Страница:
Яростно хлестал дождь. Мое промокшее жилище ходило ходуном; каждую секунду я ожидал падения с десятиметровой высоты, которого, конечно, не пережил бы. В такие минуты я всегда вспоминал мать. Хотелось, как в детстве, прижаться к ее теплому животу, испытать забытое, умиротворяющее состояние защищенности. Мама, шептал я, глядя в черную пустоту под ногами, где ты?
В соседнее дерево вонзилось длинное жало молнии. На мгновение я оглох и ослеп, а когда пришел в себя, дерево уже пылало как факел. Дождь не был помехой пламени, перекинувшемуся на новые деревья и гнезда. Ободравшись до крови, я сполз на землю и бросился в лес.
Очнулся я на рассвете в глухой чаще. Похоже, я запнулся и врезался в дерево – голова трещала, как после хорошего удара дубиной. Это длительное беспамятство сохранило мне рассудок, ибо ночью я был близок к умопомешательству: мне казалось, что Огонь вот-вот сожрет меня. Лесной пожар быстр, коварен и почти не оставляет шансов выжить, он берет в кольцо или душит дымом. В прошлом месяце от него погибла треть наших. Наверное, в этот раз своим везением я был обязан переменившемуся ветру.
Справа раздалось улюлюканье – кто-то собирал стаю. Я попробовал отозваться, но только захрипел и, как издыхающий зверь, пополз в кусты, чтобы оттуда все хорошенько рассмотреть.
На поляне подавала сигналы изрядно подкопченная Пак-рани: обгоревшая юбчонка лохматится на стройных бедрах, вид несчастный. В ответ на ее зов зашевелилась трава, и во весь свой невеликий рост встал Мёбиус – средних лет мужчина с крепким торсом и хорошо развитыми мускулами. Рот у него по-жабьи простирался до ушей, и глаза тоже были жабьими – выпученными и холодными. Однажды этот мужлан поколотил безобидного Илигри, когда тот неосторожно бросил рядом с ним камень.
Нарисовался долговязый Шерстистый Трот. Издалека было видно его ярко-рыжую шевелюру, бороду до пояса и покрытую огненными зарослями впалую грудь. Если не знать, что нрава Трот весьма мирного, можно поначалу испугаться. Тайком от других Трот боролся с растительностью на худых руках и ногах, но это личное дело каждого, я так считаю. Меня вполне удовлетворяло его умение выслеживать ящериц. Если удавалось, я пристраивался к Троту и уж тогда не ложился спать голодным.
Пакрани одарила пришельцев хмурым взглядом и снова принялась взывать своим нежным, немного испуганным голосом. Ну да, водитель рефрижератора и художник не слишком подходящая для нее компания. Можно подумать, модель – на редкость востребованная профессия в девственном тропическом лесу! Во мне росло раздражение против Пакрани и против судьбы: мне вдруг стало совершенно ясно, что обе меня не любят.
Следующим приплелся маленький лысоватый мужичок по прозвищу Физик – арьергард стаи, как он есть. С тех пор как кувыркнулся с утеса, он припадал на левую ногу и изъяснялся исключительно стихами. При виде него наша красотка сильно переменилась в лице: поэтические таланты Физика действовали на нервы всем без исключения. Я злорадно ухмыльнулся. Врача небось ждет. Что ж, врач – профессия нужная, но ведь он ветеринар, а не фельдшер или, на худой конец, стоматолог. Авторитет у Врача в стае был немереный, что не могло меня не раздражать. Чуть какой смешной порез, зовут его. А он посмотрит с важным видом, будто что-то понимает, и даже не прикасается к ране – боится заразиться. Скажет какую-нибудь глупость типа «Положение серьезное…», и всеобщее восхищение ему гарантировано. Всю жизнь лечил свиней и принимал роды у коров, а теперь прославился!
Только зря они вытягивали шеи и улюлюкали, больше никто не пришел. Придется им довольствоваться дипломированным инженером коммуникационных систем, утратившим профессиональные навыки в связи с форс-мажорными обстоятельствами. Кое-как переставляя ноги, я выбрался на поляну.
…Огонь выгнал нас к скалистой гряде на востоке. Уже давно мы инстинктивно опасались этого места и табуировали даже упоминание о нем. Вот чего боишься, то и случается. Западня была классической. Над лесами еще клубилось едкое дыхание Огня, а впереди поднимались гранитные утесы с черными зевами пещер, откуда доносился звериный рев. Сооружая себе новый наряд из травы, Пакрани тряслась мелкой дрожью. Да мы все были просто больны страхом.
Через пару часов наши новые гнезда были готовы. Один Физик со своей распухшей ногой не смог взобраться на дерево и зачем-то устроился у подножия моего. В стае не приветствовались приступы человеколюбия, но незаметно для Пакрани я притащил ему охапку хвороста. Сам себе при этом удивлялся. Наверное, Физик расположил меня к себе тем, что прекратил наконец плести вирши, заговорил как нормальный человек – пережитый стресс выбил из его башки эту дурь. А может, мне хотелось перед смертью сделать ему приятное. Не жилец он был, это точно. Еще никому не удавалось переночевать на земле.
На новом месте нам было тревожно, поэтому, когда Трот предложил не разбредаться, а всем вместе наловить ящериц в расщелинах скал, все сразу согласились. Трот впереди, за ним я, Пакрани, Мёбиус и Физик – мы шли цепочкой и внезапно обнаружили глухую тропу, ведущую к перевалу. Заросшая травой лента вилась меж каменистых россыпей и валунов, как большая гадюка, и грозила нам неприятностями. Чуть не бегом мы бросились назад.
– А я бы сходил через перевал, – неожиданно сказал Шерстистый Трот, на ходу смешно жестикулируя худыми руками. – Похоже, там долина, а по долинам всегда текут реки. Я уже не могу без рыбы. От кореньев у меня второй день болит живот.
– Чокнулся ты, рыжий… – с осуждением заметила Пакрани. – Рыбы ему, видите ли, захотелось. Лучше бы следил за дыханием. Вон как тяжело дышишь.
– Я жрать хочу! – заорал Трот с такой жуткой гримасой, будто Пакрани уже вырывала из его рук вожделенную рыбину.
Мы все остановились и удивленно воззрились на него. Но он уже утихомирился – сам знал, как безбожно отрицательные эмоции расшатывают нервную систему.
…Наступила ночь. Не глядя на Физика, мы забрались на деревья. Я заткнул уши пучками травы, поджал колени и свернулся в своем довольно уютном гнезде. Взошла луна, похожая на круг сыра. Когда-то, в другой жизни, я любил сыр…
Снизу раздался вопль. Я поплотнее затолкал траву в уши, стиснул голову ладонями. Каждое лето мать возила меня в деревню, и там я от пуза наедался козьего сыра. Крики продолжались… Чтобы представить, что происходит под моим деревом, не нужно было сильно напрягаться. Лучше все же сосредоточиться на воспоминаниях о сыре… Крики переросли в вой. Они были такими отчаянными и жалостными, что я вынул из ушей затычки и решился выглянуть из гнезда.
Прижавшись спиной к стволу, Физик неумело тыкал палкой в грудь двум гиенам, которые наскакивали и пытались дотянуться до его горла. У него и раньше-то не было силенок от недоедания, а сейчас он и вовсе изнемог – истерично выкрикивал какую-то рифмованную чушь и плакал.
Гиены были средних размеров, но скоро здесь будет вся стая, и тогда от человека не останется даже набедренной повязки. С минуту я наблюдал за этой возней, потом, захватив свою тяжелую палку, полез вниз, альтруист чертов…
Было непросто висеть у него над головой, держась руками и ногами за сучковатый ствол, но с первого же удара я раскроил одной из гиен череп. Вторая трусливо убежала в кусты.
– Руку давай! – крикнул я.
Метрах в двух над землей на дереве была развилка. Не знаю, как не вывихнул ему плечо, пока тянул наверх. Почти безжизненное тщедушное тело я перекинул через толстый сук, отдышался и уже потом помог недотепе сесть, свесив ноги. Губы у него тряслись, лицо было совсем белым.
– Ты это… Не свались, горе луковое, – сказал я и полез в свое гнездо.
На следующее утро Пакрани смотрела на меня с опаской, как на душевнобольного. А во мне ночная битва – будь она неладна – что-то расшевелила. Весь день я гнал от себя новые чувства и мысли, мучился, но под вечер, умирая от тревоги, предложил Троту:
– Ну, что, Человек Огня, идешь со мной?
Вернулся я через три дня. Был предзакатный час. Пакрани с Мёбиусом сидели у песчаного бугра, заросшего травой. Мёбиус, соблюдая этикет, держался от девчонки на расстоянии. Еще бы, она крепко сжимала в руке каменный нож.
– Где Физик? – вместо приветствия спросил я.
– Мы вас каждый день ходили встречать, – хриплым голосом сказал Мёбиус.
– Где Физик?!
Они уставились в землю. В груди у меня заныло. Мёбиус отрезал, разинув жабий рот:
– Мы ему не няньки!
– Тебе нужно было только подсадить его… только подсадить на мое дерево… Я же просил!
– А не надо меня просить, у меня и без того полно забот! Обо мне небось никто не побеспокоится!
– Правда, правда… – поддержала его Пакрани, зябко поводя плечами. – И не надо так нервничать.
– Ну ты и сволочь, Амебиус… – Мне не хватало слов, и я поднес к его роже свой внушительный кулак. Задумчиво оглядев его, Мёбиус отвернулся. – Чего еще ожидать от жабы…
– От какой это жабы? – смиренно сказал он в пустоту.
– Даже обезьяны отбиваются все вместе. Стаей!
Пакрани возмутилась:
– Но мы не обезьяны!.
– Да, мы хуже. – Сплюнув, я сел на траву.
Солнце над горами краснело, будто вбирало обратно дневной жар. Горьковатый ветер, прилетавший с пепелища, взметал в небо редкие хлопья сажи. Где-то в ветвях высоченных сосен у нас над головами перекликались две птицы – самец подыскивал себе подружку, жил в свое удовольствие, зараза…
– Почему ты один? – буркнул Мёбиус. – Где Трот?
– В пропасть сорвался, – угрюмо ответил я. Пакрани взвизгнула и закрыла лицо руками. – Там дорога – лучше не бывает. Нет, его понесло за ящерицей прямо на повороте!
– Он был неосторожен, – подняла голову Пакрани… Это было в лучших традициях стаи – найти объяснение и сразу успокоиться. Уж мы-то будем осторожны, с нами такое не произойдет…
– Неосторожен был, – как эхо, повторил Мёбиус, – и неудачлив. Не повезло. Ну, что там, в долине?
– Поселение там. Крепкие фермерские хозяйства. Кажется, это называется «община».
Воцарилось ошеломленное молчание. Мне самому поначалу было нехорошо от таких новостей.
– Они курят.
– Сигары? – быстро уточнил Мёбиус.
– Табак в трубках.
Он шумно выдохнул, словно выпустил из легких клуб дыма, и кивнул:
– Да, в этих широтах вполне может произрастать табак, если за ним хорошенько ухаживать…
– Сумасшедшие… – пролепетала Пакрани. – Никотин!
– Еще у них есть водяная мельница. Мы с Тротом помогли им притащить новый камень для жернова. Они нас угостили хлебом.
– Какое безрассудство… Вы могли надорваться. – Пакрани так таращила глаза, что стала похожа на Мёбиуса.
– А вечером, после работы, они ходят по улицам в красивых нарядах. Обнявшись или взяв друг друга за руки. Смеются, пьют вино… – Я прикрыл глаза. – И целуют своих женщин…
Пакрани тронула мой локоть. Кончик ее хорошенького носа от страха совсем побелел.
– Ты хочешь сказать… ты намекаешь… Неужели у них есть… дети? – От моего легкого кивка у них обоих вытянулись лица. – Как вспомню этот кошмар… Но ведь это ужасно!
– Пасут скот.
– Э-э-э… смело, – протянул Мёбиус, рассматривая свои кулачищи.
– Пашут землю. Пекут хлеб. Моются в бане. Ловят рыбу. Катаются на лодках, украшенных горящими фонариками. – Я говорил первое, что приходило в голову.
– Аккумуляторы? – уточнил Мёбиус.
– Да нет. Какие-то светляки в прозрачных пластмассовых баночках.
Он удивленно хмыкнул.
– Остроумно… И безопасно.
– Есть у них кладбище? – допытывалась Пакрани.
– Мы спрашивали. Бывают несчастные случаи, болезни. А вообще, говорят, у нас здесь такая вода хорошая, родники бьют из-под земли сладкие, чистые… Через то и живем долго.
Пакрани ахнула, пронзенная догадкой. До женщин все доходит позднее. Мёбиус уже давно допер, набычился и башку руками обхватил.
– Они не знают! Боже мой… Но ведь это несправедливо, неправильно! – По мере того как работала ее мысль, лицо у нее мрачнело, а взор преисполнялся решимости. Я с удовольствием заткнул бы ей рот. – Мы должны рассказать, предостеречь. Надо открыть им глаза. В конце концов это наш долг!
Даже не ожидал от модели таких слов, про долг. Мёбиус тоже без колебаний кивнул. Я поднялся.
– Пойду насобираю еще веток. Надо гнездо подправить. А то вдруг – леопард.
Они не услышали в моем голосе иронии, заозирались по сторонам.
– Тьфу ты! К ночи! Вот язык без костей… – забормотал Мёбиус.
Мы проводили Пакрани к ее дереву. Это была наша единственная привилегия в стае – стоять и смотреть, как женщины забираются в свои жилища. Пакрани взлетела наверх проворно, как белка, и было уже довольно темно, но дальнобойщик, забыв про опасности, еще долго ворочался и шумно дышал в своем гнезде.
Я тоже не мог заснуть, меня терзали воспоминания. Они были яркими, объемными, просто стереоскопическими. И неудивительно. Ведь не только я – никто не мог стереть их из памяти. Мы никогда ничего не забывали, ибо не старели.
Все начиналось просто отлично. Ученые объявили о величайшей победе современной науки, об открытии средства для уничтожения маленького вредоносного гена старости. Господи, как хорошо я помню те дни… праздничные шествия, карнавалы и – немыслимо – выражение поистине всенародной любви к правительству… Даже референдум не понадобился, потому что не нашлось ни одного дурачка, который захотел бы отказаться от такого восхитительного и бесплатного подарка. Ни одного голоса против.
На удивление оперативно сработали люди в погонах: опылили планету крошечными сверхактивными частицами, незаметно и безболезненно пожравшими гены старения в наших несовершенных телах. Кто в те дни не боготворил само это словосочетание – «космическая авиация»? Кто не выходил по вечерам на улицу и, радуясь, как ребенок, не тыкал пальцем в небо, вообразив, что видит следы ее деятельности?
Народ валом повалил в больницы, каждый хотел убедиться, что чудесным образом исцелился от старости. Вместе со всеми я пролил слезы умиления на маленький желтый кусочек картона – результат анализа, официально подтверждающий мое право на бессмертие. Больше меня за меня радовалась только мать.
Всеобщее ликование, энтузиазм, эйфория… Прогресс ринулся вперед, как жеребец, сорвавшийся с привязи – ведь смерть из-за старости больше не останавливала полет мысли, процесс творчества. Открытия посыпались одно за другим: вечный двигатель, принципиально новый вид энергии, вакцины от неизлечимых болезней и еще сотни и сотни других. Мы с матерью уставали торжествовать, знакомясь с новостями.
И вдруг все переменилось. Человечество неожиданно осознало, какой драгоценный сосуд держит в руках. Начался лечебный бум. Все озаботились своим здоровьем. Реклама фармакологических препаратов, предметов гигиены и лечебных процедур вытеснила все остальное. Говорить при встрече с друзьями о чем-то ином, кроме здоровья, стало неприличным. А опасности подстерегали на каждом шагу. Прежде всего очень опасно было плавать на кораблях, летать самолетами, ездить на поездах, автомобилях, мотоциклах, велосипедах – человечество незамедлительно отказалось от всех видов транспорта. Водители тоже люди, и они тоже боялись. На улицах стало тихо. Опустели шоссе, дороги, перекрестки. Дети играли в песочницах с серьезностью старичков. Мы ходили, внимательно глядя себе под ноги, или передвигались короткими перебежками.
Каждый мой день превратился в кошмар. Можно лечь и не проснуться: пожар, землетрясение, наводнение, теракт, дом рухнет, батареи перемерзнут. Секс – вообще ужас: инфекции, роды, дети. Какое же в этом удовольствие? Бреясь, можно порезаться. Электроприборы в любой момент могут ударить током. В воде полно микробов и вредных примесей. Есть тоже вредно – кто знает, какой туда напихали дряни, кроме того, можно подавиться. На лифте ездить нельзя – вдруг оборвется трос? А если застрянешь, то получишь инфаркт или инсульт. Тем же грозит хождение по лестницам на верхние этажи. В подъезде подстерегают бандиты, на улице – гололед, кирпич с крыши, пьяный водитель, толпа, начиненная вирусами.
«Будь осторожен, сынок, смотри себе под ноги», – просила меня мать, провожая на работу.
«Вы приобрели новое лекарство от простуды? – вопрошал рекламный плакат на улице. – Не забывайте, чем вы рискуете!»
«Остерегайтесь прикосновений посторонних людей! – орали в мегафоны добровольцы из Общества борьбы с инфекциями. – Они могут быть не привиты от…» Следовал перечень.
«Осторожность, осторожность и еще раз осторожность!» – предупреждали меня со всех сторон с утра до ночи и с ночи до утра.
Разве мы не слышали этого раньше? О, сейчас эти слова приобрели для нас особый, сакральный, священный, таинственный смысл – ибо что может быть дороже твоего собственного бессмертия?
Так человечество привыкало к мысли, как вредно жить.И все рухнуло в одночасье: не стало ни работы, ни транспорта, ни увеселений. Мы слонялись по улицам – толпы зомбированных своим бессмертием полудурков в респираторах, резиновых перчатках и защитных костюмах. Никто никому не препятствовал, никто ни на кого не нападал и не защищался – ведь существовала обоюдная опасность получить травму и погибнуть. Мы просто брали на складах и в магазинах еду, а когда она иссякла и на улицах появились первые трупы, начался отток горожан в пригороды. Мы все шли в одном направлении – на юг, где нет зимы, а еда растет на деревьях и пальмах. Там же только протяни руку, твердили все вокруг, и ты сыт.
Однажды моя мать взбунтовалась и осталась у мелководного озера в вытоптанных беженцами степях, где подчистую съели птиц, змей и ящериц. Из озера можно было выловить только крошечных моллюсков, но она удовлетворилась этим малым. Я умолял ее идти со мной дальше, но она сказала, что ей надоело бежать незнамо куда и что покой дороже. Ее слова показались мне тогда лишенными смысла. Так я потерял ее и через сотню лет оказался здесь, в тропиках. Наша огромная стая, насчитывающая, по моим наблюдениям, около тридцати тысяч человек, постепенно рассеялась по лесам, многие погибли у меня на глазах.
Сто лет я не старею, наоборот, в моем организме происходят благотворные мутации, и клетки перманентно омолаживаются. То же происходит и с другими. Дети, рожденные до наступления Эры Бессмертия, выросли. На вид им лет двадцать – вот Пакрани, например. А остальные… остальные все в том же возрасте, мне по-прежнему тридцать пять. Но в эти дни я понял, как сильно я устал. Устал бояться. Я устал еще пятьдесят лет назад. Или даже сто. Так хочется увидеть мать… И поесть сыра.
Поэтому завтра я не буду перечить Пакрани и Мёбиусу, чтобы они не заподозрили, что я что-то задумал. Мы вместе пойдем через перевал. Но на повороте, где дорога внезапно обрывается под ногами, я сделаю шаг в сторону, не предупредив их. А когда они рухнут в пропасть, жалко и трусливо вопя во весь голос, я заткну уши руками. И даже не посмотрю вниз. Я не дам им лишить тех людей жизни.
С легким сердцем я спущусь в долину. И буду делать там сотни опасных вещей, могущих убить и отнять у меня бессмертие: целовать женщин, валить деревья, доставать из колодца воду, разводить пчел, пить вино, ловить рыбу, строить дома, греться у костра, растить детей…
Мать сказала, что никогда, никогда не уйдет с того места – чтобы я мог найти ее, когда захочу. А она будет ждать. Потому что я самое дорогое, что у нее есть. Решено: однажды я вернусь и наконец скажу ей, как я ее люблю. Я сделаю это, клянусь.
И надо будет подумать, как защитить их от внешних воздействий. Может быть, придется завалить вход в долину. Или попробовать приучить их к мысли, что бессмертие возможно. Как же иначе им справиться с этой страшной вестью?
…Мое гнездо раскачивается на ветру. Снова идет дождь. Я слушаю его размеренное бормотанье и думаю ночь напролет, хватит ли у меня сил молча шагнуть в сторону на повороте…
Игорь Пронин.
В соседнее дерево вонзилось длинное жало молнии. На мгновение я оглох и ослеп, а когда пришел в себя, дерево уже пылало как факел. Дождь не был помехой пламени, перекинувшемуся на новые деревья и гнезда. Ободравшись до крови, я сполз на землю и бросился в лес.
Очнулся я на рассвете в глухой чаще. Похоже, я запнулся и врезался в дерево – голова трещала, как после хорошего удара дубиной. Это длительное беспамятство сохранило мне рассудок, ибо ночью я был близок к умопомешательству: мне казалось, что Огонь вот-вот сожрет меня. Лесной пожар быстр, коварен и почти не оставляет шансов выжить, он берет в кольцо или душит дымом. В прошлом месяце от него погибла треть наших. Наверное, в этот раз своим везением я был обязан переменившемуся ветру.
Справа раздалось улюлюканье – кто-то собирал стаю. Я попробовал отозваться, но только захрипел и, как издыхающий зверь, пополз в кусты, чтобы оттуда все хорошенько рассмотреть.
На поляне подавала сигналы изрядно подкопченная Пак-рани: обгоревшая юбчонка лохматится на стройных бедрах, вид несчастный. В ответ на ее зов зашевелилась трава, и во весь свой невеликий рост встал Мёбиус – средних лет мужчина с крепким торсом и хорошо развитыми мускулами. Рот у него по-жабьи простирался до ушей, и глаза тоже были жабьими – выпученными и холодными. Однажды этот мужлан поколотил безобидного Илигри, когда тот неосторожно бросил рядом с ним камень.
Нарисовался долговязый Шерстистый Трот. Издалека было видно его ярко-рыжую шевелюру, бороду до пояса и покрытую огненными зарослями впалую грудь. Если не знать, что нрава Трот весьма мирного, можно поначалу испугаться. Тайком от других Трот боролся с растительностью на худых руках и ногах, но это личное дело каждого, я так считаю. Меня вполне удовлетворяло его умение выслеживать ящериц. Если удавалось, я пристраивался к Троту и уж тогда не ложился спать голодным.
Пакрани одарила пришельцев хмурым взглядом и снова принялась взывать своим нежным, немного испуганным голосом. Ну да, водитель рефрижератора и художник не слишком подходящая для нее компания. Можно подумать, модель – на редкость востребованная профессия в девственном тропическом лесу! Во мне росло раздражение против Пакрани и против судьбы: мне вдруг стало совершенно ясно, что обе меня не любят.
Следующим приплелся маленький лысоватый мужичок по прозвищу Физик – арьергард стаи, как он есть. С тех пор как кувыркнулся с утеса, он припадал на левую ногу и изъяснялся исключительно стихами. При виде него наша красотка сильно переменилась в лице: поэтические таланты Физика действовали на нервы всем без исключения. Я злорадно ухмыльнулся. Врача небось ждет. Что ж, врач – профессия нужная, но ведь он ветеринар, а не фельдшер или, на худой конец, стоматолог. Авторитет у Врача в стае был немереный, что не могло меня не раздражать. Чуть какой смешной порез, зовут его. А он посмотрит с важным видом, будто что-то понимает, и даже не прикасается к ране – боится заразиться. Скажет какую-нибудь глупость типа «Положение серьезное…», и всеобщее восхищение ему гарантировано. Всю жизнь лечил свиней и принимал роды у коров, а теперь прославился!
Только зря они вытягивали шеи и улюлюкали, больше никто не пришел. Придется им довольствоваться дипломированным инженером коммуникационных систем, утратившим профессиональные навыки в связи с форс-мажорными обстоятельствами. Кое-как переставляя ноги, я выбрался на поляну.
…Огонь выгнал нас к скалистой гряде на востоке. Уже давно мы инстинктивно опасались этого места и табуировали даже упоминание о нем. Вот чего боишься, то и случается. Западня была классической. Над лесами еще клубилось едкое дыхание Огня, а впереди поднимались гранитные утесы с черными зевами пещер, откуда доносился звериный рев. Сооружая себе новый наряд из травы, Пакрани тряслась мелкой дрожью. Да мы все были просто больны страхом.
Через пару часов наши новые гнезда были готовы. Один Физик со своей распухшей ногой не смог взобраться на дерево и зачем-то устроился у подножия моего. В стае не приветствовались приступы человеколюбия, но незаметно для Пакрани я притащил ему охапку хвороста. Сам себе при этом удивлялся. Наверное, Физик расположил меня к себе тем, что прекратил наконец плести вирши, заговорил как нормальный человек – пережитый стресс выбил из его башки эту дурь. А может, мне хотелось перед смертью сделать ему приятное. Не жилец он был, это точно. Еще никому не удавалось переночевать на земле.
На новом месте нам было тревожно, поэтому, когда Трот предложил не разбредаться, а всем вместе наловить ящериц в расщелинах скал, все сразу согласились. Трот впереди, за ним я, Пакрани, Мёбиус и Физик – мы шли цепочкой и внезапно обнаружили глухую тропу, ведущую к перевалу. Заросшая травой лента вилась меж каменистых россыпей и валунов, как большая гадюка, и грозила нам неприятностями. Чуть не бегом мы бросились назад.
– А я бы сходил через перевал, – неожиданно сказал Шерстистый Трот, на ходу смешно жестикулируя худыми руками. – Похоже, там долина, а по долинам всегда текут реки. Я уже не могу без рыбы. От кореньев у меня второй день болит живот.
– Чокнулся ты, рыжий… – с осуждением заметила Пакрани. – Рыбы ему, видите ли, захотелось. Лучше бы следил за дыханием. Вон как тяжело дышишь.
– Я жрать хочу! – заорал Трот с такой жуткой гримасой, будто Пакрани уже вырывала из его рук вожделенную рыбину.
Мы все остановились и удивленно воззрились на него. Но он уже утихомирился – сам знал, как безбожно отрицательные эмоции расшатывают нервную систему.
…Наступила ночь. Не глядя на Физика, мы забрались на деревья. Я заткнул уши пучками травы, поджал колени и свернулся в своем довольно уютном гнезде. Взошла луна, похожая на круг сыра. Когда-то, в другой жизни, я любил сыр…
Снизу раздался вопль. Я поплотнее затолкал траву в уши, стиснул голову ладонями. Каждое лето мать возила меня в деревню, и там я от пуза наедался козьего сыра. Крики продолжались… Чтобы представить, что происходит под моим деревом, не нужно было сильно напрягаться. Лучше все же сосредоточиться на воспоминаниях о сыре… Крики переросли в вой. Они были такими отчаянными и жалостными, что я вынул из ушей затычки и решился выглянуть из гнезда.
Прижавшись спиной к стволу, Физик неумело тыкал палкой в грудь двум гиенам, которые наскакивали и пытались дотянуться до его горла. У него и раньше-то не было силенок от недоедания, а сейчас он и вовсе изнемог – истерично выкрикивал какую-то рифмованную чушь и плакал.
Гиены были средних размеров, но скоро здесь будет вся стая, и тогда от человека не останется даже набедренной повязки. С минуту я наблюдал за этой возней, потом, захватив свою тяжелую палку, полез вниз, альтруист чертов…
Было непросто висеть у него над головой, держась руками и ногами за сучковатый ствол, но с первого же удара я раскроил одной из гиен череп. Вторая трусливо убежала в кусты.
– Руку давай! – крикнул я.
Метрах в двух над землей на дереве была развилка. Не знаю, как не вывихнул ему плечо, пока тянул наверх. Почти безжизненное тщедушное тело я перекинул через толстый сук, отдышался и уже потом помог недотепе сесть, свесив ноги. Губы у него тряслись, лицо было совсем белым.
– Ты это… Не свались, горе луковое, – сказал я и полез в свое гнездо.
На следующее утро Пакрани смотрела на меня с опаской, как на душевнобольного. А во мне ночная битва – будь она неладна – что-то расшевелила. Весь день я гнал от себя новые чувства и мысли, мучился, но под вечер, умирая от тревоги, предложил Троту:
– Ну, что, Человек Огня, идешь со мной?
Вернулся я через три дня. Был предзакатный час. Пакрани с Мёбиусом сидели у песчаного бугра, заросшего травой. Мёбиус, соблюдая этикет, держался от девчонки на расстоянии. Еще бы, она крепко сжимала в руке каменный нож.
– Где Физик? – вместо приветствия спросил я.
– Мы вас каждый день ходили встречать, – хриплым голосом сказал Мёбиус.
– Где Физик?!
Они уставились в землю. В груди у меня заныло. Мёбиус отрезал, разинув жабий рот:
– Мы ему не няньки!
– Тебе нужно было только подсадить его… только подсадить на мое дерево… Я же просил!
– А не надо меня просить, у меня и без того полно забот! Обо мне небось никто не побеспокоится!
– Правда, правда… – поддержала его Пакрани, зябко поводя плечами. – И не надо так нервничать.
– Ну ты и сволочь, Амебиус… – Мне не хватало слов, и я поднес к его роже свой внушительный кулак. Задумчиво оглядев его, Мёбиус отвернулся. – Чего еще ожидать от жабы…
– От какой это жабы? – смиренно сказал он в пустоту.
– Даже обезьяны отбиваются все вместе. Стаей!
Пакрани возмутилась:
– Но мы не обезьяны!.
– Да, мы хуже. – Сплюнув, я сел на траву.
Солнце над горами краснело, будто вбирало обратно дневной жар. Горьковатый ветер, прилетавший с пепелища, взметал в небо редкие хлопья сажи. Где-то в ветвях высоченных сосен у нас над головами перекликались две птицы – самец подыскивал себе подружку, жил в свое удовольствие, зараза…
– Почему ты один? – буркнул Мёбиус. – Где Трот?
– В пропасть сорвался, – угрюмо ответил я. Пакрани взвизгнула и закрыла лицо руками. – Там дорога – лучше не бывает. Нет, его понесло за ящерицей прямо на повороте!
– Он был неосторожен, – подняла голову Пакрани… Это было в лучших традициях стаи – найти объяснение и сразу успокоиться. Уж мы-то будем осторожны, с нами такое не произойдет…
– Неосторожен был, – как эхо, повторил Мёбиус, – и неудачлив. Не повезло. Ну, что там, в долине?
– Поселение там. Крепкие фермерские хозяйства. Кажется, это называется «община».
Воцарилось ошеломленное молчание. Мне самому поначалу было нехорошо от таких новостей.
– Они курят.
– Сигары? – быстро уточнил Мёбиус.
– Табак в трубках.
Он шумно выдохнул, словно выпустил из легких клуб дыма, и кивнул:
– Да, в этих широтах вполне может произрастать табак, если за ним хорошенько ухаживать…
– Сумасшедшие… – пролепетала Пакрани. – Никотин!
– Еще у них есть водяная мельница. Мы с Тротом помогли им притащить новый камень для жернова. Они нас угостили хлебом.
– Какое безрассудство… Вы могли надорваться. – Пакрани так таращила глаза, что стала похожа на Мёбиуса.
– А вечером, после работы, они ходят по улицам в красивых нарядах. Обнявшись или взяв друг друга за руки. Смеются, пьют вино… – Я прикрыл глаза. – И целуют своих женщин…
Пакрани тронула мой локоть. Кончик ее хорошенького носа от страха совсем побелел.
– Ты хочешь сказать… ты намекаешь… Неужели у них есть… дети? – От моего легкого кивка у них обоих вытянулись лица. – Как вспомню этот кошмар… Но ведь это ужасно!
– Пасут скот.
– Э-э-э… смело, – протянул Мёбиус, рассматривая свои кулачищи.
– Пашут землю. Пекут хлеб. Моются в бане. Ловят рыбу. Катаются на лодках, украшенных горящими фонариками. – Я говорил первое, что приходило в голову.
– Аккумуляторы? – уточнил Мёбиус.
– Да нет. Какие-то светляки в прозрачных пластмассовых баночках.
Он удивленно хмыкнул.
– Остроумно… И безопасно.
– Есть у них кладбище? – допытывалась Пакрани.
– Мы спрашивали. Бывают несчастные случаи, болезни. А вообще, говорят, у нас здесь такая вода хорошая, родники бьют из-под земли сладкие, чистые… Через то и живем долго.
Пакрани ахнула, пронзенная догадкой. До женщин все доходит позднее. Мёбиус уже давно допер, набычился и башку руками обхватил.
– Они не знают! Боже мой… Но ведь это несправедливо, неправильно! – По мере того как работала ее мысль, лицо у нее мрачнело, а взор преисполнялся решимости. Я с удовольствием заткнул бы ей рот. – Мы должны рассказать, предостеречь. Надо открыть им глаза. В конце концов это наш долг!
Даже не ожидал от модели таких слов, про долг. Мёбиус тоже без колебаний кивнул. Я поднялся.
– Пойду насобираю еще веток. Надо гнездо подправить. А то вдруг – леопард.
Они не услышали в моем голосе иронии, заозирались по сторонам.
– Тьфу ты! К ночи! Вот язык без костей… – забормотал Мёбиус.
Мы проводили Пакрани к ее дереву. Это была наша единственная привилегия в стае – стоять и смотреть, как женщины забираются в свои жилища. Пакрани взлетела наверх проворно, как белка, и было уже довольно темно, но дальнобойщик, забыв про опасности, еще долго ворочался и шумно дышал в своем гнезде.
Я тоже не мог заснуть, меня терзали воспоминания. Они были яркими, объемными, просто стереоскопическими. И неудивительно. Ведь не только я – никто не мог стереть их из памяти. Мы никогда ничего не забывали, ибо не старели.
Все начиналось просто отлично. Ученые объявили о величайшей победе современной науки, об открытии средства для уничтожения маленького вредоносного гена старости. Господи, как хорошо я помню те дни… праздничные шествия, карнавалы и – немыслимо – выражение поистине всенародной любви к правительству… Даже референдум не понадобился, потому что не нашлось ни одного дурачка, который захотел бы отказаться от такого восхитительного и бесплатного подарка. Ни одного голоса против.
На удивление оперативно сработали люди в погонах: опылили планету крошечными сверхактивными частицами, незаметно и безболезненно пожравшими гены старения в наших несовершенных телах. Кто в те дни не боготворил само это словосочетание – «космическая авиация»? Кто не выходил по вечерам на улицу и, радуясь, как ребенок, не тыкал пальцем в небо, вообразив, что видит следы ее деятельности?
Народ валом повалил в больницы, каждый хотел убедиться, что чудесным образом исцелился от старости. Вместе со всеми я пролил слезы умиления на маленький желтый кусочек картона – результат анализа, официально подтверждающий мое право на бессмертие. Больше меня за меня радовалась только мать.
Всеобщее ликование, энтузиазм, эйфория… Прогресс ринулся вперед, как жеребец, сорвавшийся с привязи – ведь смерть из-за старости больше не останавливала полет мысли, процесс творчества. Открытия посыпались одно за другим: вечный двигатель, принципиально новый вид энергии, вакцины от неизлечимых болезней и еще сотни и сотни других. Мы с матерью уставали торжествовать, знакомясь с новостями.
И вдруг все переменилось. Человечество неожиданно осознало, какой драгоценный сосуд держит в руках. Начался лечебный бум. Все озаботились своим здоровьем. Реклама фармакологических препаратов, предметов гигиены и лечебных процедур вытеснила все остальное. Говорить при встрече с друзьями о чем-то ином, кроме здоровья, стало неприличным. А опасности подстерегали на каждом шагу. Прежде всего очень опасно было плавать на кораблях, летать самолетами, ездить на поездах, автомобилях, мотоциклах, велосипедах – человечество незамедлительно отказалось от всех видов транспорта. Водители тоже люди, и они тоже боялись. На улицах стало тихо. Опустели шоссе, дороги, перекрестки. Дети играли в песочницах с серьезностью старичков. Мы ходили, внимательно глядя себе под ноги, или передвигались короткими перебежками.
Каждый мой день превратился в кошмар. Можно лечь и не проснуться: пожар, землетрясение, наводнение, теракт, дом рухнет, батареи перемерзнут. Секс – вообще ужас: инфекции, роды, дети. Какое же в этом удовольствие? Бреясь, можно порезаться. Электроприборы в любой момент могут ударить током. В воде полно микробов и вредных примесей. Есть тоже вредно – кто знает, какой туда напихали дряни, кроме того, можно подавиться. На лифте ездить нельзя – вдруг оборвется трос? А если застрянешь, то получишь инфаркт или инсульт. Тем же грозит хождение по лестницам на верхние этажи. В подъезде подстерегают бандиты, на улице – гололед, кирпич с крыши, пьяный водитель, толпа, начиненная вирусами.
«Будь осторожен, сынок, смотри себе под ноги», – просила меня мать, провожая на работу.
«Вы приобрели новое лекарство от простуды? – вопрошал рекламный плакат на улице. – Не забывайте, чем вы рискуете!»
«Остерегайтесь прикосновений посторонних людей! – орали в мегафоны добровольцы из Общества борьбы с инфекциями. – Они могут быть не привиты от…» Следовал перечень.
«Осторожность, осторожность и еще раз осторожность!» – предупреждали меня со всех сторон с утра до ночи и с ночи до утра.
Разве мы не слышали этого раньше? О, сейчас эти слова приобрели для нас особый, сакральный, священный, таинственный смысл – ибо что может быть дороже твоего собственного бессмертия?
Так человечество привыкало к мысли, как вредно жить.И все рухнуло в одночасье: не стало ни работы, ни транспорта, ни увеселений. Мы слонялись по улицам – толпы зомбированных своим бессмертием полудурков в респираторах, резиновых перчатках и защитных костюмах. Никто никому не препятствовал, никто ни на кого не нападал и не защищался – ведь существовала обоюдная опасность получить травму и погибнуть. Мы просто брали на складах и в магазинах еду, а когда она иссякла и на улицах появились первые трупы, начался отток горожан в пригороды. Мы все шли в одном направлении – на юг, где нет зимы, а еда растет на деревьях и пальмах. Там же только протяни руку, твердили все вокруг, и ты сыт.
Однажды моя мать взбунтовалась и осталась у мелководного озера в вытоптанных беженцами степях, где подчистую съели птиц, змей и ящериц. Из озера можно было выловить только крошечных моллюсков, но она удовлетворилась этим малым. Я умолял ее идти со мной дальше, но она сказала, что ей надоело бежать незнамо куда и что покой дороже. Ее слова показались мне тогда лишенными смысла. Так я потерял ее и через сотню лет оказался здесь, в тропиках. Наша огромная стая, насчитывающая, по моим наблюдениям, около тридцати тысяч человек, постепенно рассеялась по лесам, многие погибли у меня на глазах.
Сто лет я не старею, наоборот, в моем организме происходят благотворные мутации, и клетки перманентно омолаживаются. То же происходит и с другими. Дети, рожденные до наступления Эры Бессмертия, выросли. На вид им лет двадцать – вот Пакрани, например. А остальные… остальные все в том же возрасте, мне по-прежнему тридцать пять. Но в эти дни я понял, как сильно я устал. Устал бояться. Я устал еще пятьдесят лет назад. Или даже сто. Так хочется увидеть мать… И поесть сыра.
Поэтому завтра я не буду перечить Пакрани и Мёбиусу, чтобы они не заподозрили, что я что-то задумал. Мы вместе пойдем через перевал. Но на повороте, где дорога внезапно обрывается под ногами, я сделаю шаг в сторону, не предупредив их. А когда они рухнут в пропасть, жалко и трусливо вопя во весь голос, я заткну уши руками. И даже не посмотрю вниз. Я не дам им лишить тех людей жизни.
С легким сердцем я спущусь в долину. И буду делать там сотни опасных вещей, могущих убить и отнять у меня бессмертие: целовать женщин, валить деревья, доставать из колодца воду, разводить пчел, пить вино, ловить рыбу, строить дома, греться у костра, растить детей…
Мать сказала, что никогда, никогда не уйдет с того места – чтобы я мог найти ее, когда захочу. А она будет ждать. Потому что я самое дорогое, что у нее есть. Решено: однажды я вернусь и наконец скажу ей, как я ее люблю. Я сделаю это, клянусь.
И надо будет подумать, как защитить их от внешних воздействий. Может быть, придется завалить вход в долину. Или попробовать приучить их к мысли, что бессмертие возможно. Как же иначе им справиться с этой страшной вестью?
…Мое гнездо раскачивается на ветру. Снова идет дождь. Я слушаю его размеренное бормотанье и думаю ночь напролет, хватит ли у меня сил молча шагнуть в сторону на повороте…
Игорь Пронин.
Консервы
Андрей
…С каждым годом становилось только хуже, жизнь действительно превращалась в ад – я не преувеличиваю. Последнего друга потерял в восьмом классе – он растворился в окружающем меня быдле. Оказался таким же, как все. Я понял: некоторые люди выглядят иначе только потому, что среда не принимает их, отталкивает. Они страдают, все эти дохлые пацаны, некрасивые девчонки, и кажется, что они другие, умнее и чище. Но приходит срок, и выясняется, что твой друг, тот, с кем когда-то собирался удрать в Америку, может залпом выпить полбутылки водки. Какой престиж! Все зовут в компанию. И конец дружбе, ты становишься ему неинтересен. Я хотел разбить Димке морду, просто так, на прощание, но раздумал. Он и этого недостоин. Все оказалось ложью: и книги, и разговоры наши, и даже мечты.
Одиночество. В школе я просто отбывал номер, благо был слишком крупным, чтобы ко мне часто приставали. Потом возвращался домой, обедал и читал что-нибудь до вечера, а перед приходом домашних уходил бродить в лес. Невыносимо стало слушать их разговоры, их бестолково бормочущее радио на кухне, их идиотический телевизор. Раньше я мог и при родителях забиться в угол, уткнуться в книгу, а потом все чаще стал задумываться: неужели этот обрюзгший тупой мужик – мой отец? Хорошо еще если трезвый, тогда пожрет, чавкая, и уткнется в телевизор. А если напьется… Я подумывал его убить как-то раз, всерьез подумывал чуточку подтолкнуть, когда он в трусах, задницу почесывая, на балконе курит. Но заставил себя взглянуть на вещи спокойно: деньги-то приносил в основном он.
Кроме того, остаться наедине с толстой дурой в бигудях, которую меня приучили называть мамой, – перспектива тоже не из радужных. Книги, редкие хорошие фильмы… Как часто там натыкаешься на образы матерей. Достойные, мудрые, любящие, всегда аккуратно одетые. Ложь! Классе в шестом я специально выслеживал матерей своих одноклассников, по списку. Среди них были моложе моей, красивее моей, даже попадались умнее. Или нет: хитрее. Всего лишь хитрее, пронырливее, энергичнее, а по сути – все та же тупая ограниченность, готовность день за днем спускать в унитаз отпущенное им время.
И вот, глядя на это существо в драном халате, пердящее под телевизор, думая, что ее никто не слышит, я решил оставить отцу жизнь. Недолго оставалось терпеть. Года через два я впервые послал его ко всем чертям, когда он снова стал меня жизни учить, ну и пришлось постоять за себя. Сильно я старался не бить, так, больше отталкивал. Отец быстро устал, ушел к себе и орал оттуда матом всю ночь. Зато эта шавка прибегала, что-то поддакивала, да я не обращал внимания. Ненавижу мат. И с Димкой окончательно расстался, когда он стал материться.
Потом я врезал себе замок, ну и еще одно дело провернул. Пьяные скоты, которых каждый вечер полно возле метро – я давно на них поглядывал. В общем, превозмогая почти физическую боль от «музыки», что неслась от ларька с дисками, я купил водки и познакомился с одним таким. Проблем почти не было: он не замечал, как я выплескиваю гадость на землю, а когда уроду приспичило отлить, я его в кустах немного обработал. Несильно – только чтобы лежал смирно. Мне повезло, денег оказалось довольно много. Я купил магнитолу и хорошие наушники… И то и другое давно выкинул, конечно, обзавелся со временем приличной аппаратурой.
Музыка – кто ее сочинил? Детские мечты я давно оставил, Америка – такая же помойка, как и Рашка, только вместо «Руки Вверх!» тамошнее быдло тащится от Бритни Спирс. Но кто сочинил настоящую музыку? Откуда среди населяющих нашу землю уродов берутся настоящие, стоящие чего-то люди? Я читал биографии музыкантов, писателей и чуть не плакал: водка и наркотики, наркотики и водка. Еще самки, тупые в своей самодовольности. Зачем эти люди губили себя? Больше всего это походило на самоубийство. Жизнь как самоубийство. Я даже пробовал сам пить, однажды приобрел хорошего коньяка и вылакал едва ли не всю бутылку, но стало противно.
Со школой я простился под те же «Руки Вверх!». Едва включили эту мерзость, как все, толкаясь, кинулись отплясывать, и я не выдержал. Распихал плечами полупьяных «дежурных», каких-то тупарей с прежних выпусков, выбил окно в туалете на втором этаже – и все, гуд бай. Больше ни разу даже не поздоровался ни с кем, ни с одноклассниками, ни с учителями. И на какое-то время жить стало легче – так мне казалось.
В институт я так и не стал поступать. Поехал было в один, но, толкаясь перед стендами с информацией, почувствовал тошноту. То же самое быдло, то же самое… Плюнул и вернулся домой. В результате устроился охранником в один магазинчик с тряпьем, благо росту во мне два с лишним метра и вес соответствующий. Зарплата небольшая, но есть приработки, а иногда я «крышую» какого-нибудь придурка, провожаю пьяного домой. Я не пью и не курю, мне не нужны наркотики, я не хочу потеть вместе с уродами на пляжах, что на наших, что на турецких, я не люблю жрать в ресторанах всякую падаль, приготовленную грязными руками, я физически не могу находиться в толпе и хорошие фильмы покупаю на БУО очень редко, потому что мало хороших. Я даже не хочу машину – в этом-то городе? Я хожу на работу пешком. Мне не нужно много денег, потому что я не такой, как все.
Конечно, кое-какие бытовые проблемы остались – отдельное жилье, например. Но не они меня мучили. Я не знал, как жить дальше, что делать. Мелкие заботы: купить еды, подработать, откосить от армии. Они возникают постоянно, они сжигают мою жизнь, мое время. Зачем я живу? Как мне выбраться окончательно из этого дерьма, как спастись? Я не спал ночами, разные мысли лезли в голову. Уехать в Сибирь, поселиться лесу? Или все-таки в Америку, попробовать «сорвать куш»? Тогда затвориться в особняке… А зачем? Всегда этот страшный вопрос: зачем?
…С каждым годом становилось только хуже, жизнь действительно превращалась в ад – я не преувеличиваю. Последнего друга потерял в восьмом классе – он растворился в окружающем меня быдле. Оказался таким же, как все. Я понял: некоторые люди выглядят иначе только потому, что среда не принимает их, отталкивает. Они страдают, все эти дохлые пацаны, некрасивые девчонки, и кажется, что они другие, умнее и чище. Но приходит срок, и выясняется, что твой друг, тот, с кем когда-то собирался удрать в Америку, может залпом выпить полбутылки водки. Какой престиж! Все зовут в компанию. И конец дружбе, ты становишься ему неинтересен. Я хотел разбить Димке морду, просто так, на прощание, но раздумал. Он и этого недостоин. Все оказалось ложью: и книги, и разговоры наши, и даже мечты.
Одиночество. В школе я просто отбывал номер, благо был слишком крупным, чтобы ко мне часто приставали. Потом возвращался домой, обедал и читал что-нибудь до вечера, а перед приходом домашних уходил бродить в лес. Невыносимо стало слушать их разговоры, их бестолково бормочущее радио на кухне, их идиотический телевизор. Раньше я мог и при родителях забиться в угол, уткнуться в книгу, а потом все чаще стал задумываться: неужели этот обрюзгший тупой мужик – мой отец? Хорошо еще если трезвый, тогда пожрет, чавкая, и уткнется в телевизор. А если напьется… Я подумывал его убить как-то раз, всерьез подумывал чуточку подтолкнуть, когда он в трусах, задницу почесывая, на балконе курит. Но заставил себя взглянуть на вещи спокойно: деньги-то приносил в основном он.
Кроме того, остаться наедине с толстой дурой в бигудях, которую меня приучили называть мамой, – перспектива тоже не из радужных. Книги, редкие хорошие фильмы… Как часто там натыкаешься на образы матерей. Достойные, мудрые, любящие, всегда аккуратно одетые. Ложь! Классе в шестом я специально выслеживал матерей своих одноклассников, по списку. Среди них были моложе моей, красивее моей, даже попадались умнее. Или нет: хитрее. Всего лишь хитрее, пронырливее, энергичнее, а по сути – все та же тупая ограниченность, готовность день за днем спускать в унитаз отпущенное им время.
И вот, глядя на это существо в драном халате, пердящее под телевизор, думая, что ее никто не слышит, я решил оставить отцу жизнь. Недолго оставалось терпеть. Года через два я впервые послал его ко всем чертям, когда он снова стал меня жизни учить, ну и пришлось постоять за себя. Сильно я старался не бить, так, больше отталкивал. Отец быстро устал, ушел к себе и орал оттуда матом всю ночь. Зато эта шавка прибегала, что-то поддакивала, да я не обращал внимания. Ненавижу мат. И с Димкой окончательно расстался, когда он стал материться.
Потом я врезал себе замок, ну и еще одно дело провернул. Пьяные скоты, которых каждый вечер полно возле метро – я давно на них поглядывал. В общем, превозмогая почти физическую боль от «музыки», что неслась от ларька с дисками, я купил водки и познакомился с одним таким. Проблем почти не было: он не замечал, как я выплескиваю гадость на землю, а когда уроду приспичило отлить, я его в кустах немного обработал. Несильно – только чтобы лежал смирно. Мне повезло, денег оказалось довольно много. Я купил магнитолу и хорошие наушники… И то и другое давно выкинул, конечно, обзавелся со временем приличной аппаратурой.
Музыка – кто ее сочинил? Детские мечты я давно оставил, Америка – такая же помойка, как и Рашка, только вместо «Руки Вверх!» тамошнее быдло тащится от Бритни Спирс. Но кто сочинил настоящую музыку? Откуда среди населяющих нашу землю уродов берутся настоящие, стоящие чего-то люди? Я читал биографии музыкантов, писателей и чуть не плакал: водка и наркотики, наркотики и водка. Еще самки, тупые в своей самодовольности. Зачем эти люди губили себя? Больше всего это походило на самоубийство. Жизнь как самоубийство. Я даже пробовал сам пить, однажды приобрел хорошего коньяка и вылакал едва ли не всю бутылку, но стало противно.
Со школой я простился под те же «Руки Вверх!». Едва включили эту мерзость, как все, толкаясь, кинулись отплясывать, и я не выдержал. Распихал плечами полупьяных «дежурных», каких-то тупарей с прежних выпусков, выбил окно в туалете на втором этаже – и все, гуд бай. Больше ни разу даже не поздоровался ни с кем, ни с одноклассниками, ни с учителями. И на какое-то время жить стало легче – так мне казалось.
В институт я так и не стал поступать. Поехал было в один, но, толкаясь перед стендами с информацией, почувствовал тошноту. То же самое быдло, то же самое… Плюнул и вернулся домой. В результате устроился охранником в один магазинчик с тряпьем, благо росту во мне два с лишним метра и вес соответствующий. Зарплата небольшая, но есть приработки, а иногда я «крышую» какого-нибудь придурка, провожаю пьяного домой. Я не пью и не курю, мне не нужны наркотики, я не хочу потеть вместе с уродами на пляжах, что на наших, что на турецких, я не люблю жрать в ресторанах всякую падаль, приготовленную грязными руками, я физически не могу находиться в толпе и хорошие фильмы покупаю на БУО очень редко, потому что мало хороших. Я даже не хочу машину – в этом-то городе? Я хожу на работу пешком. Мне не нужно много денег, потому что я не такой, как все.
Конечно, кое-какие бытовые проблемы остались – отдельное жилье, например. Но не они меня мучили. Я не знал, как жить дальше, что делать. Мелкие заботы: купить еды, подработать, откосить от армии. Они возникают постоянно, они сжигают мою жизнь, мое время. Зачем я живу? Как мне выбраться окончательно из этого дерьма, как спастись? Я не спал ночами, разные мысли лезли в голову. Уехать в Сибирь, поселиться лесу? Или все-таки в Америку, попробовать «сорвать куш»? Тогда затвориться в особняке… А зачем? Всегда этот страшный вопрос: зачем?