Соблюдая условия договора, капитан проявил сдержанность, не задал ни одного вопроса и взял курс на Германию.
   На рассвете денди снова подошел к нему:
   — Как и следовало ожидать, — сказал он шутливым тоном, — мы только что решили с моими друзьями изменить направление. Мы хотим бросить якорь, не доезжая Вимере, около Булони.
   Не сказав ни слова, капитан сменил курс. Спустя несколько часов, когда судно проходило под мостом, неожиданное зрелище лишило капитана его привычной невозмутимости: шестьдесят полуголых пассажиров прямо у него на глазах стали надевать на себя военную униформу.
   По-прежнему храня молчание, он ушел к себе в рубку, не требуя объяснений. В сущности, подумал он, эти странные люди вполне могли пожелать переодеться прямо в открытом море.
   Когда судно стало подплывать к Вимере, малорослый человек с мутным взглядом, надевший на себя мундир полковника артиллерии, приказал спустить лодки на воду.
   — Мы собираемся совершить небольшую вылазку на сушу, — сказал он.
   За четыре ездки все шестьдесят пассажиров, увешанные снаряжением и с ружьями в руках, переправились на берег. У одного из них на плече, прикрепленный к эполету, восседал орел, ноги которого были прочно спутаны.
   На берегу человек в мундире полковника обратился к своим спутникам:
   — Друзья мои, вот мы и во Франции. Нам остается лишь взять Булонь. Как только мы захватим этот пункт, наш успех станет бесспорным. Если мне окажут обещанную поддержку, через несколько дней мы будем в Париже. И История расскажет потомкам, что горстка храбрецов, каковыми являемся вы и я, совершила эта великое и славное предприятие.
   А тем временем в нескольких километрах от этого места жители Булони варили себе утренний кофе, не подозревая о том, что принц Луи Бонапарт, сын королевы Гортензии и племянник императора, только что высадился на берег вместе с шестьюдесятью верными ему людьми, одержимыми безрассудной надеждой захватить власть.
 
   После недолгих переговоров с таможенниками группа заговорщиков направилась в Булонь и там вошла в городскую казарму. Два дежурных солдата, подметавших двор, молча отдали им честь и продолжали свою работу. Желая сделать их союзниками, Луи Бонапарт присвоил первому звание лейтенанта, а второго наградил орденом Почетного легиона. После чего, оставив обоих солдат в полной растерянности, продолжили посещение казармы. Неожиданно в казарме появился офицер, капитан Пюижелье. Луи Бонапарт направился прямо к нему с любезной улыбкой:
   — Капитан, я принц Луи. Будьте с нами. Вы получите все, что пожелаете.
   Ответ, однако, был неожиданным:
   — Принц Луи или нет, — ответил офицер, — но я вас не знаю, и потому сделайте одолжение, убирайтесь отсюда! Наши сумки полны патронов. Берегитесь! Вы и ахнуть не успеете, как вас возьмут на мушку!
   И тут же крикнул:
   — Горнист! Сыграйте сбор! К оружию!..
   Принц, очень расстроенный, понял, что дело принимает скверный оборот.
   — Игра проиграна! — произнес он торжественным тоном.
   И, прижав локти к туловищу, он бегом покинул казарму в сопровождении своих друзей. Случай, о лукавстве которого все мы хорошо знаем, привел беглецов к подножию колонны, воздвигнутой в память о выступлении Великой Армии на поле Аустерлицкой победы…
   И здесь принц не смог сдержать своего отчаяния:
   — Я покончу с собой прямо тут, — воскликнул он. — Пустите меня!
   Но преданные друзья потащили его к морю, а в это время со всех колоколен города звонили колокола и барабан бил, созывая горожан.
   Беглецы достигли берега в Вимере почти в то же время, что и солдаты капитана Пюижелье.
   — Наши лодки исчезли, — вскричал Луи Бонапарт, — будем добираться до корабля вплавь!
   Он бросился в воду, а за ним и его друзья. Но после первого же залпа, в результате которого один человек был убит, несколько ранено, а в мундире принца появилась дырка, пловцы вынуждены были прервать свое плавание.
   Одному из лейтенантов короля пришлось собирать заговорщиков.
   Самому безрассудному из когда-либо затевавшихся заговоров пришел конец.
   Дрожащего от страха, отчаявшегося Луи-Наполеона препроводили в замок. 12 августа он был посажен в тюрьму Консьержери, в ту самую камеру, где пять лет назад сидел Фиески, а 30 сентября палата пэров приговорила его к пожизненному заключению в форте Ам…
 
   Узнав о столь суровом приговоре, друзья принца были потрясены: «От Лондона до Флоренции и от Констанции до Рима, — писал Флоран Буэн, — все, кто знал Луи-Наполеона, сходились на том, что решение палаты пэров равносильно смертному приговору: никогда, говорили они, никогда он не сможет жить без женщин!»
   Больше всего Луи-Наполеон должен был страдать не от лишения свободы (он мог по многу дней подряд не выходить из собственного кабинета, погрузившись в чтение и куря сигареты), а от воздержания, на которое его обрекли.
   Будущий император не мог обходиться без женщин. Ему было просто необходимо каждый день прикоснуться рукой к женской груди, к прекрасной ножке или крепенькой ягодице… Это пристрастие к женским формам толкало его временами на такие поступки, которые любому показались бы неуместными со стороны принца. Поль Вердье говорит, что «он не мог видеть ни одного декольте без того, чтобы не запустить туда руки на манер человека, пытающего вынуть рыбку из аквариума. Вольность, неизменно удивлявшая свидетелей…».
   Разумеется, в том, что касается любви, у Луи-Наполеона не было никаких классовых предрассудков: субретки, принцессы, буржуазки, лавочницы, крестьянки — все годились. Его юность была так богата любовными приключениями самого разного рода, что для того, чтобы в полной мере осознать весь ужас предписанного несчастному принцу наказания, нам придется, как пишут романисты, вернуться немного назад…

ЛУИ-НАПОЛЕОН ПЕРЕОДЕВАЕТСЯ В ЖЕНСКОЕ ПЛАТЬЕ, ЧТОБЫ ПОУХАЖИВАТЬ ЗА ПРЕКРАСНОЙ ФЛОРЕНТИНКОЙ

   Увлечение женщинами толкало его на экстравагантные выходки, недостойные принца.
Оливье Лериш

   Как все дети любви, Луи-Наполеон Бонапарт с самого раннего возраста мучился желанием «насладиться дамами» .
   В двенадцать лет он влюбился в девочку, имя которой «писал» с помощью посеянных на грядке семян кресс-салата.
   — Она верила в платоническую любовь, — рассказывал он позже, — и я был этим страшно раздосадован, потому что мне-то хотелось спать с ней. Природное желание во мне уже тогда было очень настойчивым…
   В тринадцать лет он больше не мог себя сдерживать. Он тогда жил в Швейцарии с матерью, в замке Арененберг. Однажды вечером он затащил в свою комнату одну из своих нянек, задрал ей юбки и, проявив властность, изнасиловал ее.
   Эта выходка имела самые приятные последствия для молодых женщин, живших в те времена в окрестностях озера Констанция.
   Войдя во вкус удовольствия, которое он испытал с субреткой, Луи-Наполеон стал с этого момента посвящать большую часть своего времени углубленному, а также сравнительному изучению того, что очень мило называл «корзинкой для рукоделия дам и девиц»…
   Он начал с пастушек, которым, как известно, всегда нравилось быть брошенными на травку каким-нибудь принцем. Потом проник в семейства благопристойной швейцарской буржуазии и самым беспорядочным образом, не считаясь с существующей иерархией, стал наслаждаться девушками, их мамами, тетями, кузинами, гувернантками, ну и т. д. Наконец, наступил возраст, когда он стал целить выше и встречаться с красивыми,
   аристократичными иностранками, приезжавшими в эти места на курортный сезон.
   Эта поразительная любовная активность вынуждала его покидать замок сразу после завтрака и возвращаться лишь к обеду.
   Столь долгие отлучки вызвали в конце концов подозрения королевы Гортензии. Однажды, когда Луи-Наполеон просил в очередной раз разрешения уйти из-за стола еще до окончания завтрака, мать сказала ему с улыбкой:
   — Когда отказываются от своего десерта, значит, спешат к другому…
   Принц очень смутился и покраснел. И тогда, снисходительная к шалостям сына, который начинал все больше на нее походить, она сказала спокойно:
   — Иди…
   И Луи-Наполеон, отложив салфетку, помчался на свидание с очаровательной англичанкой, жившей по соседству и каждый день поджидавшей его, раздевшись донага, у себя в постели, хотя для сна и было несколько рановато…
 
   Каждый год королева Гортензия возила сына в Рим, где происходил традиционный сбор семьи Бонапартов.
   В 1830 году они остановились во Флоренции. Там двадцатидвухлетнего принца представили графине Баральини. Эта молодая женщина, имевшая прозвище «Преддверие рая», отличалась столь яркой красотой, что принц немедленно влюбился.
   Буквально на следующий день он передал графине записку, в которой просил ее о свидании.
   Не получив ответа, он стал искать способ попасть в дом к взволновавшей его флорентийке. Проведя в раздумьях целую ночь, он, как ему показалось, придумал очень удачную хитрость.
   Вот что рассказывает об этом необыкновенном и поистине шутовском приключении памфлетист Эжен де Миркур:
   «Он решил нарядиться женщиной: с этой целью он не только надел платье, шаль, шляпку, но, хорошенько побрившись, попудрил лицо рисовой пудрой, подкрасил румянами щеки, нацепил на голову женский парик с искусственными косами, чтобы получше скрыть свое лицо, потом наполнил корзину множеством красивых букетов и в этом наряде цветочницы отправился к жилищу дамы своего сердца.
   Дверь ему открыла горничная. Принц скромно потупил глаза.
   — Я цветочница синьоры, — сказал он, постаравшись изо всех сил смягчить свой голос, — и принес цветы, которые она мне заказала.
   Горничная, поддавшись на эту хитрость, без малейших опасений проводила его к своей хозяйке. При виде этой кошмарной девицы, чьи маленькие циничные глазки странно таращились из-под смешной шляпки и чей нос с горбинкой придавал физиономии нелепое и даже смешное выражение, прекрасная итальянка не сумела скрыть чувства глубокого отвращения. Однако Луи Бонапарт, поглощенный своей страстью, захваченный любовью, не обратил на это внимания. Как только горничная вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь, он, очутившись наедине с дамой, бросился к ее ногам и, лепеча слова любви, стал умолять уступить пламени его души:
   — Я не могу больше жить, — уверял он, — без обладания вами. Лучше тысячу раз умереть, чем терпеть страшные муки, терзающие мое сердце и подвергающие пыткам душу с тех пор, как я вас увидел. Прекратите же мою пытку, уступите моей любви, будьте моей или я погружусь в отчаяние и расстанусь с жизнью.
   С этими словами он выхватил спрятанный на груди кинжал и, занеся его над собой, произнес:
   — Я решил принять смерть у ваших ног, если вы отвергнете меня, и моя гибель станет для вас вечным укором.
   При виде этих жестов отчаяния, при этих страшных угрозах самоубийства, прекрасная и насмерть перепуганная синьора лихорадочно зазвонила в колокольчик. На сигнал тревоги прибежали муж и слуги и обнаружили переодетого цветочницей влюбленного принца, валяющегося у ног дамы с кинжалом в одной руке и цветами в другой.
   Глядя на это странное зрелище, никто не знал что и подумать. Муж потребовал объяснений от жены, которая заявила, что назвавшаяся цветочницей на деле оказалась наглым и смешным волокитой, который давно уже преследует ее своей назойливой любовью. После этих слов обозленный муж схватил трость и с удвоенной от ярости силой обрушил на незадачливого воздыхателя град ударов.
   Охваченный страхом, наш влюбленный побросал и букеты, и кинжал и кинулся бежать; за ним вдогонку неслись слуги так, что он несколько раз падал на лестнице, а они пинали его ногами, пока он наконец не очутился на улице с болтавшейся за спиной шляпкой, с растрепанными и наполовину выдранными искусственными косами, с разорванными шалью и платьем. Мальчишки, которым слуги сообщили о происшедшем, бежали за ним с оскорблениями и улюлюканьем, пока он не добрался до дома, напуганный, растерзанный, избитый.
   На другой день вся Флоренция знала о том, что приключилось с будущим императором. Чтобы не быть посмешищем, чего он не мог вынести, он послал двух секундантов к оскорбленному мужу, с поручением вызвать его на дуэль, полагая, что тот не примет вызова, зато эта смелая попытка хоть немного восстановит его честь и репутацию. Но, увы, не тут-то было, потому что далеко не робкий муж принял вызов и явился на поединок. Видя это, Луи Бонапарт решил покинуть Флоренцию и позорно сбежал, вместо того чтобы сразиться с соперником, которого сам вызвал. Пытаясь оправдать собственную трусость, он свалил все на мать, которая, по его словам, не позволила ему явиться на схватку чести, предложенную им самим, и вынудила его уехать из Флоренции. Никто, разумеется, не поверил в это объяснение, и Луи Бонапарт трусливо покинул город».
   После этого бесславного приключения королева Гортензия увезла своего великовозрастного простофилю сынка в Рим, где он узнал, что Луи-Филипп занял место Карла X. Решив, что речь идет лишь о переходном режиме, после которого на престол вернутся имперские орлы, он присоединился к движению карбонариев.
   Но очень скоро за ним начала охотиться папская полиция, и в начале 1831 года ему пришлось бежать вместе с матерью, и снова переодевшись в чужое платье. Благодаря фальшивым паспортам им обоим удалось пробраться во Францию.
   Королева Гортензия намеревалась просить Луи-Филиппа принять сына во французскую армию.
   23 апреля они прибыли в Париж. И пока племянница императора договаривалась об аудиенции с г-ном д'Удето, адъютантом короля, ее неисправимый сынок носился по галереям Пале-Рояля с желанием испробовать какую-нибудь из парижанок, искусство которых ему так расхваливали.
 
   Луи-Филипп перепугался, узнав, что оба знаменитых изгнанника находятся в Париже. Сначала он отказался принять Гортензию. Потом передумал и согласился встретиться с ней, но тайно. Королеву приняли в Пале-Рояле, в комнате полковника д'Удето в присутствии королевы Марии-Амелии и сестры суверена, г-жи Аделаиды.
   Луи-Филипп был очень любезен, рассказал множество анекдотов, удачно вставил три или четыре известных ему остроумных выражения и тепло отозвался о семействе Бонапартов.
   Гортензия вернулась в Голландский отель, полная радужных надежд.
   Но через несколько дней ей пришлось горько разочароваться: король потребовал от двух «наполеонидов» в кратчайший срок покинуть Францию.
   И, после того как 5 мая они из окон своих комнат, выходивших на Вандомскую площадь, полюбовались манифестацией маленькой кучки бонапартистов, мать и сын покинули Париж и направились в Лондон.
   Там большую часть своего времени принц посвящал погоне за юбками. А тем временем его мать встречалась с Талейраном, в те времена послом Франции в Англии, этим вертопрахом, одержимым эротико-патриотической экзальтацией и переходившим из одной постели в другую, желая, вероятно, отомстить за Ватерлоо…
 
   В августе Гортензия решила, что прохлада швейцарских ледников может благотворно подействовать на бурный темперамент сына, и повезла его в Арененберг. Потом она заставила его поступить в военную школу в Туне. Пять лет Луи-Наполеон изучал артиллерию и одновременно доказывал местным девушкам, что репутация, которой повсюду пользуются артиллеристы, вполне заслуженна.
   В 1836 году королеве Гортензии показалось, что самое время женить сына. Она пригласила в Арененберг принцессу Матильду, дочь короля Жерома, которой тогда было пятнадцать лет и которая уже удивляла своей красотой. Луи-Наполеон сразу влюбился в нее.
   Он стал совершать с девушкой долгие прогулки в окрестные рощи, катать ее на лодке по озеру и предаваться мечтам при луне.
   — Ты грациозна, как самая грациозная из кошечек, — говорил он ей. — Только ты одна во всем мире можешь сделать меня счастливой… — И с помутневшим взором прибавил: — Жизнь, душа, Матильда, это как письмо, у которого всем видна внешняя сторона — адрес и конверт, а содержание может прочесть только один человек, потому что душу может понять одна-единственная другая душа…
   Она слушала его речи в экстазе.
   Затем, наградив ее целомудренным поцелуем, он возвращался на ночь в Эрматинген, где у него было две любовницы, или в Готлибен, где жила некая англичанка с волосами цвета соломы, утверждавшая, что является внебрачной дочерью Хадсона Лоува, тюремного смотрителя Наполеона!..
   На другой день будущий император возобновлял свои романтические беседы с Матильдой «так, будто его невинный сон осенял ангел-хранитель».
   Оба шли куда-нибудь, где самым невинным образом царапали на коре дерева свои инициалы, гадали на лепестках маргариток, которые всегда так щедры к влюбленным.
   Но все прогулки с кузиной, чьи крепкие грудки уже заметно вырисовывались под блузкой, воздействовали на принца страшно возбуждающе. После таких прогулок несчастному приходилось искать выход своим чувствам в ближайших селениях. «Луи-Наполеону случалось, — сообщает Симон Жоливе, — внезапно покинуть юную принцессу с букетиком собранных цветов под предлогом, что ему требуется сбегать кое-куда, а тем временем углубиться в густой лесок и там поделиться избытком своего чувства с какой-нибудь павушкой…».
   После этого, умиротворенный, он возвращался к Матильде, успевавшей за это время дособирать свой букет, и продолжал философствовать о вечности человеческой любви и о томлении душ…
   Как все влюбленные, Луи-Наполеон и Матильда придавали большое значение символам. Никогда не обойдут они с разных сторон встретившееся на пути дерево. Никогда она не подарит ему гвоздики. Никогда в жизни не повалит он какую-нибудь пастушку на папоротник, на котором спала его кузина…
   Однажды вечером, когда они возвращались бегом в замок, вымокшие до нитки под проливным дождем, на их глазах молния ударила в дерево и расколола его пополам.
   Луи-Наполеон схватил невесту за руку:
   — Наш брак будет разрушен судьбой! — произнес он.
   Через несколько дней король Жером приехал за своей дочерью. Он объяснил, что ей нужно ехать в Штутгарт, чтобы получить там благословение деда, короля Вюртембергского:
   — Сразу после этого мы объявим помолвку. Перед тем как покинуть Арененберг, Матильда подарила Луи-Наполеону трость с золотым набалдашником, изображавшим собачью голову. В обмен на этот символ верности принц надел на пальчик невесты кольцо с бирюзой в виде незабудки…
   — Мы поженим их в августе, — сказала Гортензия королю Жерому.
   — Пятнадцатого, в день Святого Наполеона!
   Матильда, заливаясь слезами, поднялась в карету отца. Луи-Наполеон вскочил на подножку, поцеловал девушку в последний раз и, вопреки «острому предчувствию», прошептал ей:
   — До скорого!
   Это произошло 25 мая 1836 года. Они встретились снова только через двенадцать лет…

ПОДГОТАВЛИВАЯ ПЕРЕВОРОТ В СТРАСБУРГЕ, ЛУИ-НАПОЛЕОН РАССЧИТЫВАЛ НА ПОМОЩЬ ПЕВИЦЫ, ГОСПОЖИ ГОРДОН

   Республика — это красивая грудастая и толстозадая женщина, которая вскармливает грудью, напевая.
Жюль Ферри

   Как только Матильда покинула Арененберг, Луи-Наполеон смог целиком посвятить себя делу, которое несколько месяцев назад ему предложил прибывший из Лондона авантюрист, виконт Фиален де Персиньи . Речь шла, ни больше и ни меньше, о попытке государственного переворота в Страсбурге при поддержке армии, затем поход на Париж и захват власти.
   В начале лета небольшая кучка офицеров, предупрежденных Персиньи, заявила свою готовность поддержать принца.
   К сожалению, две самых важных в городе фигуры, а именно: полковник Бодрей и генерал Вуароль, пока еще не были привлечены к заговору.
   — Очень важно, — сказал Луи-Наполеон Персиньи, — увлечь этих двоих нашей идеей. Их участие привлечет других и укрепит тех, кто уже примкнул к нам. Бодрей, командующий 3-м и 4-м артиллерийскими полками, а также батальоном понтонеров, наш безусловный союзник. Именно в 4-м артиллерийском император получил свое первое боевое крещение при осаде Тулона. И тот же 4-й встретил его в Гренобле после возвращения с острова Эльбы. Этих воспоминаний вполне достаточно, чтобы я мог обратиться к этим людям с предложением последовать за мной. Но сначала надо, чтобы к нам присоединился Водрей. Я знаю, что он принимал участие в большинстве войн империи и что при Ватерлоо сражался геройски. Он один командовал двадцатью четырьмя орудиями. Я также знаю, что правительство Луи-Филиппа обидело его, ни разу не повысив в звании. Но мне известно и то, что этот бывший солдат императора — человек долга, свято чтящий дисциплину и противник всякого беспорядка. А это значит, что, не считаясь с собственными убеждениями, он, не задумываясь, бросит своих людей против нас.
   — А что, если у него есть какая-нибудь слабость? — предположил Персиньи.
   — Наведите справки!
   Через несколько дней агент виконта вернулся в Арененберг с довольным лицом.
   — У полковника Водрея есть слабость, — объявил он.
   — Какая? — спросил принц.
   — Он любит женщин…
   Луи Бонапарт и Персиньи, улыбнувшись, переглянулись. Теперь они знали, как обеспечить себе поддержку ретивого полковника.
   И вот в очередной раз женщине предстояло выйти из тени и написать еще одну страницу нашей истории.
 
   Эту женщину отыскал Персиньи.
   — Она должна быть красивой, умной, хитрой, бонапартистской, чувственной, не особенно строгого нрава, — объяснял Луи-Наполеон.
   Виконт поклонился:
   — Все эти качества соединены в одной женщине, с которой я познакомился в Лондоне. Ей двадцать восемь лет, она родилась в Париже, ее девичье имя Элеонора Бро. После учебы в парижской и миланской консерваториях она пела в Венеции и Лондоне. В 1831 году она вышла замуж за сэра Гордона-Арчера, военного комиссара при франко-испанском легионе. Потом она пела в Риме и Флоренции, где ее муж умер от тифа. Убежденная бонапартиста — ее отец был капитаном императорской гвардии, она возвратилась в Англию, где несколько раз выступила перед королем Иосифом. Вот там-то я ее и встретил в 1835 году…
   Что-то вспыхнуло в сумрачном взгляде Луи-Наполеона:
   — Какова она в обнаженном виде?
   Персиньи, на воодушевление которого было приятно смотреть, стал описывать свою любовницу такими эпитетами, которые вполне подошли бы Сикстинской капелле…
   Принц кивнул:
   — А в постели?
   На этот раз Персиньи с удовольствием стал делиться личными воспоминаниями и рассказал о непокорной и изобретательной натуре г-жи Гордон в области любовных утех. Картина показалась столь соблазнительной, что Луи-Наполеон выразил желание увидеться как можно скорее с такой исключительной женщиной и самому оценить ее достоинства.
   — Где же она сейчас?
   — В Баден-Бадене. У нее там 1 июля концерт. Я уже приобрел билеты…
   В восторге от этой волнующей перспективы, Луи-Наполеон тут же велел везти себя в Готлибен, где и провел с предполагаемой дочерью Хадсона Лоува одну из тех ночей, которые в жизни мужчин не забываются.
   Несколько дней спустя принц и Персиньи уже сидели в огромном зале казино в Баден-Бадене.
   Занавес внезапно поднялся, и на сцену вышла дама солидных размеров. Рост ее приближался к отметке 1, 80 м. У нее были черные как смоль волосы, сверкающие огнем глаза, широкие, как у гренадера, плечи и гигантская грудь.
   Луи-Наполеон, любивший женщин в теле, наклонился к Персиньи.
   — С таким декольте, я полагаю, она может завоевать армейский корпус…
   Г-жа Гордон запела. Ее густое контральто, ради усовершенствования которого она занималась фехтованием и стрельбой, заставляло дрожать люстры.
   Слушая ее, принц высказался относительно будущего:
   — Я знаю офицеров, — сказал он, — такая женщина могла бы соблазнить полковника. Кроме того, она сможет зачитывать прокламации.
   После того как концерт закончился, принц приказал отнести ей трехцветный букет. Узнав, кто послал цветы, г-жа Гордон едва не лишилась сознания.
   — Как я могу отблагодарить принца? — спросила она у посланного Персиньи человека.
   — Приняв его этой ночью у себя.
   В полночь Луи-Наполеон и Персиньи явились в гостиную г-жи Гордон.
   Хозяйка дома со слезами на глазах кинулась перед принцем на колени.
   Он галантно поднял ее с пола и с огорчением отметил про себя, что едва доходит ей до груди.
   — Я, конечно, не музыкант, но мне нравится ваша манера петь, — сказал он, устремив на нее свои бесцветные и непроницаемые глаза, которые так нравились женщинам.
   Певица ответила ему взглядом, способным растопить ледяное жилище эскимосов.
   Но к счастью, очаровательная английская служанка объявила, что ужин подан. «Луи предложил даме руку, — рассказывает Альфред Нейман. — Певица ухватилась за нее и решительно прижала ее к себе. Луи стало жарко, и он почувствовал, как краснеет. Рука его обнаружила, что она не носит корсета. Г-жа Гордон не отпускала его до тех пор, пока они не расселись за маленьким столиком, и как только это произошло, она тут же прижала свою ногу к его ноге. Тщетно пытался Луи обрести свою ироничность. От него было мало проку за обедом, и лицо его сохраняло ледяное выражение. Г-жа Гордон ничего этого не заметила, а если и заметила, то стала лишь еще более возбужденной. Она ела, пила и давила на колено своего соседа, которому некуда было отодвинуться».
   После десерта г-жа Гордон заявила, что ей необходимо поговорить с принцем наедине. Персиньи встал, раскланялся и вернулся к себе в отель.