– Ну, а еще что новенького?
   – Одного парня положили в психиатрическое отделение, потому что он обратился в скорую помощь с жалобой на то, что кто-то украл у него прямую кишку. Говорит, что это уже не в первый раз, поэтому он знает, что ему нужен тридцать шестой размер, и что их держат в специальном помещении, и не может ли сестра сходить туда и принести ему одну?
   – И все это абсолютно серьезно?
   – Абсолютно. Самая удивительная мания, какую я встречала. А, за исключением этого, человек совершенно нормальный. Вежливый, смотрит в глаза, сохраняет ориентацию, галлюцинаций нет. Ему ввели торазин, ждут результатов.
   – У меня другой случай.
   – Судя по выражению твоего лица, ничего хорошего.
   – Помнишь того пациента, о котором я тебе рассказывала? Ну тот, который меня беспокоил? Дело усложнилось.
   – Почему бы тебе не проконсультироваться с кем-нибудь по поводу его?
   – Я уже консультировалась. С Захарией Лейтуэллом. По его мнению, это парень с пограничным состоянием. Но он не похож на других. Он какой-то скользкий. Как будто стараешься удержать в руке ртуть.
   – Через месяц я собираюсь на семинар по проблемам больных с пограничным состоянием. Участники будут из Кернберга, Коута, Мастерсона. Почему бы тебе не поехать со мной? Может, это тебе поможет.
   Я записала информацию и решила непременно поехать. Я была уверена, что мне необходимо взглянуть на этот случай под каким-то другим углом зрения.
   Перед тем как расстаться, Вэл спросила, не хотим ли мы с Умберто пообедать с ней и Гордоном.
   – Почему бы нам самим не приготовить обед? – предложил Умберто.
   – Не знаю. Стряпня – не самое мое сильное место. Может, пообедать где-нибудь? У «Ханны Суши», например.
   – Для меня это будет обед на работе. Почему бы мне не приготовить все дома? Посидим и спокойно поужинаем?
   Хотя я и не любила давать обеды, но с Вэл все было по-другому. Ей можно было подать даже кашу из отрубей. Мы пригласили ее и Гордона на субботу.
   При новой встрече с Ником мне опять показалось, что он начинает приоткрываться.
   – Я чувствую подавленность. Все кажется бессмысленным. Наверное, мне суждено оставаться одиноким всю мою жизнь, – сказал он.
   Глаза у него были тускло-серыми.
   – Меня преследуют мысли о сексе. Только он позволяет мне ощущать себя живым человеком. В этой игре я всегда на высоте.
   – Игре?
   – Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. В этом деле мне нет равных.
   – Интересно, а были случаи, когда вам не нужно было разыгрывать спектакль?
   – Что вы, доктор. Каждому парню приходится разыгрывать в постели спектакль, иначе вам, женщинам это не понравится. Я же слышу ваши разговоры.
   – А что случится, если не вести такой игры?
   – Тогда спокойной ночи.
   – А так уже случалось?
   Он самонадеянно ухмыльнулся.
   – Никогда. Всегда боевая готовность номер один.
   – А вас любили когда-нибудь просто за то, что вы – это вы?
   Он покачал головой.
   – Это все дерьмо собачье. Тебя любят, если ты угождаешь и даешь людям то, что они хотят.
   – И как же необходимо вести свою игру в таких случаях?
   – Разве вы сами не показали это предельно ясно? Приходить вовремя. Рассказывать обо всем, что тебе приходит на ум. Познавать себя. Не посылать подарков. Вы же тоже хотите, чтобы пациенты вели игру по правилам, а если они этого не делают, вы от них, вероятнее всего, избавляетесь.
   – Значит, если вы будете играть не по правилам, я от вас избавлюсь?
   – Да. И не отрицайте этого. Вы же знаете, что это правда.
   В общем-то он был прав. Я не стала бы лечить того, кто не платил, пропускал сеансы или не работал над собой.
   – Вы юрист. Вам известно, что контракты нужно выполнять. Вы платите мне за мое время и знания. Я соглашаюсь работать. И пока мы выполняем условия, вы можете оставаться тем, кто вы есть на самом деле, и ничего другого не изображать.
   Он свирепо посмотрел на меня.
   – Расскажите мне, какой спектакль вам приходилось разыгрывать, когда вы были ребенком, – предложила я.
   – С моим отцом было трудно. Если я не слушался – в школе или дома – он меня просто бил. Иногда он проникался ко мне любовью, и тогда повсюду таскал меня за собой, но чуть что, он в любой момент мог взорваться. Я всегда был настороже.
   – С вашими чувствами никогда не считались?
   – Мои чувства не имели никакого значения. В кино я должен был сидеть тихо, как мышка, и не издавать ни звука. Если мы шли купаться, а я замерзал, он просто сходил с ума.
   – А что же мачеха?
   – Как правило, она пила и не могла меня защитить. Однажды шел дождь, и перед тем, как уйти на работу, отец велел мне убрать листья из желоба на крыше, а я вместо этого заигрался на улице. На крыше скопилось полно воды, и она протекла. Когда он вернулся, то заставил меня спустить штаны и лечь на табуретку, а мачеха стояла и наблюдала. Он схватил металлический половник для спагетти – ну, знаете, такой с зазубринами? Он так меня избил, что я сидеть не мог несколько недель. А она палец о палец не ударила, чтобы остановить его.
   – А ее он тоже бил?
   – Иногда. Когда она уходила от нас, он ей клялся, что станет другим, но потом все начиналось сначала. Раза два она даже полицию вызывала, но когда они начинали задавать мне вопросы, я лгал, потому что знал, что мне за это потом будет.
   – Вы, наверное, вспоминаете об этом со злостью? Несколько минут он сидел молча, скрестив руки и покачивая ногой. Похоже, он старался сдержаться.
   – Больше я об этом говорить не могу. Не заставляйте меня. Я с ума сойду.
   После его ухода я почувствовала страшное раздражение против его родителей.
   При встрече с Захарией, я сказала, что, по моему мнению, мне удалось понять, почему Ник домогается меня, и передала ему наш последний разговор.
   – Это частично объясняет его внутреннюю раздвоенность, – сказал Захария. – В таком ребенке часто развивается второе «я», которое навсегда остается юным, одиноким, обиженным и весьма агрессивным.
   – Я никогда не понимала, как может отец или мать так относиться к маленькому, беззащитному человечку, но думаю, что такие родители обычно сами подвергались оскорблениям. В своем ребенке они видят того самого ненавистного ребенка, который запрятан в них самих.
   – А как вы относитесь к тому, что он с ума сойдет, если будет говорить об этом?
   – Он и так уже наполовину сумасшедший, и именно потому, что молчал. Ему необходимо как бы реанимировать свои чувства – чувство ярости, обиды – это были здоровые чувства.
   – Но он ясно дал понять, что не может этого сделать.
   – Тогда дайте ему время. Достижением можно считать уже то, что он вам доверился и рассказал все это. Возможно, сейчас он затаится на некоторое время, но потом, если он сам этого не сделает, вы должны вернуться к этому вопросу.

19

   В субботу я на своей шкуре почувствовала, что такое тяжесть домашних забот, которую всегда безропотно тащила на своих плечах мама. Я вымыла пол, зажгла ароматизированные свечи, повесила в ванной чистые полотенца для гостей, а на стол водрузила вазу с орхидеями. Единственное, о чем мне не надо было беспокоиться, так это о самом обеде.
   Умберто приготовил потрясающий грибной суп, салат из ранней зелени и крабов, вареного морского окуня с гарниром. В который раз я была поражена его кулинарными талантами. В шесть тридцать я сказала, что собираюсь накрывать на стол. Он показал на мамин фарфор.
   – А почему ты никогда не пользуешься ими?
   – Нет, лучше не надо.
   – Такой фарфор придаст столу изысканный вид.
   – А я и не хочу никакой изысканности, – огрызнулась я. – Пусть все будет просто. Мои простые тарелки тоже неплохо выглядят.
   У Умберто брови полезли наверх от удивления.
   – Ну что ж, может быть, в другой раз.
   Я схватила керамические тарелки, столовые приборы, салфетки и отправилась в столовую накрывать на стол. Я расставляла посуду очень медленно, чтобы восстановить душевное равновесие. Он же не виноват, что у меня свои проблемы с этим фарфором.
   Я услышала, как рядом с домом притормозила машина. Выглянув из чистого любопытства, я увидела, как от дома на большой скорости отъехал черный «феррари». Потрясенная, я задернула шторы.
   Положение могло оказаться гораздо серьезнее, чем я думала! Сколько уже Ник выслеживает меня? Насколько он опасен? Может быть, я обманывала сама себя, когда считала, что справлюсь с его лечением. Может быть, чем сильнее он ко мне привязывался, тем для него было хуже?
   Я попыталась успокоиться. Он же не псих, не маньяк. Но, с другой стороны, у него в машине заряженный пистолет. Господи, может, рассказать обо всем Умберто? Нет, подумала я. Он не сможет остаться объективным. Расскажу Вэл.
   Чтобы как-то отвлечься, я уселась на кухонный стол и стала наблюдать за Умберто. Он чистил крабов, как фокусник.
   – А моя мама тоже любит стряпать, – сказала я. Он еще раз помешал суп.
   – Самое главное здесь – взаимно дополняющие друг друга цвета и ароматы. Сейчас шеф-повара стали, пожалуй, слишком изощренными.
   Меня вывело из равновесия появление Ника, да еще спор о фарфоре, так что я завелась с полуоборота.
   – Шеф-повара! Надоело уже! Большинство из них мужчины, и у них, видите ли, талант, а у женщин его нет, они просто готовят еду!
   Он обернулся ко мне с половником в руке.
   – Но среди них есть и множество женщин! – огрызнулся Умберто и шагнул ко мне. – И если под талантом ты подразумеваешь способность разговаривать с избалованными, глупыми женщинами и заносчивыми, требовательными мужчинами, то да, я обладаю таким талантом. И моя работа не самая легкая!
   Я еле сдерживала слезы.
   – Милый, я вовсе не хотела сказать, что не ценю твою работу. У меня сейчас просто с нервами что-то не в порядке.
   Он взглянул на половник у себя в руке, как будто не осознавал, что все это время сжимает его в кулаке.
   – А что тебя беспокоит?
   – Не знаю. Просто весь день сегодня я на нервах.
   – Это, наверное, из-за того проклятого пациента. Я же вижу, сколько ты работаешь все последнее время.
   – Нет, это совсем не то. – Я очень боялась, что Умберто неправильно поймет мою настойчивость с Ником, и в то же время я была убеждена, что результат близок, и стоит мне преодолеть еще одно препятствие, как лечение сдвинется с мертвой точки.
   Умберто положил наконец половник в раковину.
   – Тогда не скрывай от меня. Скажи, что тебя так беспокоит.
   – Может, это покажется тебе глупым, но я всегда нервничаю, когда приглашаю гостей. Мне все кажется, что что-нибудь будет не так. Один раз я попыталась сделать мясной рулет, но когда я достала его из духовки, вместо него получилась какая-то липкая, расплывшаяся жидкость.
   Он тут же успокоился.
   – У некоторых бывает к этому сноровка, у других – нет, но научиться можно всегда.
   – Может, ты меня научишь?
   Он протянул бумажное полотенце, чтобы я вытерла нос.
   – Любящие люди должны заботиться друг о друге.
   – Я так хочу заботиться о тебе. – В моем голосе звучало раскаяние, и поскольку я все еще сидела на столе, то смогла всем телом прижаться к нему, обвив его руками и ногами.
   Любопытно было наблюдать за Вэл рядом с мужчиной. Обычно она скрывала свои романы и приходила в гости одна, а теперь – вот, рука об руку со своим обожаемым Гордоном, исподтишка целуется с ним, чтобы мы не видели, и выглядит абсолютно счастливой.
   У Гордона были темные вьющиеся волосы, он носил очки в круглой оправе и держался с очаровательной мягкостью. Но самым важным для меня было то, с какой любовью он смотрел на Вэл. Мне так хотелось, чтобы она была счастлива.
   Перед тем как сесть за стол, я затащила Вэл на минутку в спальню.
   – Помнишь того пациента, о котором я тебе говорила? Сегодня я видела его машину у своего дома и знаю, что в машине он держит заряженный пистолет.
   – А зачем он ему? – Вэл вцепилась мне в плечи.
   – Говорит, что для самозащиты. Мне кажется, это правда. Думаю, его тянет ко мне, но он не может этого выразить, вот и ездит вокруг, чтобы быть поближе, как это делают подростки. С тобой такое было!
   – Да, но ему ведь не двенадцать, и ты прекрасно знаешь, что произошло с Паулой.
   Это меня насторожило. Паула, наша университетская подруга, чуть не погибла при пожаре в собственном доме, а поджег его один из ее пациентов.
   – Точно, – согласилась я. – Так что мне нужно все рассчитать, чтобы не выпустить ситуацию из-под контроля.
   – Ты должна поговорить с ним откровенно и убедительно. Не относись к этому так легко! Может, он и не опасен, но ты же в этом не уверена.
   – Ты права. Я ему все скажу. Спасибо, милая. Теперь нам лучше вернуться к столу.
   После того, как мы расправились с супом, и Вэл выразила свой восторг, она обратилась к Умберто.
   – Расскажи нам о Никарагуа.
   – Природа там не то, что здесь. США пахнут как упаковка кукурузных хлопьев. А моя страна полна животными запахами: кровь, коровы, гниющая плоть, запах пищи на улицах. – Умберто пожал плечами. – Мне бы хотелось запомнить ее такой, какой она была раньше. Моя бабушка… Если бы она была жива, я бы вернулся. Может быть, когда-нибудь я поеду навестить ее могилу.
   Мы с Вэл находили особое удовольствие в том, что были вместе со своими мужчинами, иногда мы посматривали друг на друга и загадочно улыбались. Мы уже прощались в дверях, и она не смогла сдержать своих чувств.
   – Ты только представь! Нас четверо! – прошептала она мне на ухо.
   Потом мы занимались любовью, и за нами внимательно наблюдал мой бассет. Умберто приподнялся на локте.
   – С ним нужно что-то делать. Лежать! – обратился он к Франку громким сердитым голосом, и собака повиновалась. Умберто снова вернулся ко мне.
   – Тебе хотелось бы иметь ребенка?
   Во мне вдруг проснулось страстное желание иметь ребенка с такими же угольно-черными глазами, какие сейчас смотрели прямо в мои.
   – Когда-нибудь, – ответила я.
   – Хорошо. Только, конечно, он будет лучше воспитан, чем сама знаешь кто.
   Я мысленно порадовалась, что принимала противозачаточные таблетки, которые позволяли совершенно безопасно фантазировать.

20

   При следующей встрече я набросилась на Ника, и он признал, что действительно подъезжал к моему дому, а потом извинился, что побеспокоил меня.
   – Мне просто захотелось посмотреть, в каком доме вы живете.
   – Но я же уже объясняла, насколько важно, чтобы наши отношения ограничивались только встречами в кабинете.
   – Вы считаете, что, если я подъехал к вашему дому и в течение двух секунд смотрел на него, это может помешать?
   – Да. Я действительно не хочу, чтобы вы ездили около моего дома. Если вы хотите что-то узнать обо мне, задавайте мне вопросы здесь.
   – Прекрасно. Как это вам удается сохранять такую непреклонность? Ведь я же не какой-нибудь сексуально озабоченный? Вы что, думаете, я на вас нападу?
   – Не знаю.
   Работая в больнице, одну вещь я усвоила твердо – больные часто прекращают угрожать, если осознают, что доверяют тем людям, которых запугивали.
   – О Господи! – произнес он, глядя в окно. Через несколько минут на его лице вновь появилась знакомая мне самодовольная ухмылка.
   – Думаю, что это все ваши фантазии, док. Просто вы хотите, чтобы я оставался с вами. Дело в том, что на вашей улице недалеко от вас живет одна моя подружка.
   Трудно понять, когда он говорит правду, а когда лжет.
   Конференция по больным с пограничным состоянием оказалась полезной. Много говорилось о способности этих пациентов бесцеремонно навязывать себя, и я поняла, насколько точно это описывает наши отношения с Ником.
   В течение нескольких недель я старалась побороть в себе ощущение, что он постоянно где-то рядом. Я знала его распорядок дня. Утром в субботу – баскетбол; утром в воскресенье – женщина; вечером по вторникам и четвергам – теннис.
   Я вспоминала его рассказы, обдумывала вновь всю его историю и не пропускала ни одной черной спортивной машины на улице. Меня несколько успокоило то, что такое поведение у пациентов отмечалось и другими врачами.
   На конференции обсуждалось раздвоение сознания и сдвиги в статусе «я», типичные для больных с пограничным состоянием. Я поняла после конференции, что в случае с Ником делаю все так, как надо, и даже почувствовала гордость, что так стойко переношу все трудности. Больные с пограничным состоянием поддаются лечению. Просто с ними требуется больше терпения и времени.
   Как и предсказывал Захария, на несколько недель Ник от меня отдалился. Как только я заводила речь о его ранних детских переживаниях, он становился угрюмым и молчаливым. Уважая его и полагая, что следует терпимо относиться к его переменчивости, я позволила ему говорить о женщинах.
   Он например был уверен, что секретарша набросится на него, если он подаст хоть малейший повод; соседка по дому вовсю флиртовала с ним; судья приставала к нему прямо в кабинете.
   Я подозревала, что ощущение себя таким желанным было тоже формой защиты, и выжидала удобного момента, чтобы уличить его. И такой момент наконец наступил.
   – У меня сейчас новое дело о разводе, – сказал он однажды. – Она – этакий цыпленок с надутыми губками, а он – руководитель студии. Мы встретились у нее дома, чтобы обсудить ее финансовое положение. Как она была одета! Прозрачная блузочка, коротенькая юбка. Я мог бы ее взять прямо на обеденном столе.
   – В последнее время перед вами открывались прямо-таки удивительные перспективы, вот только никак не пойму, от чего вы всеми этими разговорами защищаетесь.
   – Что это у вас на уме?
   – Беседуя о ваших женщинах, мы перестали обсуждать более серьезные вещи. Вас, по-видимому, сильно встревожили мои расспросы об отце.
   Его лицо потемнело от гнева, и он так быстро вскочил с дивана, что я испугалась, что он меня ударит. Я старалась выглядеть спокойной, хотя сердце бешено колотилось.
   – Не провоцируйте меня, – сказал он яростно. Потом отвернулся и стал вышагивать перед окнами.
   – Возможно, разговоры об отце возродили в вас чувство, что вас используют.
   – А вы не можете угомониться и не возвращаться больше к этому?
   – Нет, потому что, в конечном счете, именно это и не оставляет вас в покое.
   Он еще некоторое время шагал по комнате, а потом сел, согнулся, спрятал лицо в ладонях.
   – Сколько раз я пытался сбежать из дому! Хотел разыскать маму. Я не верил, что она умерла. Тогда он стал запирать меня в чулане. Он издевался надо мной. И это было хуже битья. Я должен был потакать всем его прихотям. Он не помнил, когда у меня день рождения, забывал свои обещания, вел себя так, как будто я – бесчувственная скотина, он считал, что единственной моей целью должно быть угождение ему.
   – Можете привести пример?
   Ник выпрямился, откинулся на спинку дивана и глубоко вздохнул, как бы снимая этим напряжение.
   – Каждое воскресное утро у него начиналось с ритуала. Я должен был наполнить теплой мыльной водой пластмассовую миску и ждать его у кухонного стола. После того, как он кончал читать газету, он подходил к столу и опускал руки в чашку. Он держал их какое-то время в воде, а потом я должен был чистить ему ногти зубной щеткой. Он считал, что его руки вызывают у матери отвращение, и таким образом приводил их в порядок. Он стыдился, что он слесарь. Если у него под ногтями оставалось хоть чуть-чуть грязи, он отпускал мне оплеуху мокрой рукой. Я подпиливал ему ногти и массировал руки специальным кремом. Если он был мной доволен, то позволял мне поиграть часок во дворе. Если же нет, то заставлял меня обрабатывать и ноги. Я до сих пор помню запах его ног и его пятки – грубые в трещинах. У него были шишковатые, отвратительные большие пальцы. Меня всегда тошнило, когда я смотрел на них. Когда я подрос, он меня уже не бил, потому что я пообещал убить его во сне, если он еще раз ко мне притронется. После того, как нас бросила мачеха, он стал запираться в спальне на ночь.
   – Представьте, что он сидит сейчас на этом стуле. Что бы вы ему сказали?
   Ник уставился на пустой стул напротив дивана. Потом в нем заговорил страдающий маленький мальчик.
   – Как ты со мной обращался! Эгоист несчастный! Ублюдок! Я был твоей плотью и кровью, а ты относился ко мне, как… к рабу. Проклятому рабу!
   Долгое время после этого он сидел сгорбившись, опустив голову на руки.
   – Я больше не могу, – произнес он.
   Уже после его ухода я вспомнила его склонность к «рабыням любви» и подумала, не является ли это попыткой отыграться за прошлое.
   Другие мои пациенты были не менее несчастны. У одного шея была в корсете: он получил грыжу позвонка в затылочной области в результате дорожного происшествия. Лунесс все еще страдала из-за ухода Пика, а Джой Ромей так переживала случавшиеся время от времени исчезновения Мей, что подумывала о том, не нанять ли ей детектива.
   У Уильяма сердце разрывалось при малейших признаках супружеской неверности со стороны Элизабет. Однажды утром он выносил мусор и обнаружил там «Энциклопедию садовых цветов Запада», которую он подарил Элизабет на день рождения в прошлом году. В другой раз, думая ей угодить, он принялся за стирку. Открыв стиральную машину, он сунул руку в мокрое белье и вынул черную кружевную деталь дамского туалета, которую раньше никогда не видел.
   Эта история напомнила мне другую картину – плачущую мать, склонившуюся над корзиной с грязным бельем и держащую в руке розовый дамский пояс, обнаруженный в кармане у отца.
   Воспоминание было мучительным, и в душе у меня осталось чувство неприязни к Элизабет, а также страх за Умберто.

21

   Жизнь моя теперь представляла какую-то пеструю смесь секса, лекций и терапевтических сеансов. Несколько раз Умберто забегал ко мне в получасовой обеденный перерыв, и мы занимались любовью прямо у меня в кабинете.
   Однажды я испугалась, что Ник заметит использованную бумажную салфетку в корзине для мусора, или что прическа у меня от жары и пота совсем потеряла форму. Если он так хорошо чувствовал, когда меня нужно было хорошенько трахнуть, то, может быть, он мог и определить, что это уже произошло? Но Ник на этот раз выглядел таким мрачным, что вряд ли был способен заметить хоть что-нибудь. Кожа вокруг его глаз была морщинистой и темной, рукава рубашки подвернуты, а подмышки были темными от пота.
   Он растянулся на диване и, глядя в потолок, сказал мне, что наши два часа, кажется, становятся для него самыми важными в неделе. Часто он задавался вопросом, чем я была занята в какой-то конкретный момент. Где была? С кем? Как бы я выглядела обнаженной? Какая я, если посмотреть на меня сзади, когда я нагибаюсь? Какие звуки я издаю, когда испытываю оргазм?
   Хотя все эти вопросы были слишком откровенными, для пациента в них не было ничего необычного, и если бы я всего три часа назад не лежала обнаженной на ковре, я бы не воспринимала это так остро.
   – Расскажите, что вы себе представляете, – сказала я.
   Его особенно интересовали мои груди и гениталии, ему бы хотелось увидеть меня на четвереньках.
   – Мне очень нравится, как это бывает у животных. Вы наблюдали когда-нибудь за лошадьми? Эти жеребцы наверху! Хотелось бы мне так же властвовать над женщиной – подмять ее под себя, сжать, овладеть.
   – Мне кажется, все эти фантазии объясняются одним – желанием владеть мной. То, что я начинаю играть в вашей жизни такую важную роль, пугает вас, и если бы вам удалось овладеть мной, то это не было бы так мучительно.
   – Возможно, этим объясняются сны, которые мне приснились прошлой ночью. В одном из них я был куском плексигласа – холодным и твердым. Во втором я был капитаном нефтяного танкера, севшего на мель. Нефть вытекала и заполняла собой все вокруг.
   – Мне кажется, эти сны – результат вашего лечения, – сказала я. – Вы начинали его как кусок плексигласа – ровный, лишенный эмоций. Теперь, пройдя определенный курс, вы осознали, сколько всего у вас скопилось внутри, но вы в то же время боитесь, что все это прорвется и разрушит все вокруг.
   Ник тут же подтвердил правильность моих догадок. Он действительно боялся тех чувств, которые возникали у него при виде меня. Когда он раньше чувствовал нечто подобное с женщинами, то бросал их, но сейчас он устал бегать. Ник сел и повернулся ко мне, брови его сошлись у переносицы.
   – Как это все угнетает!
   Я посочувствовала ему, но другого выхода не было, он должен пройти свой путь.
   – Выбор в вас самих, – сказала я.
   К концу сеанса он смог развеселиться, когда заговорили о Дне Всех Святых.
   – Я собираюсь надеть на вечеринку белый докторский халат, а моя подружка оденется как проститутка. Мы будем Обманом и Наслаждением.
   – Очень здорово! – рассмеялась я.
   – Возможно, вы будете на этой вечеринке. Она будет в доме профессора не так далеко от вас.
   Мне стало не по себе. Он что, уже знакомится с моими друзьями? Моими коллегами?
   – А у кого будет эта вечеринка?
   – У Тома Бреннана. Декана юридического колледжа.
   У меня отлегло от сердца.
   – Нет, меня там не будет.
   – Так сколько же продлится эта моя депрессия? – спросил он в конце сеанса.
   – Не знаю. Но судя по всему есть сдвиги.
   Он ушел, а я подошла к окну и долго смотрела, как он шел к машине, засунув руки в карманы, опустив голову. Я порадовалась, что он не отказывается от лечения сейчас, когда оно стало для него таким мучительным. Он уселся в свой черный «феррари», закурил сигарету – я знала, что с марихуаной – и машина отъехала.