парень наглотался снотворного и соскользнул в смерть, точно в ложку, или она его зачерпнула, не знаю, что и сказать, моя способность собирать слова в предложения размокла и отяжелела, как забытое белье под дождем
 
   как это у них получилось — умереть в один день, хотя они жили не счастливо и не вдвоем?
 
 
   без даты
 
   девочка, роза саронская, писал я однокласснице зимой тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, там еще рифма была, но она невосстановима — Джульетта веронская? вероника полонская?
   тогда я еще не знал, что роза не роза, а вовсе даже лилия, впрочем, некоторые считают, что тюльпан или — какая скука! — белый нарцисс
   восемь лет спустя я писал курсовую по переводам Песни Песней, выяснилось, что не подкрепите меня яблоками, а обложите меня яблоками, а я-то в детстве представлял, как, раскрыв перемазанные медом губы, она лежит в тени смоковницы, похрустывая зеленой антоновкой, и себя представлял пасущимся между ее лилий, у меня и сомнений не было, что это за лилии, а теперь, когда я знаю, у меня оскомина от недозрелой мякоти, и запах Ливана, что запечатывал мне ноздри нездешней смолой, оказался розмарином лекарственным, с листочками, подбитыми белым сапожным войлоком
 
 
   апрель, 27
   жидкость все проверяющая
 
   странное дело — я вдруг понял, что плакал по профессору, хотя он обошелся со мною грубо, а вовсе не по густаву, хотя он был немного похож на фелипе
   вчера, когда я покончил в трилистнике с отжиманием бесконечных тряпок, хозяин отправил меня наверх, в номер с переполненной ванной — ничего не трогай! сказал он, полиция еще не раз заявится, принеси только телефон и приемник, они понадобятся мне для поляка из двадцать шестого, и я пошел, отправился как миленький к истоку ручья хвергельмир
   я почуял сладковатую духоту и увидел сложенную постель, и початый коньяк на столе, и пляжное полотенце на кровати, и распахнутый чемодан
   он купался в полночь как царь и верховный жрец священного города толлан в царствие тольтеков, построивших водопровод из терракоты
   умеренность в картах таро передается через смешение воды и вина, подумал я, густав смешал воду, шампунь и коньяк, и умеренность его подвела
   и еще я вдруг подумал безжалостно, что у даосов вода означает слабость, обтекаемость и настойчивость, и если бы кому-то удалось выжать густава досуха, то в сухом остатке увидели бы именно это
   обтекая фиону, густав сточил ее точно речной камушек, подумал я, увидев ее фотографию на его столе, прислоненную к футляру для очков, я и не знал, что вербный пушистый густав носил очки, как не знал, что он сточил мою прозрачную фиону, как бутылочное стеклышко, но теперь-то уж
   Спаси меня, Боже; ибо воды дошли до души моей.
 
 
   From: др. Фиона Рассел
   russellfiona@hotmail.com
   То: Густоп
   gzemeroz@macedonia.eu.org
   (распечатать для профессора Форжа)
 
   …Двигаясь дальше, мы приближаемся ко дню гибели нашего доктора, которую я могла бы, как мне кажется, предотвратить — и эта вина терзает меня до сих пор, — ко дню его самоубийства, совершенного столь изысканным способом, что следствие в лице юной недотепы мисс Грофф догадалось о нем только с подсказки моего мальтийского приятеля Мораса. До сих пор не могу понять, как он-то догадался?
   Его объяснение — видел во сне — не показалось мне убедительным, впрочем, от этого юноши можно ожидать чего угодно, он наиболее мистическое существо в этой истории, нашим железным орлам и золотым саламандрам до него так же далеко, как до Деймоса, уверяю вас. Но это уже другая история, профессор, и вас она вряд ли заинтересует.
   Итак, в тот день, когда артефакты были розданы участникам, Йонатану досталась самая непонятная вещь, точнее, фрагмент вещи в виде крохотной золотой саламандры, распластанной на нефритовом осколке округлой формы.
   Мы сочли ее медальоном, потому что она напомнила мне древний согдийский кулон в виде золотого ежика, прижавшегося к ветке, найденный лет шесть назад в Еркургане, в Каршинском оазисе.
   Из шести стихий к саламандре наиболее подходил огонь, и в этом никто из нас не усомнился.
   Я прекрасно помню ход наших рассуждений: золото как материал несомненно солярно — у кельтов оно обозначало огонь, у египтян — солнечного бога Ра, у индусов свет и огонь Агни.
   Саламандры в алхимии — духи стихии огня, сказали вы тогда, еще Леонардо да Винчи писал о них как о существах, способных питаться огнем и в огне же менять свою кожу.
   Вы даже, помнится, привели цитату из Бенвенуто Челлини, о том, как он маленьким мальчиком увидел саламандру, пляшущую в огне, и рассказал об этом отцу, а отец побил его, но не от злости или недоверия, а затем, чтобы сын запомнил этот день на всю жизнь.
   Я же привела цитату из Плиния о четвероногих существах из кипрских плавилен, неспособных жить вне стихии огня, помните?
   Они погибают, как только вылетают из печи на свежий воздух.
   Позднее я вспомнила — вечный I ' esprit de I ' escalier ! — противоречивое упоминание о саламандре в одном раннехристианском трактате, где указывается, что саламандры так холодны, что ими можно тушить огонь! Каково?
   Простите мне, профессор, если я раздражаю вас, пускаясь в пространные рассуждения или упоминая излишние детали. Дело в том, что я пишу это письмо не только вам, но и себе, и все, что вспоминается мне по ходу разговора — а я так отчетливо вижу вас сидящим здесь, в моей мадридской комнате с видом на часовню Сан-Исидро! — необходимо записать, ведь это наш первый разговор с тех пор, как я оставила вас там. Одного.
   Поверьте, не было ни дня, чтобы я не думала об этом.
   Возвратимся же к ящерке, чей вид меня смутил с самого начала, я долго не могла найти этому объяснения. И только здесь, в Мадриде, порывшись хорошенько в памяти и сетевых архивах, вспомнила: я видела похожую, так же неловко распластанную на камне, фигурку в Китае!
   Точнее — в Макао, у реставраторов национального музея. Это не медальон, как мы предполагали, а опиумная трубка!
   На трубках для курения опиума часто изображали мифологических животных, и та трубка, что попалась мне в Макао, была украшена четырехкрылой змеей миншэ.
   Помните, что говорится у Иосифа Флавия? О том, как Моисей защитил свое войско от крылатых змей, снабдив воинов тростниковыми корзинами, в которых сидели ибисы — пожиратели крылатых змей? Так вот, именно такая змея из золота сидела на трубке черного дерева, длиной в сорок сантиметров, она была расположена головой к нефритовой чашечке. Полагаю, что эта китайская трубка была дальней родственницей трубки из Гипогеума, от которой осталась лишь саламандра на осколке нефрита.
   Возраст ее можно было бы узнать при помощи экспертизы и таким образом установить, китайская это работа или более ранняя — арабская. Но, увы, — предметы утеряны безвозвратно, мы остались при пиковом интересе, деревянном жезле и серебряном зеркале.
   К чему это длинное предисловие, спросите вы? К тому, дорогой профессор, что Йонатан Йорк умер не от огня, а от дыма.
   Задохнувшись, а не сгорев. Поставив рядом два этих момента, один из которых — факт, а другой — допущение, откроем рукопись и найдем в ней вот это:
 
   Тело всех сил, принадлежащих миру Дыма, — это золото.
 
   Так описан демон Дыма. То есть если принять мою версию, то орудие умерщвления владельца — это дым, а металл артефакта — золото.
   В случае с Эженом металлом были свинец и олово, а способом умереть — беспричинное блуждание во мраке. Демон Мрака, одним словом. К тому же у Эжена могли быть причины там оказаться. И я о них, как ни странно, догадываюсь.
   Гибель Надьи произошла от стрелы, движение которой можно представить себе как жестокий ветер, смертельный ветер etc. Металлом же было железо.
   Если в случае со стрелой и чашей у артефактов имеются детали, упоминаемые в описаниях демонов, — орел, дракон, — то в случае с Йонатаном совпадает только металл — золото, а саламандра не названа.
   Описания демонов, найденные мной в коптской рукописи, как мы видим, не всегда совпадают с внешним видом наших находок и несколько противоречивы, но они прямо говорят о той опасности, которую, простите мне это наивное выражение, несут, попадая в человеческие руки.
   аsuivre,
   Фиона
 
МОРАС
   без даты
 
   сегодня с утра не нахожу себе места, зато нашел у филиппинки в кладовке два артефакта мертвого времени — погнутые щипчики для сахара и пластмассовый шар слайдоскопа
   последний поразил меня своей пустотою, будто смотришь прямо в глаз океанской рыбине — в таком должна быть мама! живая! и выгоревшая трава! и нарочитые беглые буквы под ногами отдыхающих — санаторииялта июльсемьдесяттретьего! и желтоватые урфинджюсовские небеса, и желтоватые проймы тугогрудых платьев в дачном ворохе, потом за ними приходили из поселка, и няня доставала мамины чемоданы в ребристую полоску, со множеством ненужных ремней и пряжек — вот они, парижи-то! говорила няня, але ни в пир, ни в мир! ближе к осени почтальонша появлялась в мамином коротком пальто алой шерсти, с гранеными рубиновыми пуговицами, пальто было мало, и она носила его нараспашку
   с тех пор не могу видеть красного на худых блондинках, вот этот запах — залежавшейся шерсти, липкого кримплена, и еще пыльный, мучной запах папье-маше, и еще мучительный запах тока, когда лижешь кисловатую батарейку, и еще пергаментный, оберточный запах на чердаке, и еще — как пахнет в пригородном поезде, ржавчиной и теплым паром, и простудный запах мякоти алоэ
   так пахнет изнанка памяти? решка, мездра, испод? выворот мифа? античные врачи считали, что чувственность содержится в печени, а не в сердце, не знаю, я свою еще не нащупал, но про память наверное знаю, память — она вся, целиком, в носу
 
 
   без даты
   quem quaeritis
 
   сегодня меня отпустили гулять в саду, я зарыл под большой казуариной секрет: фионин перстень с жемчужиной и тремя рыбами, флакон из-под капель, которые я не капал, а выливал в цветущий кактус на подоконнике, потертую мальтийскую монету и ключ от почтового ящика, все равно не помню, где он
   кто-то прислал мне марципаны, но сестра сказала, что они сгущают кровь, и съела все, сидя на моем подоконнике и болтая ногами в вязаных гольфах
   за это она разрешила мне оставить окно на ночь открытым, чтобы слушать море, правда, она утверждает, что это не море, а турецкие строители, шуршащие по ночам, как термиты
   они строят новое здание, говорит она, старое вашего брата уже не вмещает, ваш брат плодится и множится, чисто остролист на яблоне
   я хочу увидеть своего брата
 
 
   То: др. Фиона Рассел
   russellfiona@hotmail.com
   From: Густоп
   gzemeroz@macedonia.eu.org
   25 апреля
 
   Фиона, ты не поверишь. Я пишу тебе из номера профессора Форжа! С его компьютера! А в кресле у него — клянусь, я не вру — лежит наша следователь Петра и тихо похрапывает, даже не проснулась, когда я зашел.
   Вечер сегодня забавный, но все рассказывать не стану, мне здесь не слишком уютно, к тому же я, кажется, простыл — ужасно зябну…
   Завтра буду в Лондоне и напишу тебе подробно, а сейчас ко мне подкрадывается инфлюэнца и впору закладывать в носки сухую горчицу, как делали в моем городе, когда дитя приходило с прогулки в жутком виде и мокром пальто.
   К Оскару я зашел на минутку — сообщить, что уезжаю, и спросить, прочел ли он твое письмо, хотя в этом у меня нет сомнений, просто хотелось увидеть его реакцию.
   Конверт я ему вчера под дверь подсунул, как в том английском детективе с Одри Хёпберн, чувствовал себя при этом проворовавшимся дворецким.
   Сам он куда-то вышел, а дверь оставил открытой, так что я решил его подождать на всякий случай. В номере полно всяких побрякушек, а в нашем отеле, если помнишь, золотые запонки и паркеровские ручки испаряются в мгновение ока.
   Кто бы мне сказал неделю назад, что буду я сторожем недругу своему.
   Уверен, что твои записи он прочел, распечатанный конверт лежит на столе, а рядом недопитый коньяк, точнее, едва початый.
   Однако профессор знает толк! Fine Champagne Grand Bouquet Le Foucaudat, извольте попробовать, простуженный господин Земерож.
   Напрасно он тратил такое сокровище на толстую Петру. Она бы еще и приплатила ему за ласку, полагаю, но это я уже злюсь, пожалуй.
   К тому же днем я немало выпил. Отмечая сам с собою конец прекрасной эпохи.
   В кафе ко мне подошла девушка с подведенными оливковым цветом глазами, она тоже что-то такое отмечала и была не против составить мне компанию. Но я ее отверг, Фиона, поверишь ли! Drinks provokes desire but takes away performance.
   Попивая профессорский коньячок, спешу сообщить тебе, достопочтенная Фиона, что послушанию моему нет предела, я поменял билет на завтрашнее число, потеряв при этом кучу денег, и нынче вечером собираюсь приступить к сборам, вот только дождусь профессора, приму горячую ванну с лимонной эссенцией — кто знает, что меня ждет в Лондоне, может быть, решетка метро? — рейс у меня рано утром, так что завтрак мне обещали выдать сухим пайком, не пропадать же гостиничным круассанам и клубничному джему. Впрочем, не стану и профессора дожидаться — как-никак у него полицейский в номере, разве это не лучшая защита, чем бедный, пьяный Земерож? Итак, я отправляюсь укладывать свои нехитрые вещички. Надеюсь, ты не передумаешь и приедешь меня навестить, дорогая моя рыжая девочка.
   Целую твои колени,
   Густоп
 
 
   From: др. Фиона Рассел
   russellfiona@hotmail.com
   То: Густоп
   gzemeroz@macedonia.eu.org
   (распечатать для профессора Форжа)
 
   …Теперь позвольте сказать вам еще кое-что, способное вас — уж я-то знаю! — разгневать, поскольку полностью расходится с версией, принятой вами за основу рассуждений.
   Жемчужина в узком кольце, которую вы тогда определили мне, является, по вашему мнению, артефактом воды, позволяющим менять обличье.
   Nota bene: двум артефактам Иоанн уделяет особое внимание, не так ли? Остальные предметы вовсе не истолковываются, и это настораживает.
   Итак, вода — вода дарует умение менять обличье, и огонь — берегись огня. Мне кажется, это именно так звучит в оригинале. Разрешение и предупреждение. Собственно, на этом была основана моя шутка — каюсь, каюсь! — с белкой, в которую я так драматично превратилась.
   Вы, разумеется, оценили эту выходку по заслугам.
   Но вдумайтесь, Оскар: в тот день мне вовсе не было смешно, скорее я была напугана и огорчена до крайности, у меня перед глазами все еще стояло белое, осунувшееся лицо Йонатана, явившегося ко мне в номер, чтобы поговорить в тот вечер, 24 марта. Он говорил, что получил письмо из Зальцбурга, которое — цитирую буквально — поразило его в самое сердце. И еще: что ему нужно рассказать мне нечто отвратительное, потому что больше некому. Я закрыла дверь у него перед носом. Я была сыта по горло отвратительными историями.
   Повторяю, мне было не до шуток. Однако, повинуясь какому-то неясному импульсу, я попросила М. купить мне белку в зоомагазине и даже, помнится, с усмешкой объяснила ему, что именно я с ней собираюсь сделать. Дело в том, Оскар, что я не боялась этой вашей жемчужины. Интуиция у женщин по большей части основана на ощущении опасности, исходящей от предметов и живых существ. Теперь я понимаю, что эта вещь с самого начала испускала какие-то свои, отдельные флюиды, вы станете упрекать меня за терминологию в духе Элизабет Браунинг, но иначе я выразиться не в состоянии.
   Кольцо не принадлежало к собранию Иоанна Мальтийского! Оно было лишним, и в том, что серый камушек достался мне, была доля черной иронии.
   Маленькая Фиона довольно часто получала пустые обертки от карамелек, ей не привыкать.
   С тех пор как я увидела эту жемчужину, мне хотелось над ней посмеяться, именно так, и никак иначе. Представляю себе скептическое выражение на вашем лице — дамские штуки! тоже мне доказательство! — к тому же вы, вероятно, думаете, что я пытаюсь перенести острие своей злобной шутки с вашей персоны на невинную вещицу.
   Может быть, и так, но суть не в этом. Наше с вами толкование этой находки было притянуто за уши, мы рассуждали об античной символике жемчуга — Афродита, вышедшая из морской пены, — о том, что в древности его считали символом пролитых слез, вы даже вспомнили Лессинга,[104] если я не путаю, мы говорили о женском начале океана и животворящей силе вод у шумеров, эт сетера, эт сетера.
   На деле же никакого толкования кольцу не полагалось.
   Оно попало туда случайно, помните, мы нашли в камере связку железных ключей, гемму с человеком и зверем на задних лапах и ожерелье из бусин сердолика и полевого шпата?
   В горе и суматохе мы забыли про эти мелочи, а кольцо было оттуда, из собрания случайных вещей, просто мы его второпях сунули в чашу. Или до нас кто-нибудь сунул.
   История с зеркалом Густава похожа на три предыдущие.
   Кстати, именно он обязался передать вам этот текст, сделав бумажную копию с того письма, что получит сегодня на свой электронный адрес. Я была не слишком уверена в надежности бумажной почты, педантичности нашего портье, к тому же знаю вашу рассеянность, в которой вы никогда никому не признаетесь.
   Зеркало Густава досталось ему не просто так, он один из тех немногих юношей, чья воля практически сходит на нет, стоит им увидеть свое отображение.
   Душа его давно похищена амальгамой, зато мы можем с уверенностью сказать, что он не демон, потому что демоны не отражаются в зеркалах, и не василиск, потому что эти существа умирают при виде своего отражения. Это была еще одна попытка пошутить.
   Мы отнесли полированное серебряное зеркало к категории металл, потому что это было очевидно, верно?
   Но металла, как и земли с деревом, в этой таблице не существует.
   Система понятий здесь пятерична, простите мне, ради бога, мое косноязычие.
   Не шесть стихий, элементов первоматерии, а пять манихейских миров.
   Миров, где царят огонь, вода, дым, ветер и мрак. И нет ни железа, ни глины.
   Ручка зеркала ранее изображала рыбину с изогнутым хвостом, утверждает Густав, мне тоже так показалось, хотя зеркало почему-то было мне наименее интересно. Но даже если бы там не было никакой рыбины, смысл этого артефакта мог быть только одним — вода.
   А царь мира Воды имеет облик рыбы.
   Его тело — серебро; и у всех архонтов, принадлежащих Воде, тело — серебро…
   А дух царя архонтов Воды — тот, что царствует ныне в лжеучениях.
   Разумеется, я оставляю за вами право не принимать мои предположения всерьез. Более того, профессор, мое письмо к вам не содержит ни грана научных амбиций.
   Мне совершенно все равно, кто из нас прав, чья теория ближе к истине и тому подобное.
   Эта история для меня закончена.
   И, как вы и предполагали, я в очередной раз потерпела фиаско.
   Университет вызывает меня для отчета, и это будет самый безнадежный разговор изо всех возможных разговоров, ведущихся с моим куратором… мой следующий проект обречен умереть, не родившись.
   Слава богу, что я получила место на кафедре в Мадриде, где и остаюсь, рискуя оказаться lost in translation.
   Но есть еще кое-что. И это тревожит меня все сильнее.
   Я просто обязана предупредить вас о своих опасениях.
   Теперь мне приходится прерваться, но я закончу письмо — не позднее завтрашнего утра.
   Ваша Ф.
 
МОРАС
   без даты
   acompa с amiento musical
 
   о чем я думаю? я — говорящий барабан, атумпан, и все кому не лень играют на мне кривыми палочками, фиона — дивнобокая кельтская арфа, фелипе тогда — бразильская трещотка, фелис — каталонская флейта флабьол, тут и сомневаться нечего
   доктор гутьерес — тибетский нва-дунг из рога антилопы, барнард — польская деревянная труба басун, сеньора пардес — корейская поперечная флейта, разумеется, а лукас, ну что лукас, лукас — рондадор, пастушья дудка из перьев эквадорского кондора, занесенного в красную книгу
 
 
   без даты
 
   как пристальное вечернее солнце, хозяин отеля смотрит на меня — не греет взглядом, но держит в лучах внимания, когда я встречаюсь с его коричневыми крапчатыми зрачками, мне кажется, что волосы мои тлеют, у него сыроватые щеки и неожиданно молодой тугой и пурпурный рот, поди сюда! говорит рот, сжимаясь и разжимаясь, будто актиния, ты принес приемник из номера камелия? я не принес, и он говорит э
   есть вещи, которые нельзя повторять — как нельзя два раза перечитывать дюма или дважды пускать одни и те же бумажные фонарики вниз по реке, — так вот, мой хозяин ничего не повторяет, в отличие от хозяина вездесущего жака-фаталиста
   он только произносит свое длинное, влажно чмокающее в начале звука, обиженное э, причем цельная уютная буква э, насквозь архитектурная — в ней стоит наполненный светом стакан эркера и таится эдикула со стыдливо круглящейся статуей, — становится похожей на растрепанную эринию, нет, сразу на трех эффектно растрепанных эриний, а его рот, становясь, разумеется, похожим на эллипс, стареет и подсыхает на глазах, западая в бархатистые припухлости подбородка, ужас, ужас
   этого зрелища я боюсь не меньше, чем в вильнюсской больнице боялся прерывистого жирного следа перед кабинетом доктора — от волос пациентов, сидящих в ряд на сопряженных стульях, прислонившись затылками к стене цвета пережженной сиены, сложив руки на слабых байковых коленях
   их маслянистое ожидание заполняло коридор и лестницы, будто выплеснутая сумасшедшим маляром льняная олифа, когда мне нужно было идти к доктору, я стоял на лестничной площадке дрожмя дрожа оттого, что я их вовсе не любил и не жалел, мне и теперь стыдно, а больше я все равно ничего не помню
 
 
   без даты
   cartella
 
   зачем ты полез туда, эступидо, бобо? спросил меня гостиничный повар марко, когда полиция уехала, заставив нас всех подписаться на линованных листочках, это же даже не твой этаж, ну да, не мой! но я знал, что девочки у араба с ежиным животом, как всегда, по средам и субботам, обе — и магда и чесночок, и когда горничная закричала, что стреляют, что в номере фиалка или где-то рядом, я побежал, ни о чем не думая, нет! я успел подумать вот что: есть люди, которые становятся жертвами еще до того, как сюжет сам себя раскрутит, на них махнули рукой иштар и атаргатис, и решка у них с обеих сторон, как орел у воителя нобунаги
   я бежал, перепрыгивая через две ступени, пока не уткнулся в дверь с лиловым эмалевым цветком, пока не толкнул ее, незапертую, пока не увидел! на этом месте аккройд пожал плечами, разве вам не известно, что обязан сделать в таком случае гостиничный служащий? о да, ispettore, я знаю! но мне почудилось, что профессор шевельнулся, там, на пороге в смежную комнату, — я знал, что они с арабом соседи, но не знал, что эти двери можно отпирать, на моем этаже их просто заставили шкафами, — мне показалось, что я могу помочь! он лежал там, оскар тео форж, не давая двери захлопнуться, в окровавленной рубахе с круглыми красными пуговицами, мне всегда такие нравились — добела застиранные, непальский траур и клюквенные шарики, возле него никого не было, один полицейский отвязывал набрякшую магду от кроватного столбика, разматывая пояс от махрового халата, второй склонился над чьим-то мертвым телом, еще двое обыскивали комнату, а до умирающего никому не было дела
   я сел рядом с ним на пол, взял его голову в руки и хотел заглянуть ему в глаза, но он их сразу закрыл, как будто устал
   еще бы не устать, от всех этих imaginibus etumbris[105], которых они развели, будто зеркальных карпов в гостиничном пруду, я бы и сам устал, подумал я, удивляясь своему спокойствию, встал, прошелся по номеру — никто и слова не сказал, — подобрал магдину сумку, достал пудреницу и приложил зеркало к его рту, знакомая пудреница, перехваченная аптечной резинкой! нет, умер, сказал я вслух и услышал, как хлопнула дверь, это освобожденная от пут магда последовала за представителем закона, я и помахать ей не успел
   на меня по-прежнему никто не смотрел, я прошел в соседнюю комнату и увидел знакомую полицейскую барышню, спящую петру в сизых кудряшках, она сидела в кресле с откинутой головой, на белом надутом горле синела тугая жила, зеркальце можно было не прикладывать — она дышала, хотя и тяжело, с присвистом, на столе перед ней лежала чешуйчатая папка с упанишадскими птичками, знакомая папка! подтекающая саспенсом! ясно, что папку нужно было взять, и я взял
   сначала я хотел засунуть ее под форму, там внутри есть карманчик для счетов и прочего, но папка не влезла и выпирала под синим сатином бесстыдно, тогда я ее вытащил, положил на стол и стал выдирать листки, распихивая их по карманам, никто из полицейских и глазом не моргнул, я даже удивился, они как будто сквозь меня глядели, эти ребята, хотел бы я знать, за кого они меня принимали?