Больше от Салвеша, по сути дела, добиться было нечего. Я пытался узнать, есть ли у немца какие-либо сведения о нашем прииске, но португалец не знал. Оно и понятно. Сам он никогда не слышал о подобных подозрениях ни от Велосо, ни от самой большой шишки в Бенгеле – майора Диаша. Можно было с большой долей уверенности сказать, что власти ничего не знают – иначе бы раззвонили об этом на весь свет. Вот только этот немец… Мысли о нем не давали мне покоя. Зачем он прибыл сюда? Подтянуть разваливающиеся органы колониального управления? Вымуштровать батальон головорезов для отправки на Восточный фронт? Это звучит как анекдот. На самом деле ответ только один: есть у португальцев кто-то похитрее и поумнее, чем все эти Велосо и Диаши. И он вызвал себе на помощь настоящего разведчика. А это значит, что все мы в большой опасности.
   После допроса Салвеша я позвал Радченко и рассказал ему все, сопроводив полученные сведения собственными догадками. Старшина на минуту задумался, после чего тяжело вздохнул:
   – Ну, вот и сюда фрицы добрались.
   Видно было, что новость вызывает у него большое беспокойство.
   – Может быть, мы зря паникуем? – попробовал усомниться я. – Сколько лет было тихо, неужто теперь все разом рухнет? Один в поле не воин, так ведь говорят. Много ли этот немец сможет сделать с таким вот олухами?
   – Немец – он и в Африке немец, – изрек старшина. – Тут ведь этим… обалдуям чего не хватает? Командира хорошего, который их муштровать станет и толковые приказы отдавать. Народу у них много, вооружение есть, грузовики, самолеты, опять же. Рано или поздно немец поймет, где мы прячемся. И велит прочесать весь район. Самолет пустит, не абы как, а нарочно, высматривать. Прииск может он при удаче и не заметит, а вот за плотину я боюсь. Как ее спрячешь? Толковый человек сразу догадается.
   – И что же делать?
   Старшина долго и тяжело вздохнул.
   – Уходить, товарищ капитан. Взрывать тут все, и уходить.
   Радченко достал кисет, обрывок бумажки и стал делать самокрутку из ядреного африканского табака. Видно было, что он хочет сказать еще что-то, но не знает, как начать.
   – Что такое, старшина? – спросил я.
   – Энтот… португалец пленный, – нехотя ответил Радченко. – С ним что делать будем? Отпускать нельзя, слишком он тут у нас много видал.
   – Так уж и много? Вы ж ему глаза завязывали!
   – Что с того? В доме, где он сидел, окно было без занавесок. Да и завязанные глаза, товарищ капитан, я вам скажу – больше для собственного спокойствия. Ежели бы вы мне глаза закрыли и куда провели, я бы вас потом нашел, не сомневайтесь.
   – Да ну, – обескуражено протянул я.
   – То-то и оно, – вздохнул Радченко. – Кто его знает, этого португальца? Может, он нам врет все про себя с три короба, а сам закоренелый фашист и вояка. Отпустим – он в два дня до ближайшей деревни доберется, и еще через пару они уже тут у нас будут.
   – Так ведь через четыре дня нас самих тут не будет! – возразил я. Но старшина непреклонно покачал головой и чиркнул спичкой.
   – И что же это значит? – спросил я, уже догадываясь, каким будет ответ.
   – Кончать его надо, – сурово ответил Радченко. – Так оно надежнее будет.
   Мне стало не по себе. Вроде уже был в бою, видел там и кровь и всякое другое, однако здесь ведь все не так! Получается, надо хладнокровно убить беззащитного человека. Казнить, по сути дела! Сначала я хотел возмутиться и запретить старшине даже думать о таких вещах. Впрочем, быстро пришла другая мысль. Пора бы перестать думать, как простому интеллигенту, сидящему под крылом у мамочки в глубине могучей и миролюбивой советской державы! Это там можно поиграть в милосердие, здесь же, если не убьешь ты, то назавтра тот, кого ты пожалел, может убить тебя. Так что Радченко совершенно прав, и то, что это он высказал идею, очень даже хорошо.
   Сжав зубы, я кивнул.
   – Сделайте это тихо, чтобы наши не увидели. Ни к чему лишние волнения… их и так много.
   Старшина тоже кивнул.
   – Все будет чинно-благородно. Сейчас, пока темно, выведу его за ворота. Скажите ему по-ихнему, что отпускаем, он и трепыхаться не будет. На голову мешок, вроде чтоб он дорогу опять не видел. Уведу на берег, там пристукну и в воду.
   Он деловито подхватил свой автомат и выскользнул. Я некоторое время сидел неподвижно, потом потушил лампу и вышел следом. Недалеко раздались приглушенные голоса – Радченко принимал у Валяшко пленного. Рядом никого не было видно. Пока они не подошли, я поднял руки и посмотрел на них. Как говорится, его кровь будет на твоих руках, товарищ Вейхштейн, как бы ты ни хотел отвертеться. Странные тени, отбрасываемые крышей барака, на самом деле оставляли на ладонях темные пятна…
 
* * *
 
   Сразу как только закончился допрос и пленного увели, я помчался к Раковскому. Еще до выхода нашей группы к берегу океана мне пришло в голову дать ему задание перехватывать все идущие из Бенгелы сообщения. Нужную частоту он знал – на прииске занимались перехватом еще до того, как сломался приемник. Беспечные португальцы не утруждали себя никакими шифрами, так что всякий, кто понимал морзянку и португальский язык, мог быть в курсе событий. Раньше перехваты худо-бедно переводил майор Денисов, теперь эта обязанность лежала на мне. Спеша через прохладную ночь к бараку с радиостанцией, я хвалил себя за предусмотрительность и искренне надеялся, что от нее будет хоть какой-то толк. Возможно, сейчас я узнаю такие подробности…
   В "радиорубке", как я ее прозвал про себя, меня ждало разочарование. Раковский спал, уронив голову на сложенные на столе руки. Вокруг него валялись исписанные корявым почерком бумажки.
   – Яков Михайлович! – позвал я. Энергетик не шелохнулся, только едва слышно замычал. Пришлось взять его за плечо и трясти. – Проснитесь! Это я, Вейхштейн!
   – А!? – Раковский встрепенулся и резко поднял голову. – Владимир? Вы уже вернулись… Извините меня. Заснул на посту, так сказать… Не смог вторую ночь подряд сидеть здесь, у приемника!
   – Ничего, – успокоил его я. – Надо же человеку спать когда-то. Есть у вас что-то интересное?
   – Если бы я знал! – всплеснул руками энергетик. – Кроме слов "Бенгела" и еще пары названий я ничего разобрать не могу. Вот записи… немного неаккуратные, но вы знаете, их радист, похоже, учился на одни двойки, да к тому же помехи проскальзывают. Много ошибок.
   Он поглядел на меня снизу вверх виноватым взглядом – в точности, как нашкодивший щенок.
   – Ничего, Яков Михалыч, ничего. Попробую разобраться.
   Я сел за другой стол, где была лампа поярче. Раковский быстро сходил на улицу, чтобы умыться, и вернулся, готовый помочь мне разбираться с перехватами.
   Всего он смог записать текст восьми радиограмм. Пять были из Бенгелы, две из Люсиры и две – от некоего "Каравана". Бенгела велела, чтобы с аэродрома в Люсире послали самолет на поиски группы сержанта Велосо. В ответ им докладывали, что ничего выслать не могут, потому как все три аппарата не готовы к полету. Вторая грозная радиограмма из Бенгелы требовала починить хотя бы один самолет, Люсира ответила, что он вылетит завтра утром.
   Еще одна радиограмма была циркулярной и отличалась от прежних, где было много лишних слов, суровой краткостью. Мне даже показалось, что сменилась манера передачи, словно за спиной радиста вдруг встал какой-то требовательный командир.
   "Гарнизонам Люсиры, Камукулу, Импуло. Объявляется тревога в связи с исчезновением группы сержанта Велосо. Организовать патрулирование населенных пунктов, быть готовыми немедленно выступить с боекомплектом и пайком на три дня".
   Все это было предсказуемым. Не знаю, каким образом расстрелянная нами засадная группа должна была держать связь с командованием – мы у них никаких раций не нашли. Однако на эту связь она не вышла, командование уже беспокоилось. Пока они привели войска в боевую готовность, а вскоре начнут оцеплять район, устраивать прочесывание и так далее. Видимо, времени у нас в обрез.
   Мне подумалось, что из Бенгелы наверняка уже отправлена новая группа, которая должна искать пропавшую. И теперь нам на внезапность рассчитывать не придется.
   Только в этот момент, когда я застыл, сгорбившись над бумагами при свете лампы, на меня обрушилось осознание всего, что произошло в последние два дня. Свистевшие у головы пули, трупы вокруг и сжимающееся кольцо опасности. Я сдержал комок, подступивший к горлу, и постарался успокоиться. Рано паниковать… ну или поздно, в зависимости от того, что рассматривать. Что-то уже миновало, что-то еще не наступило. Надо жить сегодняшним днем.
   Трудно было сосредоточить внимание, чтобы прочитать оставшиеся радиограммы. "Караван" докладывал в Бенгелу, что груз с объекта "Каруньямба" принят в Чикамбе и упакован. В ответ командование требовало немедленно везти груз по назначению, в Квиленгес. "Караван" отвечал, что у них сломалась машина. Бенгела велела пытаться ее починить, а в случае неудачи реквизировать мулов и выступать по маршруту с максимальной скоростью и осторожностью.
   Чепуха какая-то. Я уже было отбросил в сторону мятые бумажки с перепалками по поводу какого-то неведомого груза. Странные они все же люди. Под носом, значит, черт-те чего творится, солдаты пропадают, враги прячутся, а по радио треплются про мулов. Что важнее? Я встал со стула и потянулся. Раковский, которому не пришлось мне ничего объяснять, уже снова пристроился за столом и дремал, подперев щеку локтем. Надо, наверное, ему кого-то на помощь дать. "Часового", так сказать. Морзянку понимать он, конечно, не сможет, зато разбудит Якова, когда начнется передача. Нам никак нельзя ничего пропустить – и так, возможно, упустили чего. Я уже сделал шаг к энергетику, как вдруг меня пронзила неожиданная мысль.
   С чего, собственно, я решил, что трепля Бенгелы с "Караваном" не стоит выеденного яйца по сравнению с нами? Груз ведь может быть очень даже важным. Очень. А что такого ценного в забытой богом стране под названием Ангола? Долго думать не приходится.
   Алмазы.
   Пребывая в легком замешательстве от своего просветления и ломая голову над тем, как это все может помочь нам, я разбудил Раковского и убедительно попросил его не спать, пока не придет кто-нибудь. Эх, не повезет кому-то из бойцов, да что делать.
   Я снова вышел в ночь и нашел Семеныча, который уже вернулся со своего мрачного задания. Спрашивать я его ни о чем не стал: очень уж тошно было. Впрочем, и так ясно, что он все сделал. Так что я дал Радченко приказ отправить самого надежного бойца в "радиорубку", а потом не удержался и рассказал о странном "караване".
   – Это хорошо, что у них другая заботушка есть, – прогудел старшина. – Хоть людей, как я думаю, у португальцев много, а все ж разом два дела делать им трудно будет. Глядишь, повезет нам.
   – Вы с другими говорили? Ну, по поводу вашего… гм… предложения.
   – Пока только с Зоей погутарил.
   – И что она?
   – Промолчала. Но я-то вижу – расстроилась девка. Оно и понятно: отец ведь ее тут все обустраивал, жизнь свою положил на этот прииск, можно сказать. А теперь взрывать…
   – Хорошо, пойду и я с ней поговорю, – решительно сказал я. Прежде, чем я повернулся, старшина бросил на меня быстрый косой взгляд. – Что?
   – Вы с ней того, товарищ капитан. Поосторожнее. Она нам всем – как дочка все равно, ну или сестра. Вы ее не обижайте.
   Я крепче сжал губы. Ах ты старый… Так и хотелось сказать в ответ старшине какое-то крепкое, злое слово, или отчитать его, как командир подчиненного. Его ли дело указывать мне, как себя вести? Что хочу, то и делаю.
   Сдержаться стоило больших усилий. Я коротко кивнул и выскочил из барака на улицу. Неужели у меня на лице было что-то такое написано? Откуда он взял, что я на самом деле могу не только поговорить с Зоей, но и попытаться сделать кое-что еще? Как говориться, утешить расстроенную девушку? Вот же старшина, вот же греховодник! Однако стоило признать, что он был совершенно прав, но никакие его слова не могли заставить меня отказаться от задуманного.
   Небывалое нервное напряжение, не отпускавшее меня уже второй день подряд, надо было как-то снимать. Вариантов, на самом деле немного. Заняться каким-нибудь важным, трудным и интересным делом, или напиться, или же найти себе женщину. Важных интересных дел в ближайшее время не намечалось, напиться я себе позволить не мог. Оставалось только последнее. Я подумал, что Зоя не обрадуется, если узнает, как образом я о ней думаю. Но я ей об этом, конечно, не скажу. Есть совсем другие слова, от которых дамы теряют неприступный вид и дают себя поцеловать, а потом и целуют сами, все жарче и страстнее.
   В ее комнате горел свет. Это хорошо. Железо нужно ковать, пока оно горячее. Я подумал было о том, чтобы залезть на огород Попова: кажется, я видел там какие-то цветочки. Однако через мгновение мысль о цветках показалась глупой. В самом деле, к черту букеты! У девушки горе. Здесь нужно по-другому. Я завернул в столовую, пустую и темную. В шкафу там стояло вино в самых разных емкостях – слабое, не очень вкусное, но может пригодиться. Я выбрал бутылку поменьше, плоскую, как фляга. Она удобно влезла в карман галифе и не бросалась в глаза.
   Постучав в дверь, я услышал слабый вопрос: "Кто там?"
   – Это Владимир. Вейхштейн.
   – Заходите.
   Комнатушка была маленькая и почти ничем не напоминала жилище молодой девушки. Разве что цветные занавески на окне и скатерка на столе – в других местах я ничего подобного не видел. Полки с книгами и образцами породы, самодельная карта прииска на стене, узкая кровать, два табурета и стол с графином и стаканами. Так, стаканы – это хорошо.
   Зоя подала мне руку, но лицо старательно отворачивала. Впрочем, даже в полумраке при свете ночника я видел, что у нее красные глаза. Плакала.
   – Давайте свет включим, – предложила она, но я решительно возразил.
   – К чему? У нас ведь с вами не производственное совещание будет.
   – А что? – резко спросила Зоя. Я немного опешил от ее тона. Хотя, чего стоило ожидать? Что она бросится мне на грудь?
   – Надо кое-что обсудить. Это не займет много времени, но вопрос важный.
   – Хорошо. Садитесь.
   Когда девушка говорит, словно рубит топором, да еще и норовит все время отвернуться, это плохой признак. Я вдруг не смог найти слов, с которых следовало начать разговор.
   – Ээээ… Зоя, я понимаю, что вам тяжело думать о прииске, как об отрезанном ломте. Но надо понимать, что в сложившейся ситуации другого выхода у нас просто нет.
   – Вы так считаете? – мы сели на табуреты за стол, один против другого. Сейчас Зоя в первый раз взглянула мне прямо в глаза. Лицо у нее раскраснелось, слезы блестели на щеках, губы исказились, готовые исторгнуть плач. – Все бросить? Все, что создано с таким трудом, с такими… жертвами?
   – Не бросить. Мы должны уничтожить прииск, чтобы он не достался врагу.
   – Ха! Мы можем взорвать несколько самых важных зданий и плотину. Все остальное останется. Кратер останется!
   – В любом случае, возобновить добычу здесь будет трудно.
   – Не в этом дело, Владимир! Неважно, взрывать или просто бросать, – Зоя говорила так, словно все это причиняло ей физическую боль. Она покачала головой. – Вам не понять. Вы появились здесь несколько дней назад и с легкостью пойдете дальше. А я… Прииск стал моим домом. Здесь могила моего отца! Ее мне тоже прикажете взорвать?
   Тут я не нашелся, что ответить. Начал бормотать что-то о маскировке до лучших времен.
   – Вот выиграем войну и вернемся сюда, чтобы возобновить добычу, – закончил я с воодушевлением. Зоя некоторое время сидела неподвижно, глядя на меня и не мигая.
   – Владимир, вы думаете, я глупая?
   – Нет, что вы, совсем даже наоборот…
   – Почему же вы думаете, будто меня должна успокоить ваша наивная ложь? СССР не воюет с Португалией. Как только власти узнают о нашем прииске, вернуться сюда будет невозможно.
   – Э-э-э… можно будет потом тайно вернуться, чтобы вывезти прах вашего отца, – ляпнул я.
   – Очередная наивная идея, – грустно вздохнула Зоя. Кажется, она стала понемногу успокаиваться. – Но все равно, спасибо вам за эти попытки.
   – Хотите вина? – выпалил я. Она пожала плечами.
   – А это поможет?
   – Трудно сказать, – я помедлил и достал из кармана бутылку. – Есть несколько способов забыться или заглушить душевную боль.
   – Предлагаете напиться?
   – Здесь совсем немного и вино слабое. Напиться будет трудновато.
   Зоя усмехнулась и, медленно повернув голову, посмотрела в темное окно.
   – Значит, как-то по-другому? Вы знаете, Владимир, вы очень милый молодой человек.
   Кажется, после этих слов меня бросило в жар. Никогда не замечал за собой чего-то подобного! Тихие слова, брошенные вскользь девушкой в ночи. Быть может, дело в обстановке? Я никогда не пил вина на свидании с девушкой в ангольских горах.
   Рука дрожала, поэтому я несколько раз звякнул о края стаканов, разливая вино. Не говоря ни слова, Зоя взяла свой и выпила вино залпом. Я поспешил сделать тоже самое. Вино было сладким, крепким и почти без аромата. Что-то вроде портвейна, только весьма низкокачественного.
   Зоя больше не смотрела на меня. Она крутила в руках стакан, о чем-то размышляя и будто бы изучая потрескавшуюся краску на оконной раме.
   – Хм… Еще вина? – предложил я.
   – Нет, спасибо. Вы меня уже успокоили, – ответила девушка. Сейчас нужно было встать, сделать шаг и положить руку ей на плечо. Или провести по волосам. Или же потянуться через стол и погладить ее по щеке. Только я не мог заставить себя сделать ни того, ни другого. Она выглядела неприступной – даже после того, как выпила со мной вина.
   На самом деле, женщины всегда дают знать, когда они готовы с тобой на что-то большее, чем дружеский разговор. Блеск глаз, многозначительные улыбки, поощряющие фразы. Ничего этого не было здесь и сейчас. Я не мог идти дальше, не получив условного сигнала, а это значило, что сегодня снимать напряжение мне все-таки придется другим способом. Еще раз звякнула о стакан бутылка.
   – А я, пожалуй, выпью, – заявил я. – Хоть мне и не предстоит разрушать и бросать дело всей жизни, на душе хреново.
   Вольно или невольно, это была последняя попытка. Вызвать жалость, заставить ее если не желать утешения, то вызваться в утешительницы самой.
   Встрепенувшись, Зоя снова поглядела на меня. В глубине ее серых глаз таилось нечто манящее, возбуждающее, заставляющее трепетать. Или же это была игра теней, влияние выпитых на пустой желудок двух стаканов крепленого вина?
   – Вы очень милый молодой человек, – повторила она, слегка наклонившись вперед. – Но вам придется допивать вино в одиночестве. Спасибо за поддержку, и до свидания.
   Это был уже даже не намек – это было прямое указание идти куда глаза глядят. Я попробовал улыбнуться, позорно кхекнул, прежде чем совладал с предательски сжавшимся горлом и выдавил:
   – Спокойной ночи, Зоя.
   – И вам того же. На самом деле, допивать вино не обязательно – лучше как следует отдохнуть, потому что нам предстоит сделать очень много тяжелой работы.
   Как во сне, я вышел на крыльцо и, запрокинув голову, выхлебал остатки вина прямо из горлышка. Потом, что есть силы размахнувшись, забросил бутылку подальше на склон горы.
   Вот это фиаско! Такого еще не бывало. Наверное, раньше у меня был выбор и к тем девушкам, которые не готовы были принять ухаживания Владимира Вейхштейна, я просто не подбивал клиньев. Смешно… сколько уже лет она одна? Сомнительно, что кто-то из бойцов был у нее в тайных любовниках. Про "дедов" тем более говорить не стоит. Вроде бы, казалось, беспроигрышная ситуация. Чем я ей так не угодил? Лицом не страшен, в обхождении не груб, положение имею соответствующее. Никто ведь здесь больше не подходит для молодой симпатичной девушки на руководящей должности!!! Вдруг меня снова осенила гениальная догадка – уже вторая за каких-то два часа. Эх, дурак я, дурак!! Единственный, говоришь? А вот и нет. Конечно, меня сбило с толку поведение того, кто на самом деле мог занять ум и сердце "царевны-недотроги". Есть такая штука, первая любовь. Даже если ей не дать волю и заглушить в себе, при случае она вырвется наружу и станет бушевать, как лесной пожар. Как там сказал Вершинин? Пару раз видел, "здрасьте – до свидания"? А я и поверил, дурень!
   По непонятной причине, очередное прозрение вернула мне хорошее настроение и спокойствие духа, как будто я был ребенком, которому читали страшную сказку, но с хорошим концом. Теперь больше не надо было напиваться. Весело насвистывая, я пошел в барак, потом свистеть перестал и потихоньку пробрался к кровати. Из окна сочился слабый свет – не то месяц, не то звезды, которые тут очень яркие. Вершинин, осунувшийся и взъерошенный, посапывал на подушке. Я погрозил ему пальцем и тоже лег спать. Зоя была права. Завтра будет тяжелый день.

ЧАСТЬ IV

    Александр ВЕРШИНИН,
    17 декабря 1942 года.
   – Закладывай вот тут, – сверившись с планом здания, я мелком нанес на стену заводского корпуса метку – белый крестик.
   – Ага, – Данилов вгрызся короткой лопаткой в плотно убитую почву.
   Все кувырком. После всего произошедшего, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы "с чувством, с толком, с расстановкой" заниматься консервацией оборудования и уж тем более изучать второй участок, как я первоначально намеревался. Планы планами, а жизнь внесла свои коррективы – причем внесла, как часто бывает, неожиданно и масштабно. Еще несколько дней назад казалось, что время – едва ли не наш главный враг, и мы всерьез рассуждали о том, сколько месяцев придется ждать спасательную экспедицию, а сегодня время едва ли не на вес золота, ибо врагу стало известно о нашем существовании. Три дня назад я чувствовал себя едва ли не Робинзоном, затерянным в небывалой глуши – сегодня же я буквально кожей ощущал, что отныне каждая деревушка, каждый городок с экзотическим названием таят для нас угрозу. Да, может быть, португальцы еще не начали действовать – но часики тикают, и скоро на нас начнется самая настоящая охота. Впрочем, гораздо вероятнее, что она уже началась. Может быть, уже идут сквозь саванну и леса португальские разведчики и следопыты из местных, может быть, совсем скоро в небе загудит майским жуком мотор самолета, высматривающего на земле чужаков – то есть нас…
   От таких мыслей становилось очень неуютно.
   Выход был один – уничтожить прииск, и исчезнуть. Главное – успеть выскользнуть из ловушки. Но сколько времени у нас в запасе до того момента, как она захлопнется? Два дня? Три? Неделя? Этого никто не знал. Но медлить было нельзя – поэтому с самого утра прииск напоминал растревоженный муравейник.
   За ночь Раковский и Анте (кому как не им лучше в этом разбираться?) разработали подробную схему минирования прииска – так, чтобы здесь не осталось ни одной целой постройки или механизма. В ход пошли запасы взрывчатки, имевшиеся на складах. Работали тоже все – даже тучный Попов таскал ящики с динамитом. В итоге за пятнадцать часов изнурительного труда с коротким перерывом на обед нам удалось практически полностью воплотить намеченное в жизнь: сейчас уже почти во всех "критических точках" были размещены толовые и динамитные шашки. Но взрывов пока было произведено всего два: Горадзе нарушил систему подвода воды в промышленный корпус, и сейчас речная вода поступала в воронку, где добывались алмазы. По расчетам, недели через две воронка будет заполнена, а потом начнет заполняться и ложбина, в которой расположен прииск. Конечно, глубокого озера тут никогда не будет – скорее, возникнет топкое болотце в два-три метра глубиной. Но так даже лучше: это серьезно затруднит работу тем, кто будет идти по нашему следу, а главное, не даст португальцам добывать здесь алмазы.
   – Готово, – сказал Данилов, утирая пот со лба. Я опустил в узкий и неглубокий – с полметра – шурф сделанный из брезента пакет с динамитными шашками: так как со временем подрыва мы еще не определились, Горадзе посоветовал упаковать взрывчатку в непромокаемую ткань, чтобы избежать ненужных осложнений, и чтобы в нужный момент все прошло без сучка, без задоринки. Я возился с проводом, когда Данилов окликнул меня:
   – Слышь, Саня… Там товарищ капитан вроде как тебя кличет.
   На крыльце конторы стоял Вейхштейн и махал мне рукой. Увидев, что я смотрю на него, показал пальцем на часы.
   Я посмотрел на свои – было восемь вечера.
   – Ох ты… Совсем забыл!
   На 20.15 было назначено совещание. Я повернулся к Данилову:
   – Мы тут вроде закончили… Дуй к старшине, скажи, что у нас все готово. И пусть он тоже в контору подходит…
   Когда я, ополоснувшись до пояса и натянув свежую рубаху, вошел в контору, весь "комсостав" был уже в сборе. Больше всего это напоминало совещание у директора: два стола стоят буквой "Т", во главе – Зоя, по одну сторону длинного стола сидят Горадзе, Раковский и Анте, по другую – Попов, Радченко и Вейхштейн. Мне оставалось только место напротив Зои.
   В этом кабинете я был в первый раз – на стене карта Африки, полки с книгами, старомодный несгораемый шкаф, выкрашенный в серый цвет, на маленьком столике в углу поднос с бутербродами, стаканы, чайник. Наверняка хозяйственный Олейник расстарался.
   К счастью, окна выходили не на солнечную сторону, и в кабинете было не очень жарко.