробить мой халифат, я сам покараю. Ты только погляди на этих карликов, на этих муравьев! Империю сколотить вознамерились! Не знают, что аллах единый охраняет нас, не знают, что неумолимым дамасским мечом можно усмирить весь мир!"
   * * *
   Стоял 223-й год нашей эпохи по летосчислению хиджри.
   Далеко-далеко от холма, где было повешено тело Бабека, в окрестностях Базза, все еще полыхавших пламенем, ржал оставшийся без хозяина конь, за которым, бывало, ветер не мог угнаться. Гарагашгу отдали отличившемуся халифскому ратнику. Конь сбросил этого чужака на отвесные скалы. Конь без призора скитался по горам и долинам. И сокол Бабека кружил над ним в грозовом небе. Гарагашга приуныл. Скорбели и птицы в небе, и воды на земле, и родники, пробивающиеся сквозь камни. В трауре были и атешгяхи, и Дом милости, и караван-сараи. Молчали израненные, безлюдные скалы. Плакала каждая горстка земли, оставшаяся без хозяина. Без Бабека словно бы души своей лишились эти края... Гарагашга иногда с громким ржанием вставал на дыбы, словно хотел взлететь к соколу, с клекотом реющему в небе. "О храбрый сокол, разыскал ли ты нашего Бабека?" Сверкали молнии, гремел гром, приглушая конское ржанье, сотрясались горы и долины. Будто окрыленный Гарагашга снова несся вперед, снова не отворачивал головы от пылающих небес и ржал протяжно, не переставая. Это ржание сливалось то с громом небесным, то со стенаньями Афшина, заточенного в темницу, то с храпом взмыленных лошадей, на которых разъезжали по городам и селам глашатаи, выставляя напоказ голову Бабека, надетую на копье, это ржанье подхватывало эхо и разносило по всему свету, снова ужасая халифат...