Словно внезапно вспомнив о его присутствии, Глория повернула голову и сказала: «Пойду искупаюсь. Не выношу, когда я потная. Ты будешь или подождешь меня здесь?» Возможно, задай она только первую половину вопроса, он осмелился бы войти с ней в серую и глубокую воду, возможно, победил бы страх и робость, сумел бы не выказать ни стыдливости, ни смущения, глядя на обнаженное и так мучительно желаемое тело Глории. Возможно, он не стал бы переживать по поводу того, что она подумает о его теле, уже не подростковом, но еще и не зрелом, – когда уже не чувствуешь себя мальчишкой, но знаешь, что еще не имеешь ни силы, ни решительности взрослого мужчины. «Я подожду здесь», – ответил он и в тот же самый миг пожалел о сказанном, проклиная свою стеснительность и малодушие. Ему не хватало смелости броситься в озеро и поплыть за ней, поплыть под ней, под ее обнаженным телом в свинцовой воде, неподвижной и молчаливой, почти угрожающей; они бы плыли вдвоем, и вокруг не было бы больше никого, и светлое пятно ее спины виднелось бы издалека. Тогда он мог бы невзначай, словно играя, начать ласкать ее – ничего другого он себе позволить не мог, потому что они были одной крови.
   Увидев, как она решительным жестом начала снимать через голову майку, он отвернулся, но успел различить ее смуглую спину, голую и прямую. Не зная, что делать, он сказал: «Я пока пройдусь, может, еще увижу какого-нибудь оленя», – хотя прекрасно знал, что уже слишком поздно и животные давно отдыхают в укромных местах, переваривая пищу, и что его слова были всего лишь попыткой скрыть смущение, вызванное ее наготой. «Хорошо», – согласилась Глория. Приближаясь к соснам на опушке, он услышал всплеск воды, – должно быть, она уже прыгнула с камня. Тогда он осмелился оглянуться и увидел ее голову, появившуюся на поверхности, и белевшие на фоне воды руки, ритмично рассекающие гладь озера. Он подумал, что еще не поздно вернуться, снять одежду, пользуясь расстоянием, которое отделяло их друг от друга, и встретиться с ней далеко от берега, разделявшего их, словно некая граница, преодолеть которую было невозможно из-за страха и стыда. Там, далеко, все будет совсем иначе, гораздо проще: оба мокрые и обнаженные, в центре озера, они касаются кончиками пальцев крыш затопленных домов, покрытых слоем ила, их тела ласкает одна и та же вода, покачивая, как надувные матрасы. Но он не вернулся. На глазах появились слезы злости на самого себя и неожиданно – видимо, из-за свирепой гордости, унаследованной от отца, – на нее, раздевшуюся перед ним без стеснения, как перед ребенком. Давид дал слезинкам спокойно скользнуть по щекам и решительно зашагал назад – но в обход, пригибаясь и прячась в зарослях, а потом залег за кустами в нескольких метрах от только что покинутого места. Сухие корни сосен поднимались на поверхность и лежали под верхним слоем сухой земли, как вены под старческой кожей.
   Свет еще пробивался над горизонтом, будто мрак позволил солнечным лучам задержаться чуть подольше, прежде чем все вокруг накроет ночь. Уже почти полная луна начинала лить свой молочный свет. Он раздвинул сухие ветки перед собой и посмотрел в сторону озера. Глория отдыхала, неподвижно лежа на гладкой темной поверхности воды, словно неживая, раскинув руки и повернувшись к нему затылком. На мгновение в нем затеплилась мысль: а вдруг она ждет его, ждет, что он тайно подплывет сзади, напугает или как-нибудь пошутит, ведь она не могла не знать о его присутствии. Но Давид понимал, что не осмелится. Ему было хорошо лежать вот так, безнаказанно наблюдая за ней, вдыхая тяжелый запах высушенной земли, слушая шумы леса, съежившегося с приходом ночи, и глядя на растущее в озере отражение луны. Все чувства в нем обострились, и сердце мерно стучало под ребрами.
   В это время суток мошки опускаются к воде, а рыба поднимается на охоту ближе к поверхности. Какой-то карп выпрыгнул за насекомым и упал в воду, с шумом разбив тишину. Словно испугавшись, Глория быстро повернула к берегу. Он не двигался, чувствуя, как все в нем затрепетало. Она вышла из воды в том же месте рядом с камнем, на котором оставила одежду, не выставляя, но и не пряча свою изумительную наготу, прикрытую только светлыми трусиками, – намокнув, они обозначили темное пятно лобка. Глория наклонилась и, слегка поеживаясь от холода, начала вытираться маленьким полотенцем. У него было достаточно времени, чтобы рассмотреть ее, и в его памяти навсегда остались длинные ноги, с блестящими капельками воды, грудь, подрагивавшая при каждом шаге, темный и манящий треугольник внизу живота и мокрая кожа.
   Он стоял под душем, и очередной оргазм волной накрыл его тело. Он вздрогнул, услышав усталый и ласковый голос матери: «Сынок, заканчивай уже, мне нужна горячая вода», который вернул его в мир нищеты и вечной экономии на всем, чем только можно. Но он еще несколько минут мылся, стараясь не упустить из памяти образы того вечера: Глория одевается у камня, а после зовет его, и он слышит ее голос, но не покидает своего убежища. Он не понимал почему, но ему непременно хотелось заставить сестру поволноваться, напугать, и эта мысль доставляла ему особое удовольствие; он хотел, чтобы она представила себе, что его там нет, что он исчез, хотел, в конце концов, сделаться необходимым для нее, хотя бы на несколько минут. Он увидел, как она причесывается и затем прикуривает сигарету, как окликает его и начинает беспокоиться. Решив, что уже хватит, Давид выполз назад из укрытия, стараясь не задеть ни один куст, который мог выдать его, и встал с земли, только когда оказался вне поля ее зрения. Удостоверившись, что на одежде не заметно следов грязи, а на лице – слез, он вышел на берег. «Где ты был? Ты так далеко ушел...» – сказала она. Его огорчило, что в ее голосе было больше упрека, чем радости, но он вежливо ответил, что там, дальше, видел оленей и некоторое время наблюдал за ними. Они взяли кисти, мольберт и вернулись к машине. Дабы избежать ненужных споров, он не сказал отцу, где был.
   Закрыв кран и надев халат, Давид направился в свою комнатушку на верхнем этаже, холодную и почти без мебели, зато дарившую ему независимость и одиночество, – подальше от кухни и столовой. Давид запер дверь, переоделся во все чистое и, перед тем как сесть за маленький круглый стол с пластиковым покрытием, встал на стул и выудил с верхней полки шкафа альбом, где уже сделал несколько рисунков углем. Из него он достал свой портрет: его недавно нарисовала и подарила ему Глория. Он помогал ей расставлять вещи в ее старом доме, и они разговаривали о живописи. Она спросила, не истратил ли он краски, что она ему дарила, и он ответил, что нет, он уже добился определенных результатов в рисовании, но пока не совсем умеет подобрать нужные цвета и оттенки. Глория хотела отблагодарить брата за помощь, и, когда он присел отдохнуть возле окна, она попросила его не двигаться. Потом взяла лист с карандашом и энергичными штрихами набросала портрет, который он теперь хранит как сокровище. Давид спрятал его от родителей, но часто, заперев дверь, доставал, чтобы полюбоваться, как богатый коллекционер в одиночестве любуется украденным из музея шедевром, который нельзя никому показать. Он провел перед ним много времени, изучая длину и частоту линий, интенсивность контуров, глубину теней. Ему казалось, этот простой рисунок обладает способностью настоящих произведений искусства отражать модель с большей правдивостью, чем зеркало. Глории удались его губы, тонкие и чуть сердитые, волосы, падавшие на взмокший и высокий лоб, чуть раздувшиеся ноздри, которые будто пытались поймать ее аромат. Даже крошечные точки угрей нашли свое место на бумаге. Он обратил внимание на глаза, в одно и то же время полные робости, удивления и желания, и ему стало интересно, знала ли она, как он в нее влюблен? Несомненно, она о чем-то догадывалась, потому что на портрете можно было разглядеть мучительное беспокойство, возникающее, когда человек никак не может удовлетворить свое желание. «Когда я научусь так рисовать? – спросил он себя. – Будет ли у меня время наверстать упущенные годы?» Возможно, теперь, благодаря наследству, будет. Благодаря наследству Глории. Он перевернул рисунок и прочитал ее посвящение: «Не ищи понапрасну. Все краски – в твоих глазах». Внезапно он поднял голову, вслушиваясь в дремлющее эхо, разбуженное этими словами и похожее на далекий-далекий колокол в покинутом скиту. Он прочитал еще раз и вспомнил слова Глории о тайнике, где хранился ее дневник. Удостоверившись, что сестра не сердится на его любопытство, он осмелился вслух высказать предположение, что надо бы держать его в надежном месте и не оставлять вот так, открытым. В голове всплыл ее ответ: «Никто его не найдет. Можно открывать и закрывать дверь тайника, но дневник все равно останется незаметным». Тогда эти слова озадачили его, он начал соображать, что бы они значили, но так и не понял и в результате забыл о них. Теперь же они воскресли в памяти, вслед за надписью на портрете, которую после ее смерти он перечитывал впервые.
   Хотя было поздно, Давид надел ботинки и тихо выскользнул на улицу, ничего не сказав родителям. Пять минут спустя он звонил в дверь Купидо. Детектив как раз начинал ужинать и пригласил его пройти, предложив пива.
   – Я тут вспомнил о дневнике, – сказал парень дрожащим голосом, так как нервничал, да и бежал всю дорогу.
   – Что именно? – заинтересовался детектив. За субботу Рикардо ни на шаг не продвинулся в расследовании. Утром у него были кое-какие дела, а остаток дня он провел, читая, смотря по телевизору футбол и ожидая результатов из лаборатории, которые в понедельник должны уже быть у лейтенанта. Детектив чувствовал себя неуютно из-за того, что день пропал зря, и неожиданный визит Давида немного смягчил его угрызения совести.
   – Я был дома, достал свой портрет, который нарисовала Глория, и, когда прочитал посвящение, вдруг вспомнил. Она кое-что сказала о дневнике: «Никто его не найдет. Можно открывать и закрывать дверь тайника, но дневник все равно останется незаметным».
   Он уставился на Купидо, словно ждал от того решения загадки, которую сам разгадать не мог. Но детектива эти слова тоже привели в замешательство. И слова, и неожиданная помощь юноши – ведь он пришел сообщить новые сведения, победив свою угрюмую робость. Еще раз Купидо задался вопросом: был ли его визит на самом деле случайностью, или тот хочет найти дневник по какой-то одному ему ведомой причине.
   – Ты уверен?
   – Да. Именно так она и сказала. «Никто его не найдет. Можно открывать и закрывать дверь тайника, но дневник все равно останется незаметным».
   – Что это значит?
   – Не знаю, этого я как раз и не понимаю.
   Неожиданно у Купидо появилась идея; почему-то она не пришла ему в голову раньше.
   – Мы можем попасть в ее дом?
   – В здешний?
   – Да.
   Давид посмотрел на него с опаской, его взгляд говорил, что он и так проделал долгий путь, и вообще визит к детективу сулил неприятности. Юноша не был в том доме со смерти Глории. И даже не думал, что он, возможно, достанется ему, потому что все его желания были устремлены к квартире и студии в Мадриде – они произвели на него неизгладимое впечатление во время единственного визита в столицу, когда хоронили его дядю-военного. Студия с живописными пятнами на потолке, с круглыми окнами, в свете которых нетрудно было найти вдохновение, прозрачное пространство и стены, с приставленными к ним полотнами, коллекции кистей и большие банки с красками – все это вскружило Давиду голову.
   – Наверно. У нас дома есть дубликат ключей.
   – Ты мог бы их раздобыть?
   – Прямо сейчас?
   – Сейчас вполне подходящий момент, – ответил Купидо, хотя знал, что уже поздно. Он боялся, что парень откажется, если ему дать время подумать.
   – Хорошо, – согласился тот.
   Они вышли из квартиры и сели в машину сыщика. Возле дома Глории Купидо прождал Давида около десяти минут. Улица находилась не в самом центре города, то есть вне коммерческой зоны, но и не на окраине, поэтому реконструкция район не затронула. Детектив сделал вывод, что в свое время место считалось довольно респектабельным.
   Давид появился из-за угла, оглядываясь, будто опасался, что за ним следят.
   – Я принес ключи, – сказал парень.
   Он быстро открыл замки – судя по всему, он бывал здесь довольно часто. Парень уверенно зажег свет и стал показывать Купидо комнаты первого этажа. Как во многих старых домах, прямо за входной дверью располагалась вытянутая прихожая, в глубине которой была дверь, ведущая в задний дворик, туда же выходили окна дальних комнат. Жилище небольшое, однако все помещения – светлые. Детектив понял, почему Глория так хотела сделать здесь ремонт: место очень привлекательное для человека, любящего рисовать. Слева – две комнаты, из окон можно выглянуть на улицу или во дворик. Та, что с окнами на улицу, хорошо меблирована, стены выкрашены в белый цвет. В ней стояли шезлонг, круглый стол с четырьмя стульями и этажерка с книгами и декоративными статуэтками. На стенах висели несколько картин с незатейливой подписью Глории, хотя стиль их казался более грубым, чем у тех, что Купидо видел в ее мадридской студии. Они с Давидом искали тщательно, открывая каждую книгу, но ни одна не была дневником. Комната с окнами во дворик использовалась в качестве склада, где хранились неудачные наброски, два мольберта, кисти и банки с красками. Дневника не было и там. Они поднялись на второй этаж. Только одна из четырех комнат, с балконом, нависавшим над входной дверью, служила спальней. Старинная и широкая кровать без матраса с изголовьем из металлических прутьев, украшенным круглыми мраморными шарами, занимала почти всю комнату, так что место оставалось лишь для двустворчатого деревянного шкафа, двух ночных столиков и комода. В доме вполне можно было жить, правда, не хватало мебели, электробытовых приборов и особого тепла, которое сразу чувствуется в обитаемом доме. Они поискали в почти пустом шкафу, где осталась висеть кое-какая летняя и выходная одежда, и в одном из сундуков, обнаружив несколько предметов нижнего белья, на которые Давид смотрел взволнованно, не осмеливаясь прикоснуться, словно это была некая святыня. Потом они спустились на первый этаж и вышли во двор.
   – Будете? – спросил юноша, протянув сыщику сигарету. Он держал ее за фильтр – опытный курильщик так никогда бы не сделал.
   – Нет, спасибо, – ответил Купидо. С тех пор как он бросил курить, ему казалось, что вокруг него курит весь мир и предлагает ему присоединиться – курят мужчины и женщины, старики и подростки, вроде того, что стоял сейчас перед ним. Причем, предлагая закурить, тот не подозревал, что этот обычный жест вежливости очень мешает Рикардо забыть о пустоте, которую он все еще чувствовал в желудке, о слюне, наполнявшей рот каждый раз, когда он слышал слово «табак». Давид находился на той начальной стадии курения, когда мог бросить безо всяких усилий, подумал детектив, но ничего не сказал, чтобы не походить на занудного опекуна; без сомнения, в этой роли парень ожидал его видеть в последнюю очередь. Начинают курить, подражая тому, кем восхищаются. Ловушка в том, что даже когда исчезает импульс, породивший привычку, и когда тот, кем мы восхищались, уже кажется нам смешным, – привычка тем не менее остается.
   Вдруг кто-то постучал в запертую на ключ калитку – четыре или пять быстрых, отрывистых ударов. Давид посмотрел на Купидо; затем нервно потушил только что зажженную сигарету и глянул на часы.
   – Кто знает, что мы здесь? – спросил детектив.
   – Никто. Но это может быть мой отец, если увидел, что ключей нет на месте. Уже очень поздно.
   Купидо подошел к калитке и открыл замок. Клотарио вроде бы растерялся, но лишь на секунду, пока не увидел за плечом детектива своего сына.
   – Что вы здесь делаете? Кто вам позволил сюда войти?
   – Я попросил вашего сына, чтобы он помог мне осмотреть дом. Вдруг нашлось бы что-нибудь, что прольет свет на смерть вашей племянницы, – ответил Купидо миролюбиво.
   – И как, нашли чего? – спросил тот с иронией.
   – Нет.
   – Вы должны были обратиться ко мне, а не к сыну.
   – Вы бы дали мне ключ?
   – Нет, – отрезал Клотарио, глядя ему в глаза.
   – Отец!.. – воскликнул Давид из-за спины сыщика.
   Купидо не обернулся и поймал на себе пылающий гневом взгляд старика, никак не желающего содействовать расследованию.
   – Помолчи! – рявкнул Клотарио. – Иди домой, с тобой мы еще поговорим.
   Давид помедлил несколько секунд, но все же вышел в сумрак улицы, с опущенной головой, не глядя на посторонившегося, чтобы его пропустить, отца. Купидо понимал, как парню, должно быть, стыдно: мало того, что отчитали, да еще и при постороннем человеке.
   – Один раз я уже сказал вам, чтобы вы искали в другом месте, что мы ничего не знаем о ее смерти. Вам платит этот сеньорито из Мадрида, который мечтает заполучить ее деньги. Иначе он не позволил бы Глории делать для него то, что она делала, – сказал старик, когда они остались одни. – Он знает, что может остаться ни с чем, и старается свалить убийство на нас.
   – Думаю, это не так. Он все равно ничего не получит, – ответил Купидо, но тотчас задумался, не может ли адвокат воспользоваться какой-либо юридической уловкой, например, доказать, что они состояли в гражданском браке.
   Клотарио смотрел на него несколько секунд, а потом произнес:
   – Видать, вас он тоже обманул. Все они в таких делах специалисты. Глория точно так же обманывала его самого.
   Он запустил руку в карман и вынул пачку горьких и крепких сигарет, Купидо думал, таких уже не продают. Затем старик достал спички и зажег одну. Детектив обратил внимание на его руки: они были широкими и сильными, как лапы зверя; спичка, горевшая между пальцами, походила на безобидную соломинку, чье пламя не могло причинить им вреда.
   Работа сыщика состоит в том, чтобы наблюдать. И постоянное наблюдение научило Купидо, что, несмотря на скрытность и притворство, у человека всегда есть непокорная часть тела, проявляющая его сущность. У Клотарио такой частью тела были руки, которые в силу того, что всю жизнь держали сельскохозяйственные инструменты и не привыкли оставаться без дела, все время машинально стремились сжаться в кулак; пальцы у него были короткие и тупые, им наверняка трудно набрать номер на старомодном телефоне с вращающимся диском.
   Руки старика воскресили в его памяти образы, которые он считал давно забытыми: двадцать лет назад несколько ребят стояли перед железной калиткой, не осмеливаясь открыть ее, потому что осы, привлеченные теплом нагретого на солнце железа, соорудили гнездо между прутьями. Крестьянин, проходивший мимо с ослом на поводу, на котором сидел мальчик, решил помочь мальчишкам и одной рукой, мозолистой и огрубевшей, раздавил гнездо, причем осы не причинили ему никакого вреда. Разжав кулак, он показал им маленький вязкий комок из воска, крови и яда.
   Купидо проследил за рукой, вернувшей пачку и спички в карман. Ему пришлось сделать усилие, чтобы не думать о том, как она могла бы орудовать ножом, а сосредоточиться на словах старика:
   – ...Они не отнимут его у нас, вы слышите? Не отнимут.
   Прежде чем ответить, детектив дал ему время успокоиться. Он хорошо знал этих горячих и гордых крестьян, жестких в споре, но готовых уступить, если говорить с ними вежливым, непривычным для их уха тоном.
   – Это не моя работа – лишать кого бы то ни было законного наследства.
   Это дало немедленный результат. Движения Клотарио смягчились, и, не меняя выражения лица, он задумался, глубоко затянувшись.
   – Послушайте, я не говорю, что Глория была плохой девушкой, – признал он, – но ее образ жизни был очень далек от нашего. Она портила Давида. С тех пор как он увидел ее, парень не желал работать в поле, перечил мне. Однажды мы поссорились, и он даже сказал, что убежит из дома и будет зарабатывать на жизнь живописью, будто это так просто. Ему самому такая мысль никогда бы не пришла в голову. Конечно, все шло от нее, от Глории.
   Купидо вспомнил о прошлом старика, как два десятка лет назад его дочь сбежала с молодым тореро, появившимся в Бреде на летние праздники, и Клотарио кинулся за ними верхом на муле, с ружьем, он хотел во что бы то ни стало вернуть ее. Возвратился он через десять дней один, без оружия, без мула и без гордости. Но старик остался главой семейства, жестоким защитником своего рода, который сделает все возможное, чтобы подобная история не повторилась.
   – Давид – мой единственный сын, и он должен работать на земле. Мои дочери уехали. Теперь Давид сумеет добиться того, чего не удалось мне. С деньгами он сможет расширить наше дело в три раза. Пройдитесь по деревне: все продается, земля не возделана. Он сможет купить большое прекрасное поместье и технику, которая будет выполнять тяжелую работу. Сейчас самый подходящий момент: люди убежали в большие города и пока что не вернулись. А ведь вернутся через некоторое время, непременно вернутся. Потому что все необходимое дает нам земля: еду, воду, одежду – все. Обычно, чтобы понять, что на самом деле ценно, требуется война.
   Нелепые и сбивчивые рассуждения старика могли бы иметь смысл в далеком будущем, подумал Купидо, но не сейчас. Деревня будет терпеливо, и не меняясь, жить, как старый и заслуженный генерал, верящий, что, как только запоет труба, он окажется востребован. А пока он отдыхает, забытый и всеми покинутый; его навещают лишь такие же старики, тоскующие по прошлому, да дети старых боевых товарищей, которые приезжают поговорить, успокоить его тоску или вспомнить то, что их отцы уже начали забывать. Увлечение трэкингом растет с той же скоростью, с какой исчезает деревенская жизнь, подумал детектив.
   Клотарио замолчал. На мгновение у него появилось желание говорить возвышенно и назидательно, за что в свое время он получил ироническое прозвище Дон Нотарио.
   – Ваш сын так не думает.
   – Но еще год назад думал, до того как сюда начала приезжать Глория, решившая отремонтировать старый родительский дом. Поначалу мне даже нравилось, что Давид ей помогает. До тех пор, пока я не понял: иногда они вместе ходят рисовать в заповедник. Это изменило его, у парня в голове появились безумные фантазии: он возмечтал стать художником и уехать в город. Мои дочери отправились в город, и не думайте, что они катаются как сыр в масле. Давид вырос здесь. Я его знаю, ведь он мой сын, я отлично знаю, что ему нужно, ведь, когда был в его возрасте, тоже совершил ошибку, решив убежать от всего этого. И уезжал я без отцовского разрешения. И несколько лет спустя был вынужден вернуться, раскаявшись в своем поступке. В Бреду всегда возвращаются.
   Ошеломленный, Купидо слушал слова так не похожего на него самого человека, которые, как проклятие, сам произносил неоднократно.
   – Кроме того, – продолжал старик, – неужели вы верите, что в городе Давид преуспеет как художник? Что там на него не будут смотреть как на чужака? К тому же уже слишком поздно. По нему видно, что он из деревни. Можно убежать от земли, но ее печать останется навсегда.
   Он докурил сигарету двумя глубокими затяжками и шагнул к двери, чтобы выбросить окурок на улицу. Однако тот упал на порог, и старик расплющил его пыльным сапогом. Когда он убрал ногу, на полу осталось маленькое черное пятнышко, окруженное крошечными частичками табака.
   – Я не позволю сыну совершить ту же ошибку, что и я. Сейчас у него на руках все козыри – он добьется всего, в чем нуждается. И я не допущу, чтобы у нас отняли то, что нам причитается, – еще раз жестко повторил он. – Моя племянница могла сделать наследниками других, но она умерла, не составив завещания. Будь она хоть проституткой, у проституток тоже есть наследники.
   И, желая поставить точку в разговоре, он посторонился, указав детективу на дверь, будто уже являлся полноправным хозяином этого дома.
 
   Он открывал дверь своей квартиры, когда услышал телефонный звонок.
   – Рикардо Купидо?
   – Да.
   – Это Маркос Англада.
   – Я вас узнал, – сказал детектив. В трубке слышался приглушенный звук телевизора.
   – Возможно, я не должен говорить это по телефону, но в течение нескольких дней никак не смогу уехать из Мадрида. Я много думал об убийстве второй девушки – через десять дней после смерти Глории и при тех же обстоятельствах. И вроде бы тем же оружием.
   – И возможно, совершенное тем же человеком.
   – Все указывает на то, что это сумасшедший, маньяк, серийный убийца, причем никакого личного мотива у него нет. Он убил Глорию просто потому, что она оказалась не в том месте и не в то время.
   – Может быть, так оно и есть, – согласился Купидо. Он догадывался, что собирался сказать Англада. Он и сам думал об этом последние сорок восемь часов, но все равно решил не облегчать тому задачу.
   – Полагаю, продолжать расследование не имеет смысла. Я хочу, чтобы вы его прекратили. Я лично вами доволен – и вашими методами, и вашей тактичностью.