Страница:
– Здравствуйте, – без всякого акцента сказал он. – Издалека?
– Да, – отвечал Андрей Михайлович, – Санкт-Петербург.
– Хорошая машина, – патрульный провел перчаткой по дверце. Ток Плотников заблаговременно вырубил, да и перчатка была особая.
– Казенная, – отвечал Андрей Михайлович. – Но ничего. Старовата только.
– А документы у вас есть?
Вот и пошел нормальный разговор. Плотников достал все карточки – глобал-пасс, водительскую лицензию, регистровый талон, допуск на съемки от Арендного комитета, служебное удостоверение, дипломы и разрешение на помповик и шокер. Аповец без эмоций принял всю пачку и начал одну за другой грузить карты в сканер, подвешенный на поясе. Андрей Михайлович знал, что на щитке шлема изнутри высвечен его портрет – выпуклый загорелый лоб с остатками светлых вьющихся волос, тяжелые старомодные очки, квадратная борода, худая мускулистая шея, фото кистей рук, алгоритм походки, а вот сейчас, когда страж грузит глобал-пасс, камера на шлеме сканирует рисунок термоизлучения сосудов его лица и подтверждает полное соответствие. «Надеюсь, что сбоя не будет», – мрачно подумал Плотников. Снайнинг-программа, управляющая оружием патролкара, промахов по введенной цели не дает. «Без секунданта, без врача, убит каким-то нижним чином по незначительным причинам… – И уж совсем мрачно доцитировал: –…а то и вовсе сгоряча…»
– Спасибо, – сказал патрульный, но документов не вернул. – Цель пребывания?
– Исследовательская работа. – Плотников осторожно достал еще одну карточку. – Вот, пожалуйста…
– Какого рода исследовательская работа? – карточку патрульный не взял.
Ну погоди. Андрей Михайлович сделал глубокий вдох и начал:
– Являясь официальным экспертом Всемирного фонда человеческих измерений по филиалу кризисных состояний и глобальных трансформаций, доктором социальной антропологии, доктором коммуникации, магистром теории и практики управления, кандидатом педагогических наук и почетным академиком вашей Национальной академии наук, я совершаю экспедицию по изучению…
– Достаточно, – перебил его аповец без всякого раздражения. – Спасибо, господин Плотников. Вы же понимаете, терроризм опасен как нам, так и вам. Должен предупредить вас, что по закону любое транспортное средство, появляющееся на территории нашей республики, обязано нести на себе индикационный чип, информирующий наш центр о ваших передвижениях, поэтому…
– Согласен, согласен, – теперь настала очередь Плотникова перебивать. – Сколько угодно чипов для вашего спокойствия и моей безопасности.
Он послушно поднял капот и не без интереса наблюдал, как патрульный ловко ставит на разъемы ввода БК небольшой серый кубик в монолитной оболочке, без единого шва. Потом они так же вежливо попрощались, и патрульный заковылял обратно.
– Радуйтесь, братцы, – сказал Андрей Михайлович, запуская двигатель. – Вот пока можно, будете вы меня отслеживать по своему чипу. А вот когда совсем не можно, тут господин Плотников, понимаете, и даст вам отдых… И загрузит он ту самую программку, каковая будет сообщать вам, что он стоит на вашей прославленной Карпинке, то у одного казино, то у другого, и даже – ну мы же все люди – у прославленного на всю Азию борделя мадам Айсулу. А господин Плотников на самом деле будет изучать то, чего вы ему в противном случае изучать не дадите…
Карта на дисплее что-то засбоила, он досадливо выругался: ему позарез нужно было сначала проехать к медицинской академии и встретиться с профессором Базаровым, который должен был передать ему и данные по фактору «М», и прибор для замеров. Поворачивая с набережной реки, заваленной вместо воды серым булыжником, на Пудовкина, он уже отмечал странное безлюдье. До самого утла Плотников, несмотря на сравнительно поздний час, почти никого не встретил. Только на углу Донецкой он заметил кого-то и свернул туда – спросить.
У торца панельного дома с нелепой мозаикой, изображавшей героев труда, стояла молодая женщина с огромным черным псом.
Плотников подрулил ближе к обочине, затормозил и крикнул в окно:
– Добрый день! Вы не скажете, как проехать к медакадемии?
Женщина не ответила и даже не взглянула на него. Она смотрела совсем в другую сторону, прихватив у горла черную вязаную кофту. Пес, как ни странно, тоже не отреагировал. Он сидел у самых ее ног, прижавшись к коленям, и горестно смотрел вверх, в подбородок хозяйке.
Плотников собрался окликнуть ее снова, но вгляделся попристальнее. Глаза в разбухших красных веках, но блестят сухим, как при сильном жаре, блеском. Лицо бледное, и взгляд словно остановился навсегда в одной точке.
Нехорошее, знакомое чувство сдавило сердце. Уже поворачивая на Донецкую, он оглянулся. Две фигуры так же чернели у стены.
Карта вдруг загрузилась. Оказалось, он в двух шагах от академии.
Очередь прибора настанет завтра или послезавтра – тут надо быть осторожнее. Базаров предупредил, что последнее время появилась вероятность, что приборы тоже отслеживают. Не впервой. Поработаем. Батарея еще держалась и при удаче могла продержаться до самого вечера.
После десяти часов за рулем Андрею Михайловичу зверски хотелось жрать. Курить он, слава богу, бросил. Алкоголь при работе с Ф-полями категорически запрещен, а вот пожрать…
Пристроив машину на уцелевшую стоянку, охраняемую немым здоровяком, он зашагал, разминая затекшие ноги, по улице со странным названием Тоголок Молдо. Но в остальном улица была вполне цивилизованная, и народу на ней было побольше, попадались и Посредники, но какие-то расслабленные, вальяжные, совсем не такие, как в Осло или Бостоне. «Есть у меня товарищ, он родился в Москве, но сбросил сладкий этот плен – раздался в скулах, весь преобразился и стал что твой таджик или туркмен…» Интересно бы проследить, действуют ли национальные особенности на Посредников и как. Ведь не подпустят…
Свернув на проспект Чуй (это был не призыв, а оригинальное название Чуйской долины), Плотников сразу попал на прелестное небольшое кафе, где столики были вынесены на улицу, под резную деревянную террасу. Узбекское, решил он и промазал – кафе оказалось турецким. Процитировав официанту треть меню, Андрей Михайлович откинулся на спинку мягкого стула и огляделся. В кафе кроме него сидело еще пятеро, все явно иностранцы, но кто именно, узнать было невозможно; они ели молча, сосредоточенно и не переговариваясь. Рядом с каждым стоял небольшой нейлоновый рюкзак. Еду ко рту они подносили синхронно и даже вроде бы жевали в одном ритме.
Вполоборота к нему сидел сильно, до черноты загоревший блондин в темных очках и заурядном летнем костюме. Когда он подносил ко рту вилку с куском кебаба, Плотников заметил на кисти у большого пальца узкий длинный шрам, синеватый, незагоравший. Рука слегка дрожала. Несколько коротких шрамиков поблескивали и на его скулах. Это Андрей Михайлович успел заметить, но тут блондин коротко глянул в его сторону, и пришлось немедля изобразить суровость и безразличие.
Спутники его были не менее интересны. Такие же загорелые, они были одеты еще более блекло и непримечательно. Хм… Туристы и особенно альпинисты, которые упрямо продолжают мотаться в эти места, обычно одеты куда причудливее и ярче. И ведут они себя по-другому, раскованнее, веселее, любопытнее. Техника боковых взглядов у Плотникова была отработана, и он увидел на горле одного из них темную полосу, прикрытую воротом рубашки. Потом разглядел точно такие полосы, более или менее скрытые, и у остальных…
Это было уже интереснее, но тут Андрей Михайлович почувствовал словно бы тяжелую руку на затылке. Прямо перед глазами было окно внутреннего зала, и в нем отражался шестой.
Входя в кафе, Плотников принял его за местного: он торчал у входа, сунув руки в карманы армейской куртки, и бездельным манером пялился на прохожих и машины. Теперь в отражении было видно, что он смотрит на Плотникова, и взгляд этот жесткий, профессиональный, считающий. Не азиат – африканец, да еще с ритуальными татуировками на скулах. Андрею Михайловичу не понравился этот взгляд и руки в карманах тоже. Официант еще не показался, и Плотников пепельницей придавил двадцатисомовую купюру, чтобы не огорчать парня. Он встал и прошел мимо негра, стараясь быть совершенно естественным, но вряд ли преуспел. Взгляд он чувствовал еще самое малое квартал.
«Ох, неспроста здесь эта компания. Не люблю связываться с Движением, но надо будет дать знать людям Дарумы, чтобы поинтересовались. Или не давать?»
Прохожих было по-прежнему немного. Невысокий седой старик, прямой как гвардеец, в старом черном пальто, чеканил шаг, неся в одной руке маленькую Библию, а в другой аккуратный газетный пакет. Рядом семенил высоченный одноглазый мужик, выглядевший ниже ростом, чем строгий старик – наверное, проповедник. От долговязого безошибочно несло помойкой и перегаром. Наверное, ССНЗовец… Мужик хныкал и о чем-то плаксиво упрашивал дедушку-гвардейца.
Странную пару он обогнал. Дальше было еще одно кафе, но есть Андрею Михайловичу отчего-то расхотелось. «Может, попозже, наброжу аппетит. Пока есть время, пройдусь, да и машина энергии поднаберет».
Свернуть к маленькому скверу ему не удалось. Когда он проходил рядом с кустом, дрожавшим длинными серебристыми листьями, его сильно дернули за штанину. Мгновенно развернувшись, он увидел два пристальных глаза на грязном до изумления лице.
– Не ходи, дяденька! – сиплый шепоток доносился будто из-под земли. – Щас патруль пойдет!
– Да не боюсь я патрулей, – ответил изумленный Плотников.
– Это другие! – сипело существо. – Это которые подбирают, с тремя тухляками, ну!
Предостережение было реальное. Плохи же дела у Аренды в этом сегменте. Три Посредника, на городском жаргоне «тухляки», «трупаки», «переменки», и еще штук двадцать бесценных терминов, означают, что любой сапиенс, чуть более подверженный действию фактора М, немедля инициируется. Такой рейд означает серьезные потери и острую необходимость пополнить кадры… Ах, глянуть бы сейчас в статистику по региону… Но и так помнится, что тут очень интересная динамика, растут, растут утраты…
Андрей Михайлович сунул в куст стосомовую бумажку и повернулся, чтобы рвануть в сторону Тоголок Молдо, но…
Но было поздно. Сзади, за спинами бомжей, которых он миновал, стояли трое улыбающихся Посредников. И впереди, появившись из-за угла, приближались еще трое…
Во многия мудрости многие печали. Плотников хорошо знал, что он уже в зоне плотного захвата сегмента и что любое мышечное усилие, необходимое, скажем, чтобы перескочить живую изгородь, пробежать по газону, пересечь улицу и скрыться ну хотя бы в том дворе, мгновенно поднимет напряженность Ф-поля. Инициация вместо полуминуты произойдет за несколько секунд. Шансов нет. Приплыли.
Что ж, сказал он себе, и обезьяна падает с дерева. Столько лет ему везло. Из тех, с кем он начинал всерьез изучать это бедствие, уцелела едва одна седьмая. Жаль.
Усмехнувшись, он повернулся к бродягам.
Старик стоял молча и гордо, прижав Библию к животу. Бледно-голубые глаза его горели. Он не нуждался в подпорках. Такой сам кого хочешь подопрет. Старая школа.
Бомжа колотила лихорадка, он без конца озирался, по лицу катились грязные слезы. Губы что-то бормотали.
Андрей Михайлович шагнул к нему и крепко обнял за плечи. Запах был сильнее, чем он мог бы вынести в нормальное время, но нормального времени больше не существовало.
Тухляки уже подняли и сомкнули ладони, вот сейчас они откинут головы и чуть присядут, потом резко выпрямятся и…
– Сейчас, – сказал Плотников бомжу. – Это больно, но быстро.
Он хотел сказать еще что-то, но тут бомж рванулся так, что Плотников отлетел на два шага, а Посредники задержали какое-то движение. Мельком увидел, что на пальцах у среднего старая наколка, три синие буквы «БОБ». Сзади татуированный негр, спереди наколотый хулиган, то есть бывший хулиган… Мать честная, никаких условий для культурной смерти!..
Но бомжу, похоже, было уже все по колено. Хряснув засаленной шляпой по асфальту так, что пыль взлетела выше голов, он завопил:
– Э-э-э-эх-х-х!.. Авгусыч! Задавись, моя душенька!..
Стреляя пуговицами, рванул пиджак на груди, разлоскутил и рубаху, а потом немыслимым, выворачивающим уши, слышным на полгорода, а ночью и на весь город голосом завел:
– О-ой! Ма-а-а-а-ро-о-оз – ма-а-аоро-о-о-оз!.. Не ма-аро-оз-з-з-зь меня!..
И вдруг Плотников ощутил дикое, безобразное и счастливое желание сделать то же самое. Гортань, не певшая уже сто лет, собрала в себя все, что было потеряно за это время, и ударил чугунный, темный, сотрясающий и крошащий все ближние окна бас:
– А!.. Н-н-н-не-э-э ма-а-ар-р-р-р-розь ме-э-н-н-ня! Эх! Ма-а-а-ево-о-о-о ка-а-а-аня!..
Старик, стоявший у дерева Себастьяном, облегчающим лучникам прицел, вдруг швырнул все, что у него было в руках, одним движением содрал с себя пальтуган и, мотнув пророческой головой, резанул колокольным тенором:
– Д-д-ды у! Мен-н-н-н-ня! Же-э-эн-н-на!.. Д-д-ды р-р-ра-а-аскраса-а-авиц-ц-ца! А жде-о-о-от-т-т мен-н-н-ня да-а-а-а-а-ам-м-мой!..
Из куста винтовым, вкручивающимся под черепной свод фальцетом засвистело:
– Ж-ж-ж-жди-и-и-и-ие-ет пича-а-али-и-и-и-и-и-и-и-и-ится!..
Хор гремел, переливался, дробил сознание, уходил трелью под облака, и они закручивались в те фигуры, какие никогда еще не вставали на этом небе.
Посредники торчали скульптурами из накрахмаленных тряпок. Бессмысленные улыбки на некогда разных лицах застыли, будто кардиограммы остановленного сердца.
Но один, тот, с наколкой, вдруг медленно, толчками опустил выставленные ладони. Глаза его вместо пустой уверенной усмешки налились страданием. Губы задергались. С усилием, словно подтягиваясь на режущей пальцы веревке, он прошелестел:
– Ийя… в-в-верус-с-с… да-а-амой-й-й… – Прислушался к себе и не поверил. Громче и уверенней подкатил, тряхнув бритой головой: – Н-на-а-а-а… за… ЗА-А-А-АКАТЕ-Э-Э-Э ДНЯ!!! А-а-а-а-абниму же-ену-у-у-у-у!!! Наэпою-у-у-у-у-у-у-у-у-у ка-а-а-ан-н-ня!..
Теперь пять голосов стали одним. Никогда, нигде, ни почему, ни один земной хор не сливался в то, чем пели они. Оно зазвучало уже совсем рядом с тем, что оживляло камни, очеловечивало зверей и отводило Смерть.
Пятерка грешных ангелов пыталась докричаться до своего бога.
Там, куда не досягает ни один взгляд, не долетает ни один звук, невообразимо огромная ладонь поплыла наконец ко вселенски чуткому уху, чтобы вслушаться. Это будет быстро – пара миллиардов лет, не больше.
Антон Орлов.
– Да, – отвечал Андрей Михайлович, – Санкт-Петербург.
– Хорошая машина, – патрульный провел перчаткой по дверце. Ток Плотников заблаговременно вырубил, да и перчатка была особая.
– Казенная, – отвечал Андрей Михайлович. – Но ничего. Старовата только.
– А документы у вас есть?
Вот и пошел нормальный разговор. Плотников достал все карточки – глобал-пасс, водительскую лицензию, регистровый талон, допуск на съемки от Арендного комитета, служебное удостоверение, дипломы и разрешение на помповик и шокер. Аповец без эмоций принял всю пачку и начал одну за другой грузить карты в сканер, подвешенный на поясе. Андрей Михайлович знал, что на щитке шлема изнутри высвечен его портрет – выпуклый загорелый лоб с остатками светлых вьющихся волос, тяжелые старомодные очки, квадратная борода, худая мускулистая шея, фото кистей рук, алгоритм походки, а вот сейчас, когда страж грузит глобал-пасс, камера на шлеме сканирует рисунок термоизлучения сосудов его лица и подтверждает полное соответствие. «Надеюсь, что сбоя не будет», – мрачно подумал Плотников. Снайнинг-программа, управляющая оружием патролкара, промахов по введенной цели не дает. «Без секунданта, без врача, убит каким-то нижним чином по незначительным причинам… – И уж совсем мрачно доцитировал: –…а то и вовсе сгоряча…»
– Спасибо, – сказал патрульный, но документов не вернул. – Цель пребывания?
– Исследовательская работа. – Плотников осторожно достал еще одну карточку. – Вот, пожалуйста…
– Какого рода исследовательская работа? – карточку патрульный не взял.
Ну погоди. Андрей Михайлович сделал глубокий вдох и начал:
– Являясь официальным экспертом Всемирного фонда человеческих измерений по филиалу кризисных состояний и глобальных трансформаций, доктором социальной антропологии, доктором коммуникации, магистром теории и практики управления, кандидатом педагогических наук и почетным академиком вашей Национальной академии наук, я совершаю экспедицию по изучению…
– Достаточно, – перебил его аповец без всякого раздражения. – Спасибо, господин Плотников. Вы же понимаете, терроризм опасен как нам, так и вам. Должен предупредить вас, что по закону любое транспортное средство, появляющееся на территории нашей республики, обязано нести на себе индикационный чип, информирующий наш центр о ваших передвижениях, поэтому…
– Согласен, согласен, – теперь настала очередь Плотникова перебивать. – Сколько угодно чипов для вашего спокойствия и моей безопасности.
Он послушно поднял капот и не без интереса наблюдал, как патрульный ловко ставит на разъемы ввода БК небольшой серый кубик в монолитной оболочке, без единого шва. Потом они так же вежливо попрощались, и патрульный заковылял обратно.
– Радуйтесь, братцы, – сказал Андрей Михайлович, запуская двигатель. – Вот пока можно, будете вы меня отслеживать по своему чипу. А вот когда совсем не можно, тут господин Плотников, понимаете, и даст вам отдых… И загрузит он ту самую программку, каковая будет сообщать вам, что он стоит на вашей прославленной Карпинке, то у одного казино, то у другого, и даже – ну мы же все люди – у прославленного на всю Азию борделя мадам Айсулу. А господин Плотников на самом деле будет изучать то, чего вы ему в противном случае изучать не дадите…
Карта на дисплее что-то засбоила, он досадливо выругался: ему позарез нужно было сначала проехать к медицинской академии и встретиться с профессором Базаровым, который должен был передать ему и данные по фактору «М», и прибор для замеров. Поворачивая с набережной реки, заваленной вместо воды серым булыжником, на Пудовкина, он уже отмечал странное безлюдье. До самого утла Плотников, несмотря на сравнительно поздний час, почти никого не встретил. Только на углу Донецкой он заметил кого-то и свернул туда – спросить.
У торца панельного дома с нелепой мозаикой, изображавшей героев труда, стояла молодая женщина с огромным черным псом.
Плотников подрулил ближе к обочине, затормозил и крикнул в окно:
– Добрый день! Вы не скажете, как проехать к медакадемии?
Женщина не ответила и даже не взглянула на него. Она смотрела совсем в другую сторону, прихватив у горла черную вязаную кофту. Пес, как ни странно, тоже не отреагировал. Он сидел у самых ее ног, прижавшись к коленям, и горестно смотрел вверх, в подбородок хозяйке.
Плотников собрался окликнуть ее снова, но вгляделся попристальнее. Глаза в разбухших красных веках, но блестят сухим, как при сильном жаре, блеском. Лицо бледное, и взгляд словно остановился навсегда в одной точке.
Нехорошее, знакомое чувство сдавило сердце. Уже поворачивая на Донецкую, он оглянулся. Две фигуры так же чернели у стены.
Карта вдруг загрузилась. Оказалось, он в двух шагах от академии.
Очередь прибора настанет завтра или послезавтра – тут надо быть осторожнее. Базаров предупредил, что последнее время появилась вероятность, что приборы тоже отслеживают. Не впервой. Поработаем. Батарея еще держалась и при удаче могла продержаться до самого вечера.
После десяти часов за рулем Андрею Михайловичу зверски хотелось жрать. Курить он, слава богу, бросил. Алкоголь при работе с Ф-полями категорически запрещен, а вот пожрать…
Пристроив машину на уцелевшую стоянку, охраняемую немым здоровяком, он зашагал, разминая затекшие ноги, по улице со странным названием Тоголок Молдо. Но в остальном улица была вполне цивилизованная, и народу на ней было побольше, попадались и Посредники, но какие-то расслабленные, вальяжные, совсем не такие, как в Осло или Бостоне. «Есть у меня товарищ, он родился в Москве, но сбросил сладкий этот плен – раздался в скулах, весь преобразился и стал что твой таджик или туркмен…» Интересно бы проследить, действуют ли национальные особенности на Посредников и как. Ведь не подпустят…
Свернув на проспект Чуй (это был не призыв, а оригинальное название Чуйской долины), Плотников сразу попал на прелестное небольшое кафе, где столики были вынесены на улицу, под резную деревянную террасу. Узбекское, решил он и промазал – кафе оказалось турецким. Процитировав официанту треть меню, Андрей Михайлович откинулся на спинку мягкого стула и огляделся. В кафе кроме него сидело еще пятеро, все явно иностранцы, но кто именно, узнать было невозможно; они ели молча, сосредоточенно и не переговариваясь. Рядом с каждым стоял небольшой нейлоновый рюкзак. Еду ко рту они подносили синхронно и даже вроде бы жевали в одном ритме.
Вполоборота к нему сидел сильно, до черноты загоревший блондин в темных очках и заурядном летнем костюме. Когда он подносил ко рту вилку с куском кебаба, Плотников заметил на кисти у большого пальца узкий длинный шрам, синеватый, незагоравший. Рука слегка дрожала. Несколько коротких шрамиков поблескивали и на его скулах. Это Андрей Михайлович успел заметить, но тут блондин коротко глянул в его сторону, и пришлось немедля изобразить суровость и безразличие.
Спутники его были не менее интересны. Такие же загорелые, они были одеты еще более блекло и непримечательно. Хм… Туристы и особенно альпинисты, которые упрямо продолжают мотаться в эти места, обычно одеты куда причудливее и ярче. И ведут они себя по-другому, раскованнее, веселее, любопытнее. Техника боковых взглядов у Плотникова была отработана, и он увидел на горле одного из них темную полосу, прикрытую воротом рубашки. Потом разглядел точно такие полосы, более или менее скрытые, и у остальных…
Это было уже интереснее, но тут Андрей Михайлович почувствовал словно бы тяжелую руку на затылке. Прямо перед глазами было окно внутреннего зала, и в нем отражался шестой.
Входя в кафе, Плотников принял его за местного: он торчал у входа, сунув руки в карманы армейской куртки, и бездельным манером пялился на прохожих и машины. Теперь в отражении было видно, что он смотрит на Плотникова, и взгляд этот жесткий, профессиональный, считающий. Не азиат – африканец, да еще с ритуальными татуировками на скулах. Андрею Михайловичу не понравился этот взгляд и руки в карманах тоже. Официант еще не показался, и Плотников пепельницей придавил двадцатисомовую купюру, чтобы не огорчать парня. Он встал и прошел мимо негра, стараясь быть совершенно естественным, но вряд ли преуспел. Взгляд он чувствовал еще самое малое квартал.
«Ох, неспроста здесь эта компания. Не люблю связываться с Движением, но надо будет дать знать людям Дарумы, чтобы поинтересовались. Или не давать?»
Прохожих было по-прежнему немного. Невысокий седой старик, прямой как гвардеец, в старом черном пальто, чеканил шаг, неся в одной руке маленькую Библию, а в другой аккуратный газетный пакет. Рядом семенил высоченный одноглазый мужик, выглядевший ниже ростом, чем строгий старик – наверное, проповедник. От долговязого безошибочно несло помойкой и перегаром. Наверное, ССНЗовец… Мужик хныкал и о чем-то плаксиво упрашивал дедушку-гвардейца.
Странную пару он обогнал. Дальше было еще одно кафе, но есть Андрею Михайловичу отчего-то расхотелось. «Может, попозже, наброжу аппетит. Пока есть время, пройдусь, да и машина энергии поднаберет».
Свернуть к маленькому скверу ему не удалось. Когда он проходил рядом с кустом, дрожавшим длинными серебристыми листьями, его сильно дернули за штанину. Мгновенно развернувшись, он увидел два пристальных глаза на грязном до изумления лице.
– Не ходи, дяденька! – сиплый шепоток доносился будто из-под земли. – Щас патруль пойдет!
– Да не боюсь я патрулей, – ответил изумленный Плотников.
– Это другие! – сипело существо. – Это которые подбирают, с тремя тухляками, ну!
Предостережение было реальное. Плохи же дела у Аренды в этом сегменте. Три Посредника, на городском жаргоне «тухляки», «трупаки», «переменки», и еще штук двадцать бесценных терминов, означают, что любой сапиенс, чуть более подверженный действию фактора М, немедля инициируется. Такой рейд означает серьезные потери и острую необходимость пополнить кадры… Ах, глянуть бы сейчас в статистику по региону… Но и так помнится, что тут очень интересная динамика, растут, растут утраты…
Андрей Михайлович сунул в куст стосомовую бумажку и повернулся, чтобы рвануть в сторону Тоголок Молдо, но…
Но было поздно. Сзади, за спинами бомжей, которых он миновал, стояли трое улыбающихся Посредников. И впереди, появившись из-за угла, приближались еще трое…
Во многия мудрости многие печали. Плотников хорошо знал, что он уже в зоне плотного захвата сегмента и что любое мышечное усилие, необходимое, скажем, чтобы перескочить живую изгородь, пробежать по газону, пересечь улицу и скрыться ну хотя бы в том дворе, мгновенно поднимет напряженность Ф-поля. Инициация вместо полуминуты произойдет за несколько секунд. Шансов нет. Приплыли.
Что ж, сказал он себе, и обезьяна падает с дерева. Столько лет ему везло. Из тех, с кем он начинал всерьез изучать это бедствие, уцелела едва одна седьмая. Жаль.
Усмехнувшись, он повернулся к бродягам.
Старик стоял молча и гордо, прижав Библию к животу. Бледно-голубые глаза его горели. Он не нуждался в подпорках. Такой сам кого хочешь подопрет. Старая школа.
Бомжа колотила лихорадка, он без конца озирался, по лицу катились грязные слезы. Губы что-то бормотали.
Андрей Михайлович шагнул к нему и крепко обнял за плечи. Запах был сильнее, чем он мог бы вынести в нормальное время, но нормального времени больше не существовало.
Тухляки уже подняли и сомкнули ладони, вот сейчас они откинут головы и чуть присядут, потом резко выпрямятся и…
– Сейчас, – сказал Плотников бомжу. – Это больно, но быстро.
Он хотел сказать еще что-то, но тут бомж рванулся так, что Плотников отлетел на два шага, а Посредники задержали какое-то движение. Мельком увидел, что на пальцах у среднего старая наколка, три синие буквы «БОБ». Сзади татуированный негр, спереди наколотый хулиган, то есть бывший хулиган… Мать честная, никаких условий для культурной смерти!..
Но бомжу, похоже, было уже все по колено. Хряснув засаленной шляпой по асфальту так, что пыль взлетела выше голов, он завопил:
– Э-э-э-эх-х-х!.. Авгусыч! Задавись, моя душенька!..
Стреляя пуговицами, рванул пиджак на груди, разлоскутил и рубаху, а потом немыслимым, выворачивающим уши, слышным на полгорода, а ночью и на весь город голосом завел:
– О-ой! Ма-а-а-а-ро-о-оз – ма-а-аоро-о-о-оз!.. Не ма-аро-оз-з-з-зь меня!..
И вдруг Плотников ощутил дикое, безобразное и счастливое желание сделать то же самое. Гортань, не певшая уже сто лет, собрала в себя все, что было потеряно за это время, и ударил чугунный, темный, сотрясающий и крошащий все ближние окна бас:
– А!.. Н-н-н-не-э-э ма-а-ар-р-р-р-розь ме-э-н-н-ня! Эх! Ма-а-а-ево-о-о-о ка-а-а-аня!..
Старик, стоявший у дерева Себастьяном, облегчающим лучникам прицел, вдруг швырнул все, что у него было в руках, одним движением содрал с себя пальтуган и, мотнув пророческой головой, резанул колокольным тенором:
– Д-д-ды у! Мен-н-н-н-ня! Же-э-эн-н-на!.. Д-д-ды р-р-ра-а-аскраса-а-авиц-ц-ца! А жде-о-о-от-т-т мен-н-н-ня да-а-а-а-а-ам-м-мой!..
Из куста винтовым, вкручивающимся под черепной свод фальцетом засвистело:
– Ж-ж-ж-жди-и-и-и-ие-ет пича-а-али-и-и-и-и-и-и-и-и-ится!..
Хор гремел, переливался, дробил сознание, уходил трелью под облака, и они закручивались в те фигуры, какие никогда еще не вставали на этом небе.
Посредники торчали скульптурами из накрахмаленных тряпок. Бессмысленные улыбки на некогда разных лицах застыли, будто кардиограммы остановленного сердца.
Но один, тот, с наколкой, вдруг медленно, толчками опустил выставленные ладони. Глаза его вместо пустой уверенной усмешки налились страданием. Губы задергались. С усилием, словно подтягиваясь на режущей пальцы веревке, он прошелестел:
– Ийя… в-в-верус-с-с… да-а-амой-й-й… – Прислушался к себе и не поверил. Громче и уверенней подкатил, тряхнув бритой головой: – Н-на-а-а-а… за… ЗА-А-А-АКАТЕ-Э-Э-Э ДНЯ!!! А-а-а-а-абниму же-ену-у-у-у-у!!! Наэпою-у-у-у-у-у-у-у-у-у ка-а-а-ан-н-ня!..
Теперь пять голосов стали одним. Никогда, нигде, ни почему, ни один земной хор не сливался в то, чем пели они. Оно зазвучало уже совсем рядом с тем, что оживляло камни, очеловечивало зверей и отводило Смерть.
Пятерка грешных ангелов пыталась докричаться до своего бога.
Там, куда не досягает ни один взгляд, не долетает ни один звук, невообразимо огромная ладонь поплыла наконец ко вселенски чуткому уху, чтобы вслушаться. Это будет быстро – пара миллиардов лет, не больше.
Антон Орлов.
Только для просмотра
Ситуация: опасность.
Режим: свертывание.
– …Мы занимаемся изучением и популяризацией культуры народов Кедао, все наши сотрудники – люди по-настоящему увлеченные, готовые сгореть на работе. – Госпожа Семелой, начальница отдела по связям с общественностью предприятия «Кедайские россыпи», излучала энтузиазм и доброжелательность. – Мы уже провели одну выставку и готовим новую, мы подготовили к изданию альбом, посвященный кедайскому искусству! Вермес, где у нас макет альбома? Надо нашим гостям показать, давай сюда быстренько!
Вермес бестолково моргал, откинувшись на спинку скрипучего стула. Он сейчас ничего не мог быстренько.
Ситуация: поступил вопрос.
Действие: выдать необходимую информацию в режиме свертывания.
–Здесь… Лежит где-то… Здесь лежит, поищите сами… Был вот здесь…
Отвернувшись от посетителей, Семелой подскочила к его столу. На ее лице, скупо подкрашенном и припудренном, появилась гримаса тихого бешенства.
– Куда дел макет? – прошипела она еле слышно. – Тебе зачем его дали?
– Это… Лежит…
Начальница уже увидела то, что нужно, схватила, опрокинув стаканчик с карандашами, и вернулась к высокопоставленным гостям.
– Вот, посмотрите, пожалуйста, что мы сделали! – Ее лицо мгновенно разгладилось и осветилось доброй улыбкой. – Я этим занимаюсь, без преувеличения, днем и ночью, сама работаю и с фотографом, и с дизайнером, и с типографией, потому что больше никому нельзя поручить, приходится все делать самой. Мы хотим добиться высшего качества, проект у нас очень серьезный, одобренный на уровне правительства…
Посетители, двое молодых ребят, с виду типичные кедайцы – бронзовокожие, черноволосые, с довольно правильными чертами, – слушали ее вежливо, но без выраженного интереса. Они сидели в гостевых креслах у окна, а за окном, частично заслоненная «Адигамом» и двумя «Циминоями», парила над асфальтом их темно-зеленая с золотистым отливом машина, и прохожие замедляли шаг, чтобы рассмотреть ее получше. У Вермеса и эта машина, и они сами вызывали умеренный страх. Он знал, что это вполне естественно, так и должно быть.
Еще он знал, что работает в «Кедайских россыпях» и почему-то не может сменить работу, хотя ему здесь не нравится. Знал, что девушку, которая принесла гостям кевату в расписных фирменных чашках, зовут Тамьен и он должен жениться на ней, обязательно должен, хотя она ему тоже не нравится… Головная боль. Он подумал, что Тамьен ему нравится, и боль отпустила. Ага, вот оно что: надо жениться, чтобы не болела голова. Он живет в нескольких остановках отсюда, в скромной квартирке на улице Законотворчества. А раньше… Непонятно, что с ним было раньше, и опять начинает болеть голова… Раньше он жил у родственников в небольшом провинциальном городке и часто болел. Неприятных ощущений нет – значит, все правильно. Он приехал в Эсоду, чтобы сделать карьеру и жениться на какой-нибудь столичной штучке, Тамьен как раз девчонка что надо. Еще лучше, теперь он превосходно себя чувствует! Вот так и нужно думать… А эти двое внушают ему страх, потому что они не как все, но в общем-то он ничего против них не имеет, он парень тихий и покладистый. Только чем же он занимается в «Кедайских россыпях»? Странно, что он не может сообразить, в чем заключается его работа…
Посетители переглянулись, попрощались и направились к выходу. Когда дверь за ними закрылась, радушная улыбка на лице Семелой сменилась усталой и раздраженной гримасой.
– Я их еле-еле сюда завлекла, а теперь они что про нас подумают? Нет, вы отдел по связям с общественностью или зачем я тут с вами сижу? Тамьен хотя бы кевату им принесла, к ней у меня претензий нет, а ты, Вермес, торчишь за столом, как вареная рыба! Вермес, ты меня слышишь? Тебе не стыдно смотреть на меня с такой дебильной, извиняюсь, рожей? С тобой говорит дама и твой руководитель! Ты чем вообще здесь занимаешься?
Нехороший вопрос. Ответа на него Вермес не знал.
– Вы же ничего здесь не делаете, я одна все на себе тащу! Ну, еще Тамьен мне помогает… Правильно я говорю? Тамьен, правильно или нет?
Тамьен тихонько поддакнула. За окном недавние гости «Кедайских россыпей» сели в свою машину, и та взмыла над улицей. У Вермеса возникло смутное ощущение, что сейчас что-то изменится.
Ситуация: норма.
Режим: рабочий, норма.
Поэтапный выход из режима свертывания. Время пошло.
Пять.
Он вспомнил свое полное имя и кое-какие автобиографические данные. Его зовут Мерклой Вермес, ему двадцать семь лет. Родился в Эсоде. Семь лет назад, получив зеленую карту, поступил в Эсодианский университет на факультет сравнительной культурологии, тогда же вступил в ряды КОНСа. Спустя год тяжело заболел – после того как на последнем собрании КОНСа попал под психотронный удар. Болезнь не позволила ему продолжить учебу, к тому же КОНС объявили вне закона, и его бы в любом случае отчислили. В течение последующих трех лет перебивался чем придется, а потом… Потом – провал в памяти. В «Кедайских россыпях» он работает недавно, всего-то третью декаду. Его должность называется «ответственный за рекламу в Сети и в печатных изданиях». Платят здесь не сказать чтобы много, и система оплаты довольно запутанная, но для него деньги ничего не значат. Он пришел в «Кедайские россыпи», потому что здесь работает Тамьен Лакерой, на которой он должен жениться. Только вот на кой она ему сдалась?..
Четыре.
Он вспомнил, чем занимаются «Кедайские россыпи». То, о чем говорила Семелой: насчет культуры, альбомов и выставок – это всего лишь камуфляж. Фирма отмывает и крутит деньги, наворованные в свое время одним из высших чинов Министерства Колоний. Разумеется, это коммерческая тайна, в том числе для рядовых сотрудников… но не для Вермеса. Когда он, отчасти из любопытства, отчасти из привитой Инструктором добросовестности, захотел узнать, как обстоят дела, он тайком посетил кабинеты руководителей и скачал файлы из их машин, потом собрал кое-какую информацию через Сеть, сопоставил и проанализировал данные… Инструктор мог бы им гордиться! Какой еще Инструктор?.. Опять провал.
Три.
Он понял, что сейчас очень уязвим и ни в коем случае не должен отвечать ни на чьи вопросы, пока процесс не закончился. Хозяева предусмотрели все, но в те недолгие промежутки, когда меняется режим, он беспомощен, как только что вылупившийся птенец. Главное – молчать. Семелой остановилась перед его столом и что-то яростно говорила – он ее не слушал.
Два.
Он вспомнил, что у него есть Хозяева. Вспомнил, кто они такие. Вспомнил, кто был его Инструктором, пока он в течение последних двух лет находился в мире Хозяев. Вспомнил наконец, зачем он должен жениться на Тамьен Лакерой: та дружит с супругой главы Министерства Внешних Сношений Меводы, созданного шесть лет назад взамен распущенного Министерства Колоний. Вот она-то и нужна Хозяевам – как заложница для политического шантажа. Вермес получил задание: вступить в законный брак с ее подружкой и найти способ до нее добраться.
Один.
Он вспомнил, что ему под череп внедрен биокомпьютер, выполняющий множество функций, одна из которых – защита от разоблачения… потому что за такими, как он, ведется непрерывная охота. Способ защиты весьма прост: в момент опасности агент катастрофически глупеет и мгновенно забывает обо всем, что может дать врагу зацепку. Это сопряжено с неудобствами, но, учитывая возможности врага, это нельзя назвать перестраховкой.
Ноль.
Выход из режима свертывания завершен.
Режим: рабочий, норма.
Вспотевший Вермес откинулся на спинку стула. Жарко, а на кондиционер для отдела по связям с общественностью «Кедайские россыпи» вряд ли расщедрятся… Черные боги, каждое свертывание чем-то похоже на смерть! Как его за три минувшие декады измучили эти свертывания – и последующие постепенные возвраты в нормальное состояние. Ему не привыкать сходить с ума, но Хозяева могли бы придумать что-нибудь покомфортней… В голове тут же возникло ощущение болезненного давления: критиковать Хозяев даже в мыслях нельзя – это преступление, грех, порок, должностной проступок. Следить за его мыслями – тоже одна из функций биокомпьютера… Да нет, он ничего такого не имел в виду. Он ведь знает, что потом, когда он выполнит задание, Хозяева его вознаградят, и готов служить им, себя не щадя. Отпустило. Хотя нет, не совсем: все-таки остался предупреждающий намек на головную боль.
– …Вермес, я к тебе обращаюсь! К нам такие люди пришли, а ты сидишь тут, как идиот, того и гляди слюни пускать начнешь, смотреть противно! Думаешь, тебе за отобудут деньги платить?
– Я просто перегрелся. – Он постарался выдавить обаятельно-обезоруживающую улыбку. – Нехорошо стало… А денег мне тут еще не платили.
– И не заплатят, пока ты план на следующий месяц не напишешь! – подхватила Семелой. – Написать план, в котором все по часам расписано, – вот это работа! Настоящая работа! Надо пахать по восемь, по десять часов в сутки, тогда тебе и зарплата будет! А что ты в отчете за прошлую декаду накалякал? Давай-ка перепиши свой отчет, а то Рибнен его вернул. Как пятилетний, честное слово!
«Я не видел ни одного шпионского фильма, где агенту моего уровня приходилось бы сидеть в таком месте и такое выслушивать. Нет, жизнь покруче кино…»
Форма пресловутого отчета была настоящим бюрократическим шедевром: таблица, в которой расписано, в какие дни какая работа проделана, с указанием точного количества часов. За каждую выполненную работу прибавляется коэффициент, за каждую запланированную, но не выполненную – снижается. Например: надписывание конвертов для рассылки рекламных проспектов «Кедайских россыпей» – 3 часа, составление писем в различные инстанции – 10 часов, телефонные разговоры с редакторами газет – 2,5 часа. Специальный работник в бухгалтерии все эти коэффициенты плюсовал, вычитал, перепроверял и суммировал, и в итоге сотрудники «Кедайских россыпей» получали зарплату. Как правило, с большой задержкой.
Вермес с самого начала заподозрил, что кто-то из посвященных придумал и внедрил эту систему для того, чтобы ловить деньги в мутной воде. Одного он пока не знал – кто именно. Такого человека стоило бы завербовать для службы Хозяевам! Привлечение новых потенциальных агентов поощрялось, хотя и не являлось основной задачей агентов действующих.
Вернулась Тамьен, успевшая куда-то исчезнуть, пока Вермес приходил в себя. Глаза у нее были испуганные.
– Госпожа Семелой, слушайте, какой ужас! Рибнен сказал, в нашей машине сидит вирус. Он сказал, не носить ему больше ничего на дискетах, а только распечатки, вот так.
– Вирус? Вермес, откуда он мог взяться?
– Наверное, дизайнер притащил, – сейчас, в режиме «Норма», Вермес на любой вопрос мог ответить без запинки, – когда сдавал макет.
Режим: свертывание.
– …Мы занимаемся изучением и популяризацией культуры народов Кедао, все наши сотрудники – люди по-настоящему увлеченные, готовые сгореть на работе. – Госпожа Семелой, начальница отдела по связям с общественностью предприятия «Кедайские россыпи», излучала энтузиазм и доброжелательность. – Мы уже провели одну выставку и готовим новую, мы подготовили к изданию альбом, посвященный кедайскому искусству! Вермес, где у нас макет альбома? Надо нашим гостям показать, давай сюда быстренько!
Вермес бестолково моргал, откинувшись на спинку скрипучего стула. Он сейчас ничего не мог быстренько.
Ситуация: поступил вопрос.
Действие: выдать необходимую информацию в режиме свертывания.
–Здесь… Лежит где-то… Здесь лежит, поищите сами… Был вот здесь…
Отвернувшись от посетителей, Семелой подскочила к его столу. На ее лице, скупо подкрашенном и припудренном, появилась гримаса тихого бешенства.
– Куда дел макет? – прошипела она еле слышно. – Тебе зачем его дали?
– Это… Лежит…
Начальница уже увидела то, что нужно, схватила, опрокинув стаканчик с карандашами, и вернулась к высокопоставленным гостям.
– Вот, посмотрите, пожалуйста, что мы сделали! – Ее лицо мгновенно разгладилось и осветилось доброй улыбкой. – Я этим занимаюсь, без преувеличения, днем и ночью, сама работаю и с фотографом, и с дизайнером, и с типографией, потому что больше никому нельзя поручить, приходится все делать самой. Мы хотим добиться высшего качества, проект у нас очень серьезный, одобренный на уровне правительства…
Посетители, двое молодых ребят, с виду типичные кедайцы – бронзовокожие, черноволосые, с довольно правильными чертами, – слушали ее вежливо, но без выраженного интереса. Они сидели в гостевых креслах у окна, а за окном, частично заслоненная «Адигамом» и двумя «Циминоями», парила над асфальтом их темно-зеленая с золотистым отливом машина, и прохожие замедляли шаг, чтобы рассмотреть ее получше. У Вермеса и эта машина, и они сами вызывали умеренный страх. Он знал, что это вполне естественно, так и должно быть.
Еще он знал, что работает в «Кедайских россыпях» и почему-то не может сменить работу, хотя ему здесь не нравится. Знал, что девушку, которая принесла гостям кевату в расписных фирменных чашках, зовут Тамьен и он должен жениться на ней, обязательно должен, хотя она ему тоже не нравится… Головная боль. Он подумал, что Тамьен ему нравится, и боль отпустила. Ага, вот оно что: надо жениться, чтобы не болела голова. Он живет в нескольких остановках отсюда, в скромной квартирке на улице Законотворчества. А раньше… Непонятно, что с ним было раньше, и опять начинает болеть голова… Раньше он жил у родственников в небольшом провинциальном городке и часто болел. Неприятных ощущений нет – значит, все правильно. Он приехал в Эсоду, чтобы сделать карьеру и жениться на какой-нибудь столичной штучке, Тамьен как раз девчонка что надо. Еще лучше, теперь он превосходно себя чувствует! Вот так и нужно думать… А эти двое внушают ему страх, потому что они не как все, но в общем-то он ничего против них не имеет, он парень тихий и покладистый. Только чем же он занимается в «Кедайских россыпях»? Странно, что он не может сообразить, в чем заключается его работа…
Посетители переглянулись, попрощались и направились к выходу. Когда дверь за ними закрылась, радушная улыбка на лице Семелой сменилась усталой и раздраженной гримасой.
– Я их еле-еле сюда завлекла, а теперь они что про нас подумают? Нет, вы отдел по связям с общественностью или зачем я тут с вами сижу? Тамьен хотя бы кевату им принесла, к ней у меня претензий нет, а ты, Вермес, торчишь за столом, как вареная рыба! Вермес, ты меня слышишь? Тебе не стыдно смотреть на меня с такой дебильной, извиняюсь, рожей? С тобой говорит дама и твой руководитель! Ты чем вообще здесь занимаешься?
Нехороший вопрос. Ответа на него Вермес не знал.
– Вы же ничего здесь не делаете, я одна все на себе тащу! Ну, еще Тамьен мне помогает… Правильно я говорю? Тамьен, правильно или нет?
Тамьен тихонько поддакнула. За окном недавние гости «Кедайских россыпей» сели в свою машину, и та взмыла над улицей. У Вермеса возникло смутное ощущение, что сейчас что-то изменится.
Ситуация: норма.
Режим: рабочий, норма.
Поэтапный выход из режима свертывания. Время пошло.
Пять.
Он вспомнил свое полное имя и кое-какие автобиографические данные. Его зовут Мерклой Вермес, ему двадцать семь лет. Родился в Эсоде. Семь лет назад, получив зеленую карту, поступил в Эсодианский университет на факультет сравнительной культурологии, тогда же вступил в ряды КОНСа. Спустя год тяжело заболел – после того как на последнем собрании КОНСа попал под психотронный удар. Болезнь не позволила ему продолжить учебу, к тому же КОНС объявили вне закона, и его бы в любом случае отчислили. В течение последующих трех лет перебивался чем придется, а потом… Потом – провал в памяти. В «Кедайских россыпях» он работает недавно, всего-то третью декаду. Его должность называется «ответственный за рекламу в Сети и в печатных изданиях». Платят здесь не сказать чтобы много, и система оплаты довольно запутанная, но для него деньги ничего не значат. Он пришел в «Кедайские россыпи», потому что здесь работает Тамьен Лакерой, на которой он должен жениться. Только вот на кой она ему сдалась?..
Четыре.
Он вспомнил, чем занимаются «Кедайские россыпи». То, о чем говорила Семелой: насчет культуры, альбомов и выставок – это всего лишь камуфляж. Фирма отмывает и крутит деньги, наворованные в свое время одним из высших чинов Министерства Колоний. Разумеется, это коммерческая тайна, в том числе для рядовых сотрудников… но не для Вермеса. Когда он, отчасти из любопытства, отчасти из привитой Инструктором добросовестности, захотел узнать, как обстоят дела, он тайком посетил кабинеты руководителей и скачал файлы из их машин, потом собрал кое-какую информацию через Сеть, сопоставил и проанализировал данные… Инструктор мог бы им гордиться! Какой еще Инструктор?.. Опять провал.
Три.
Он понял, что сейчас очень уязвим и ни в коем случае не должен отвечать ни на чьи вопросы, пока процесс не закончился. Хозяева предусмотрели все, но в те недолгие промежутки, когда меняется режим, он беспомощен, как только что вылупившийся птенец. Главное – молчать. Семелой остановилась перед его столом и что-то яростно говорила – он ее не слушал.
Два.
Он вспомнил, что у него есть Хозяева. Вспомнил, кто они такие. Вспомнил, кто был его Инструктором, пока он в течение последних двух лет находился в мире Хозяев. Вспомнил наконец, зачем он должен жениться на Тамьен Лакерой: та дружит с супругой главы Министерства Внешних Сношений Меводы, созданного шесть лет назад взамен распущенного Министерства Колоний. Вот она-то и нужна Хозяевам – как заложница для политического шантажа. Вермес получил задание: вступить в законный брак с ее подружкой и найти способ до нее добраться.
Один.
Он вспомнил, что ему под череп внедрен биокомпьютер, выполняющий множество функций, одна из которых – защита от разоблачения… потому что за такими, как он, ведется непрерывная охота. Способ защиты весьма прост: в момент опасности агент катастрофически глупеет и мгновенно забывает обо всем, что может дать врагу зацепку. Это сопряжено с неудобствами, но, учитывая возможности врага, это нельзя назвать перестраховкой.
Ноль.
Выход из режима свертывания завершен.
Режим: рабочий, норма.
Вспотевший Вермес откинулся на спинку стула. Жарко, а на кондиционер для отдела по связям с общественностью «Кедайские россыпи» вряд ли расщедрятся… Черные боги, каждое свертывание чем-то похоже на смерть! Как его за три минувшие декады измучили эти свертывания – и последующие постепенные возвраты в нормальное состояние. Ему не привыкать сходить с ума, но Хозяева могли бы придумать что-нибудь покомфортней… В голове тут же возникло ощущение болезненного давления: критиковать Хозяев даже в мыслях нельзя – это преступление, грех, порок, должностной проступок. Следить за его мыслями – тоже одна из функций биокомпьютера… Да нет, он ничего такого не имел в виду. Он ведь знает, что потом, когда он выполнит задание, Хозяева его вознаградят, и готов служить им, себя не щадя. Отпустило. Хотя нет, не совсем: все-таки остался предупреждающий намек на головную боль.
– …Вермес, я к тебе обращаюсь! К нам такие люди пришли, а ты сидишь тут, как идиот, того и гляди слюни пускать начнешь, смотреть противно! Думаешь, тебе за отобудут деньги платить?
– Я просто перегрелся. – Он постарался выдавить обаятельно-обезоруживающую улыбку. – Нехорошо стало… А денег мне тут еще не платили.
– И не заплатят, пока ты план на следующий месяц не напишешь! – подхватила Семелой. – Написать план, в котором все по часам расписано, – вот это работа! Настоящая работа! Надо пахать по восемь, по десять часов в сутки, тогда тебе и зарплата будет! А что ты в отчете за прошлую декаду накалякал? Давай-ка перепиши свой отчет, а то Рибнен его вернул. Как пятилетний, честное слово!
«Я не видел ни одного шпионского фильма, где агенту моего уровня приходилось бы сидеть в таком месте и такое выслушивать. Нет, жизнь покруче кино…»
Форма пресловутого отчета была настоящим бюрократическим шедевром: таблица, в которой расписано, в какие дни какая работа проделана, с указанием точного количества часов. За каждую выполненную работу прибавляется коэффициент, за каждую запланированную, но не выполненную – снижается. Например: надписывание конвертов для рассылки рекламных проспектов «Кедайских россыпей» – 3 часа, составление писем в различные инстанции – 10 часов, телефонные разговоры с редакторами газет – 2,5 часа. Специальный работник в бухгалтерии все эти коэффициенты плюсовал, вычитал, перепроверял и суммировал, и в итоге сотрудники «Кедайских россыпей» получали зарплату. Как правило, с большой задержкой.
Вермес с самого начала заподозрил, что кто-то из посвященных придумал и внедрил эту систему для того, чтобы ловить деньги в мутной воде. Одного он пока не знал – кто именно. Такого человека стоило бы завербовать для службы Хозяевам! Привлечение новых потенциальных агентов поощрялось, хотя и не являлось основной задачей агентов действующих.
Вернулась Тамьен, успевшая куда-то исчезнуть, пока Вермес приходил в себя. Глаза у нее были испуганные.
– Госпожа Семелой, слушайте, какой ужас! Рибнен сказал, в нашей машине сидит вирус. Он сказал, не носить ему больше ничего на дискетах, а только распечатки, вот так.
– Вирус? Вермес, откуда он мог взяться?
– Наверное, дизайнер притащил, – сейчас, в режиме «Норма», Вермес на любой вопрос мог ответить без запинки, – когда сдавал макет.