На возмущенные высказывания завучихи Тамары Михайловны можно было и наплевать. Если, конечно, плеваться и дальше - к примеру, на грядущую аттестацию. А та уже не за горами, точнехонько в сентябре ждет подарочек. Нас разделяет лишь узкая полоска лета. А двенадцатый разряд нужен мне как кровь из носу. Не из-за микроскопической прибавки в деньгах, но главным образом для солидности моей трудовой книжки. Потому что из здешнего 543-го гадюшника пора линять, это ясно и полудохлым рыбкам в кабинете биологии. Еще год отработаю, но куда уж больше? Главное, есть определенные зацепки в гуманитарном колледже, но опять же требуется разряд...
   А значит, придется сносить придирки Царицы Тамары. Дети ее обозвали совершенно правильно. Плюс к тому директриса Антонина, которая вечно всего боится, и страхи ее, изливаемые в окружающее пространство, еще гадостнее Тамариных воплей. А на закуску - баба Катя, престарелая грымза-математичка, председатель методобъединения. Самое печальное - она дура искренняя и самоотверженная. Она же по правде хочет помочь. Только вот не знаешь куда от ее помощи деваться.
   Короче говоря, к началу первого урока я был уже на взводе. Восьмой "Б" шумно втекал в душные недра класса - поганцы-дежурные вчера, разумеется, не проветрили. Восьмому "Б" все было пофигу - от алгебры-геометрии с ее полномочным представителем Константином Дмитриевичем до физкультуры и труда. В полном соответствии с теорией вероятности здесь имела места флюктуация, собравшая вместе самых отъявленных сачков города.
   Искать с ними контакт было бессмысленно, кроме жвачки и электронных игр их ничего не трогало. Давить двойками и немереными домашними заданиями тоже оказалось без толку - на вопрос: "Что у вас, ребята, в дневниках?" они, наморщив непривычные к такому интеллектуальному усилию лбы, разве что интересовались в ответ: "А что такое дневники?" И невинно глядели стеклянными глазами. А также деревянными и оловянными, что, впрочем, здесь одно и то же.
   - Ну, что у нас творится с домашним заданием? - хмуро спросил я, когда ученическая масса наконец уместилась за партами. - Вопросы есть?
   Ответом мне было столь же хмурое молчание. В самом деле, зачем спрашивать, если и так все ясно: отдельные ботаны все решили, остальному народу - влом.
   - Ну, если у матросов нет вопросов, тогда пожалуйте к доске, - я кинул взгляд в журнал и поежился. - Ну, хотя бы вот вы, леди, - и кивнул пухленькой Леночке Башиловой. - У вас не закрыта двойка за прошлую контрольную, а конец года уже близок. Поэтому я вправе рассчитывать на ваш энтузиазм.
   Ни на что я, понятное дело, не рассчитывал, но надо же дать девочке шанс. Хотя глядеть, как несчастное создание пытается упростить и без того примитивный многочлен, было муторно. Задавая наводящие вопросы, я тем временем прошелся по рядам, изучил содержимое тетрадей, парочку конфисковал - дабы на досуге поглядеть основательнее.
   - А левая скобка тебе ничего не напоминает? - намекнул я леди Башиловой. Та, тиская мел потными пальцами, глядела на меня так, будто я ей задолжал штуку баксов. - Смотри, икс в квадрате, игрек тоже, между ними минус. Значит...
   Ничего это для нее не значило. Годовую тройку ей обеспечит мама, в этом Леночка была совершенно уверена. С прежней учительницей, ушедшей в декрет Светлаковой, такие номера проходили. А что я конвертиков не беру, мама упорно не хотела понять в течение всего года.
   Ну зачем навязали мне этот восьмой "Б"? Тем более в середине третьей четверти! Мало разве мне было моих семиклассников? Но Людочка Светлакова стремительно забеременела, образовалась брешь, Царица Тамара надавила - и вот, изучаю вопрос: может ли растение мыслить?
   Хотя чего уж там? Все давно понятно. Пора ставить точку.
   - Увы, леди. Ничем не могу вам помочь, - вздохнул я и потянулся к поблескивающему красной кожей журналу. - На дополнительные занятия вы не ходите, домашние задания не выполняете... Так что получайте заслуженную оценку.
   - Какую? - на что-то еще надеясь, пропищала Леночка.
   - Плохую. - Найдя нужную клетку, я посадил в нее синего лебедя, закрыв журнал. - И должен напомнить, что до конца года осталось две недели. Шансы на итоговую тройку у вас еще остались, но придется работать как папе Карло.
   - Буратину рожать? - хихикнули со второго ряда.
   - Не смешно, - отозвался я. - Причем ситуация касается многих. У нас с вами осталось две контрольных, одна завершающая по теме "решение квадратных неравенств", другая годовая. Помимо этого - не забывайте о дополнительных по вторникам и пятницам, с трех часов. Как видите, возможность исправить положение пока еще есть. Вопрос в желании. Ладно, это лирика. А проза жизни заключается в повторении наших любимых неравенств. Для чего придется решить 752-й номер из учебника. А к доске мы пригласим...
   Я сделал паузу, бросив взгляд на тетрадку с планами уроков. И остолбенел.
   На столе, рядом с искомой тетрадкой, красовался лист бумаги формата А4, с картинкой, распечатанной на хорошем цветном струйнике. Летний пейзаж, голубое небо с облачками, подобными заставке Windows. А на их фоне - мы с Ларисой. В костюмах Адама и Евы. Причем то, что изображалось ниже пояса... От такого содрогнулись бы и Дали с Босхом.
   Я молчал, тупо глядя в пакостную распечатку. Сволочи! Какие же сволочи!
   Лариску они могли щелкнуть неделю назад, на майских праздниках, когда мы с ней вытащили этих дрисливых щенков в двухдневный поход. По крайней мере четверо вооружились "Полароидами" - из тех, где не нужно ничего уметь, смотришь в окуляр, жмешь на кнопку - и из щели выползает мутная поначалу фотокарточка.
   Дальнейшее тоже не нуждалось в комментариях. Сканер, надыбанные в сети порнографические фотки, затем коллаж средствами PhotoStudio 5.0. Далее струйный принтер с хорошим разрешением - и вот она, пакость.
   В классе стало очень тихо. Даже воробьи за окном и те примолкли. А может, мне показалось. Я видел сейчас лишь тридцать пар настороженных глаз, скрывающих рвущееся наружу злорадство.
   - Та-а-к... - одеревеневшими губами протянул я. - Кто...
   Бессмысленный вопрос вырвался у меня механически. И улетел в ватную пустоту. Ответа и не предполагалось.
   Они молча глядели на меня - все тридцать. А у меня в горле вырастал тяжелый холодный ком. Всякого я навидался от этих поганцев, но вот такой подлости... Сейчас я уже не брал в расчет, что негодяев-затейников максимум двое-трое, остальные - лишь зрители. Глаза застлало красной пеленой, стало очень трудно дышать.
   И тут раздался смешок. Кто-то не удержался-таки и фыркнул в пространство.
   Я вскинулся.
   Вот он, прыщавый паршивец, Димка Соболев, хулиган из хулиганов. Вот он развалился на парте и ржет, не в силах сдержать позывы идиотского квакающего хохота. Темные, до плеч отрощенные патлы колышутся в такт дергающимся плечам, в глазах бегают чертенята...
   Я плохо помню, что случилось дальше. Кусочки целого напластовались друг на друга, точно апрельские льдины. А между ними - черные паузы, глухие провалы.
   Вот я в два прыжка очутился возле его парты. Миг - и мои неумело сжатые в кулак пальцы пронзают плотный, наэлектризованный воздух, втыкаются в жесткую скулу. Раз, другой. Лохматая голова мотается на тонкой, плохо вымытой шее точно шарик под ветром... И что-то темное, пахнущее железом... Фонтаном льется из разбитого носа, стекает на пол, на светлые брюки... И моя рука в крови... в чужой...
   Потом - провал. Кажется, я опираюсь обеими руками на крышку стола и у меня трясутся плечи... Рука задевает журнал - и расплывается бурое пятно, почти незаметное на его красной кожаной обложке. Вот Димкина изогнутая фигура в дверном проеме... Прижатые к лицу ладони. Истошный, срывающийся на петуха крик: "Ну все! Теперь я... Теперь вы у меня! Ну все..." Кто-то из девчонок побежал за завучем. Кажется, я куда-то иду, механически переставляя ноги. Мне суют какую-то таблетку, зубы пляшут, соприкасаясь с краем граненого стакана. Перекошенное от ужаса лицо Царицы Тамары. "Вы... Вы соображаете... Что же теперь будет..." Ей, впрочем, хватает ума понять, что сейчас со мной говорить бесполезно - и меня отпускают домой, несмотря на то, что сегодня мне осталось еще три урока. На них меня подменит Баба Катя. С поджатыми губами, глядя мимо меня, она выходит из учительской. Дальше понеслись совсем уж несуразные обрывки. Выходящий из медицинского кабинета Димка Соболев, брошенный на меня ненавидящий взгляд... Дипломат, кто-то сует мне дипломат в негнущиеся пальцы... которые уже отмыты под струей холодной воды... но все равно ощущение кровавой липкости никуда не делось...
   В отличие от мерзкой картинки. Та, как выяснилось, исчезла бесследно. А словам моим вроде бы и верят, но... А может, и вовсе не верят. И даже я сам порой ловлю себя на сомнениях - а был ли он, тот гнусный листок формата А4?
   Я встряхнулся, выбросив из головы майские воспоминания. Не было сейчас никакого мая, никакого солнца - лишь темные мраморные стены, синеватые дуги ламп и семеро за черным бархатом стола. Главный, тот, кого называли Старшим Хранителем, что-то проникновенным голосом вещал, но я пропустил начало и теперь с трудом вслушивался, пытаясь собрать воедино осколки слов и уловить, наконец, их смысл.
   - Нет и не осталось никаких сомнений, следственные изыскания полностью установили истину. Подсудимый действительно избивал ребенка, избивал жестоко и хладнокровно, пользуясь своей взрослой силой и учительской властью. Что вызвало вспышку его бесовской ярости - озорная ли мальчишеская улыбка, солнечный ли луч, упавший на детское лицо, поток ли свежего ветра не суть важно. Темны и недоступны глубины души Константина Демидова, и не нам, Трибуналу Высокой Струны, спускаться в сию мрачную пропасть и разглядывать таящихся на ее дне чудовищ... Однако мы можем и должны оценивать дела подсудимого, а дело его обагренных кровью рук - избиение невинного, чистого ребенка. Избиение, которое лишь по воле Высокой Струны не стало убийством - лишь в последний, могущий стать роковым миг она дрогнула, испустив исполненный боли стон - и незримые силы эфира парализовали злодея. Но становится ли от этого его преступление меньше? Становится ли сам Демидов менее опасным для человечества, для его наиболее светлой, прозрачной, открытой добру и Музыке части - для детей?
   Хранитель сделал паузу, достал белый платок и утер ускользающее от моего взгляда лицо. Затем продолжил:
   - Самое гадкое и скверное, что обвиняемый для своих гнусных целей прикрывался высоким достоинством учителя, пользовался своей властью. Пользовался жестоко и сладострастно. Избиение беззащитного мальчика Мити лишь завершающий аккорд... Увы, к этому все шло. Как установило следствие, он и раньше отличался черствостью и жестокостью. Немало жгучих детских слез вызвал он несправедливо поставленными двойками. Жгучих слез - и семейных трагедий, могущих кончиться печально. Так, например, два года назад чуть было не покончил жизнь самоубийством тринадцатилетний Кирилл Байгушев, получивший незаслуженную двойку на переводном экзамене по геометрии и оставленный на осеннюю переэкзаменовку. Все лето - жаркий солнечный праздник! - разбилось осколками слякотных, беспросветных дней, когда мальчишка должен был ходить на обязательные занятия в школу. "Я не хочу так жить!" - рыдал он после экзамена в школьном коридоре на пятом этаже, возле раскрытого настежь окна, и лишь присутствие одноклассников предотвратило несчастье. И подобных случаев можно было бы привести немало.
   Вновь пауза, заполнившая собою пространство. И вновь безумные, чудовищные, идиотские речи:
   - Таким образом, мы видим, что обвиняемый - потенциальный источник опасности, потенциальная угроза детским жизням. Уже одно это требовало от нас, Хранителей, принять жесткие меры.
   Но Высокая Струна милосердна. Поначалу, рассмотрев первичные материалы дела, мы постановили ограничиться блокадой. Демидову был послан "черный конверт". Но как вы думаете, что сделал подсудимый? Рассмеявшись, он скомкал его и выбросил в мусорное ведро. Наивный, он полагал, что в те минуты некому его увидеть... И с тем же издевательским смехом этот нравственный импотент позвонил невесте... К счастью, та оказалась благоразумной девушкой, вовремя сообразив, с каким чудовищем чуть было не связала свою судьбу...
   Я невольно дернулся вперед. Да как он смеет! Про Лариску...
   Происходило что-то совсем уже запредельное. Ну как психически здоровый человек способен не то что произносить - хотя бы всерьез выслушивать бред, что нес Старший Хранитель? Все это походило на дурной анекдот, на тягостный, беспросветный роман Кафки - в который я попал в качестве героя. Но даже у Кафки было поизящнее. Ведь глупейший же фарс! Ну какой в нем смысл?
   И все-таки я чувствовал, что смысл есть... Какой-то тяжелый, мутный, и, конечно, совсем не тот, что вытекал из гладких отточенных речей Хранителя.
   - Итак, обвиняемый наплевал на наше предостережение, не бросил педагогическую работу, не выплатил указанной нами суммы на лечение искалеченного мальчика... Мы дали ему достаточный срок одуматься - целое лето, но он не воспользовался своим шансом. Вообразите ужас и отчаянье детей, когда первого сентября, войдя в кабинет математики, они вновь увидели Константина Дмитриевича Демидова, палача и садиста. Увы, школьная администрация проявила формализм и приверженность чести мундира. Мундира, замазанного детской кровью! Видите ли, не имелось официальных поводов для увольнения. Впрочем, эти начальственные дамы - вопрос отдельный, с ними уже работают иные наши структуры. Мы же вернемся к Демидову, нагло наплевавшему на милостивое предупреждение Струны. После этого медлить было уже нельзя и Оперативная часть Столицы произвела изъятие преступника. Далее имели место следственные мероприятия, полностью подтвердившие обвинения. А посему...
   Хранитель сделал короткую передышку, глотнув из ребристого графина. Странно, а я и не заметил, откуда тот взялся. Впрочем, после "следственных мероприятий" я много чего перестал замечать. Совершенно разладилось восприятие.
   - А посему, - продолжал он, - Трибунал Высокой Струны, рассмотрев дело бывшего учителя Константина Дмитриевича Демидова, вынес свое решение. За насилие, совершенное над светлым ребенком, за предательство и жестокость, учитывая потенциальную опасность преступника - вывести его за пределы Тональности. Для чего передать Демидова в распоряжение Исполнительной Части, дабы та поступила с Демидовым милосердно и безболезненно.
   Он замолчал, утирая лоб все тем же белым платочком. Да... Стилистика у них... Во времена Святейшей Инквизиции формулировка звучала весьма схоже. "Предать в руки светской власти, дабы поступила она с ним кротко и без пролития крови"... Недалеко же эти ушли. А уж как эвфемизмы любят... Вывести за пределы Тональности. Если учесть, что "Тональность" - это, по словам следователя, вся наша Вселенная, весь видимый мир...
   В общем-то, я даже не особо испугался. К тому все шло.
   - А сейчас, - вновь возбудился Хранитель, - Демидов пройдет Коридором Прощения. Но сперва, - махнул он кому-то невидимому рукой, - чтобы ни у кого не возникло сомнений в справедливости суда Струны...
   По мановению его ладони в мраморной стене появился проем, за которым зияла чернота.
   - Ну давай же, иди! - нетерпеливо бросил Хранитель.
   Из черноты осторожно выдвинулась невысокая фигурка.
   Ничего себе! Я узнал его сразу, несмотря на разительные перемены.
   Димка Соболев оставался самим собой, хоть и одет был в лазоревую футболку и такого же цвета шорты. Волосы его, некогда касавшиеся плеч, были коротко острижены, и оттого он казался значительно моложе своих четырнадцати лет.
   Димка замер на пороге, с недоумением оглядывая Мраморный зал.
   - Гляди, отрок! - обернувшись к нему, торжественно возгласил Хранитель. - Высокая Струна справедлива, она не медлит покарать зло. Вот он, жестокий негодяй, сладострастно избивавший тебя, надеявшийся на свою грубую силу и учительскую неприкосновенность. Вот он замер сейчас, огорошенный строгим приговором, жалкий червяк, что и соответствует его глубинной сути. Не должен быть он в мире, не должен осквернять мерзкими своими звуками нашу чистую Тональность. И потому будет изъят из нее. Никогда больше не ударит беззащитного ребенка, никогда не прольется из-за него светлая детская слеза. Ибо Высокая Струна справедлива. Гляди же, отрок! Пусть в сердце твоем укрепится вера в милосердную защиту "Струны"...
   Чем больше разливался соловьем Хранитель, тем недоуменнее казалось Димкино лицо.
   А я не мог отвести от него глаза. Димка Соболев... Поганец, сунувший мне мерзкую картинку... Димка Соболев, хрестоматийный пример "трудного подростка"... Не умеющий решать квадратные уравнения... и голова его металась как воздушный шарик под моими ударами... и бурая кровь не хотела отмываться под струей холодной воды...
   - Константин Дмитрич! - вдруг выкрикнул он неожиданно хриплым, начинающим ломаться голосом. - Это не я! Тогда, с фотографией! Вы не думайте, я не хотел...
   Лица членов Трибунала как по команде скривились. Хранитель раздраженно махнул рукой, и Димка дернулся - казалось, кто-то, невидимый потащил его за шиворот.
   - Итак, пострадавший ребенок видел торжество справедливого суда! торопливо подвел итог Хранитель. - А теперь...
   - Не надо! - истошно проорал исчезающий в черном проеме Димка. - Я не хочу! Не трогайте...
   - А теперь, - вернувшись к прежнему невозмутимому тону, продолжал Хранитель, - уходящий в иную Тональность преступник должен очистить свою душу. И потому он пройдет Коридором Прощения.
   Хранитель тяжело опустился на скамью, и ему тотчас услужливо протянули граненый стакан. Похоже, за время судебного заседания графин наполовину опустел.
   И тотчас я ощутил на своем плече жесткую руку. Поднял глаза - так и есть, ультрамариновая куртка, скучные серые глаза.
   - Ну, пойдем, глиняный... Не держи зла.
   Широкий прямой коридор казался бесконечным. Что-то случилось с законами перспективы, а может, изменилась геометрия пространства - но не было ему конца, лишь неясное бурое марево плыло перед глазами.
   Я медленно шагал вперед, отчего-то припадая на правую ногу, с обеих сторон стояли дети. Разного возраста - от семи лет и, похоже, до тринадцати, но одинакового облика - всё мальчики в футболках цвета морской волны. Коротенькие шорты, приглаженные волосы, сверлами вонзившиеся мне в спину глаза. И шепот, монотонный, словно бьющаяся о песчаный берег морская волна.
   - Мы прощаем тебя, Уходящий... Мы прощаем тебя... Исчезай с миром...
   Не было конца этому унылому шествию. Дети-марионетки всё повторяли и повторяли одно и то же. Должно быть, и им это надоело - приглядевшись, я заметил, что кое-кто лишь разевает рот в такт остальным. Кое-кто из старших, раздвинув указательный и большой пальцы, вздымали над головами малышей "козу", а те, напротив, относились к своей задаче как нельзя серьезнее. Сосредоточенные лица, широко распахнутые глаза, подрагивающие от усталости загорелые ноги, в неживом свете люминесцентных ламп казавшиеся сиреневыми, точно обтянутыми дамскими колготками.
   - Мы прощаем тебя, Уходящий... исчезай с миром...
   Откуда взялись эти дети? Почему они такие одинаковые, отчего живет упрямая грусть в их широко распахнутых глазах, зачем им все это надо? Струна... Загадочная, нелогичная, жестокая и запредельная Струна. И дети... Бесконечные, равнодушно глядящие мне вслед шеренги детей, завороженных, околдованных неслышным уху звоном, магической мелодией. Жертвы Крысолова? Или жертвы Струны?
   Время будто замкнулось перекрученной петлей... Я все шел и шел, а коридор не кончался, и отражались от стен - теперь уж обычных, не мраморных, а всего лишь бетонных стен слова - "мы прощаем тебя, Уходящий... мы прощаем тебя..."
   А, все равно, хуже теперь не будет, так почему бы и нет?
   - Ребятишки, - резко остановившись, произнес я как можно громче, - а почему вы меня прощаете? Тут найдется хоть один, кого я обидел? Если да, пускай шагнет вперед. Нужно ведь еще и иметь это право - прощать...
   Дети на секунду замерли - но лишь те, кто находился рядом. А стоявшие позади и те, до которых я еще не дошел, словно ничего и не случилось, продолжали заученно бубнить "мы прощаем тебя..." Мне тут же пришло в голову, что их, этих бедняг, наверняка мучили долгими тренировками. Иначе как объяснить такую ритмичность, такой слаженный хор мальчиков?
   Впрочем, долго задумываться мне не дали. Болезненный тычок меж лопаток - и мой ультрамариновый провожатый злобно прошептал:
   - Ну ты, козел, еще выступать будешь? С тобой поговорить напоследок, да?
   Я обречено двинулся вперед. Что означает "поговорить", я уже знал. Общения со скрывшимися под черными масками следователями мне более чем хватило. Действительно, какой такой гуманизм по отношению к нам, "глиняным"?
   А коридор никак не хотел кончаться, и порой ловил я себя на мысли - а может, всё уже свершилось, и это и есть она, загробная вечность... Потертый линолеум пола, мертвый свет ламп, монотонно шевелящиеся детские губы... "Мы прощаем тебя, Уходящий"...
   5.
   - Ну, готов? Спускайся, поехали! - мелькнув на пороге комнаты, крикнул Женя. И тут же куда-то умчался, этакий живчик.
   Отчего бы и не поехать? Ничего другого и не остается. Альтернативы нет, не считая, конечно, лунного поля... А там теперь снег лежит, толстым слоем. Новый снег, нового года. И не осталось никаких следов от тех черных клякс в сухой траве... Разве что тени кружатся, белесые такие, стенающие... Увы, и этого нет, не верю я во всю подобную мистику. В конце концов, случившееся со мной куда более странно.
   Я спустился во двор. Там, фыркая прогреваемым мотором, стоял приземистый "бизон", а на грязном, тающем снегу топтались Шура и Миха, ребята из Жениной группы. Докуривали, о чем-то негромко толковали, пересмеиваясь. Неплохие парни, мы не раз уже пообщались в бильярдной, не говоря уже о здешнем баре, "На Дороге". Кто сказал, что люди "Струны" не уважают пиво? Обывательские домыслы, господа! Особенно если завезут "Темное олларское"... это же такой букет! И как положено - раки, соленые сухарики, копченый судак... Бармен, старик Боксис, знает свое дело...
   С сухим законом пришлось проститься в первые же дни. "Все, старик! решительно заявил Женя, - кончились у тебя дни воздержания. Вместе с опытом погружения на дно. Так возьми от жизни ее природные дары, не гнушайся простыми человеческими радостями!".
   И я взял - стараясь, конечно, выдерживать меру. Не хватало еще потерять контроль. И пускай я не склонен к излишней болтливости, но все равно, не стоит забывать - хожу по мосту тоньше конского волоса. Шаг вправо, шаг влево... Забавно, еще две недели назад, обретаясь в подвале и подрабатывая разгрузкой да сбором бутылок, я чувствовал себя в большей безопасности. А здесь - тепло и свет, великолепное трехразовое питание, приветливые люди, с виду непохожие на мрачных аскетов... И тем сильнее я ощущал себя пешкой, стоящей под боем. Рано ли, поздно ли - собьют. Наивно полагать, что тогда, осенью не пересчитали кляксы, не отволокли трупы в грузовик. А еще наивнее думать, что исполнители и сами верят в сказку о милосердии Струны. Далекие миры за гранью тишины... Ну как же! Ищут меня. С сервера на сервер перескакивают запросы, сканируются мало-мальски подозрительные физиономии, обстоятельно расспрашиваются многочисленные "друзья Струны"... И рано или поздно кончится эта безмятежность... Я вот сейчас отъедаюсь и отсыпаюсь, хожу на медицинские процедуры, играю в бильярд и потягиваю пиво в компании симпатичных и даже слегка интеллигентных парней. А тем временем кто-то скрупулезно изучает дело Константина Ковылева, запрашивает свидетелей дальнегорского взрыва, сопоставляет факты и даты... Это лишь на первый взгляд моя легенда кажется железобетонной, а как знать, сколько зияет в ней трещин и откровенных дыр... Вот и остается просто жить - не загадывая на долгий срок.
   Хлопнула тяжелая дверь, вылетел во двор суетливый Женя, на ходу что-то втолковывая высокому, мрачному парню. Такой вполне мог бы играть Кощея Бессмертного на детских утренниках. Хотя именно он здесь, на "базе", изображал в новогоднюю ночь Деда Мороза. Талантливо изображал, надо сказать. Из его объемистого мешка мне досталась простенькая деревянная дудочка. И что мне с ней было делать, при моем-то отсутствии слуха?
   Разумеется, вертелся здесь же и непоседливый козленок Севка. То, неслышно приближаясь, подслушивал разговоры куривших и, подпрыгнув за их спинами, радостно визжал, убегая. То сосредоточенно пинал смятую жестянку из-под пива, то лепил снежок и начинал обстрел. Правда, чаще всего попадал в "молоко", а после единственного удачного броска был изловлен пострадавшим Михой, поднят за шиворот пуховика и звонко шлепнут пониже спины. Правда, сие воспитательное действо у него обиды не вызвало.
   - Ну все, мужики, время! - сообщил Женя. - Погнали.
   Мы забрались во вместительное нутро "бизона". Севку, чтоб не баловал, зажали между Михой и Шурой, рядом со мной, сложившись в четверо, примостился экс-Дед Мороз, а Женя сел рядом с водителем, толстеньким и усатеньким коротышкой.
   Мы рванули, машина, круто развернувшись, вылетела из предусмотрительно открытых ворот, которые тут же сомкнулись за нашей спиной. Поворот, еще один - и вот уже гоним по широкому шоссе. С обеих сторон высятся огромные, едва ли не в человеческий рост сугробы, тянутся белые, исчерченные темными проталинами поля, а вдали, у горизонта, смыкается с небом неровная стена леса. Времени уже четвертый час, но еще не начали сгущаться сумерки, хотя вроде им пора. Еще полчаса, не больше - и растекутся вязким синим киселем, растворят в себе грязную белизну низкого неба.