Но почему вокруг так темно?
   Или…неужто его ослепили?!
   При этой мысли он еле-еле не взвыл от ужаса. Владислав, морщась от боли поднял руку, ощупал лицо. Глаза, слава Богу, на месте. Кое-как приведя мысли в порядок, он принялся на ощупь изучать место, куда угодил.
   Довольно скоро выяснилось, что он лежал на сыром дощатом полу, и спертый душный воздух неопровержимо свидетельствовал, что это подземелье.
   Должно быть, он где-то в погребе, или подвале. А где же Матвей? Что с ним? Они же были вместе прежде чем… Прежде чем слуги Люцифера вновь пленили их. Но слуги ли Люцифера? У тех и своих забот хватало, отбивались от кого-то. Знать бы – от кого? Кто теперь их пленитель? И где, черт подери Матвей? Неужели погиб?
   Страх вновь охватил Владислава.
   Жив ли он, этот отважный русин, или лежит где-нибудь, как падаль, и вороны уже выклевывают его помутневшие глаза?
   – Матвей?! – бросил Владислав в пустоту.
   В ответ где-то рядом раздался стон.
   – Жив, витязь! – воскликнул силезец радостно. – Жив, Матка-Боска и матка бесова!!
   – Жив, как будто, – тихо послышалось в ответ. – Где мы?
   – Да матка бесова его знает где, – ответил Владислав. – Одно знаю, пока еще живы.
   Поляк медленно поднялся – боль отозвалась взрывом цветных искр перед глазами.
   – Странно, не связали даже…
   Он осторожно прошелся, держась за сырые стены неровного камня, пытаясь хотя бы определить размеры их тюрьмы. Семь шагов в любую сторону – стена. Напротив, чуть подальше – то же самое. Хоромы тесноватые. А вот и выступающие наличники. Здесь дверь.
   – Кто бы вы ни были, откройте! – он забарабанил кулаками по склизлым доскам; каждый удар отдавался в боку и голове.
   Хозяева узилища не спешили порадовать гостей своим присутствием. Лишь спустя время раздалось недовольное бормотание и кто-то по ту сторону проворчал
   – Кому еще не сидится спокойно? Ты что ли, предавшийся, Нечистому? – раздалось из-за двери. – Сиди себе до суда. Суд у нас скорый – вздернут на виселице и всего делов. Умрешь, стало быть, без пролития крови. Ты и дружок твой; смотри только как бы не кончился раньше.
   Судя по акценту, говоривший был откуда – то с северо-западных земель недоброй памяти Немецкого рейха: какой-нибудь франконец или, может, вестфольдинг.
   – Постой, а вы-то кто? – удивился поляк.
   – Мы – в голосе стража послышалась явная гордость – мы слуги великого герцога Константина, милостью божьей владыки этих земель, защитника веры и искоренителя всяческого зла! Всякий враг истинной апостольской церкви – враг ему, и нет ему иной участи, кроме смерти! Мы нещадно уничтожаем дьяволопоклонников, и прочих… – охранник, не иначе, цитировавший наизусть проповедь ротного капеллана, крякнул, запнувшись, – что-то я разговорился с собой, бесово отродье.
   – Постой, я не дьяволопоклонник! – закричал было Владислав, но за дверью раздался лишь хриплый кашель, или, скорее, издевательский смех.
   Затем послышались удаляющиеся шаги.
   – Что происходит? Где мы? – не унимался Матвей.
   Владислав вкратце описал спутнику все замечательные приключения, свалившиеся на их головы за последние два дня.
   – И что ж это? – молвил Матвей после рассказа спутника. Это получается, теперь нас латиняне… то есть христиане повесить хотят?
   – Да хоть сарацины – все одно…
   Владислав горько усмехнулся. И впрямь, чудны дела твои, Господи! Слуги Люцифера, обогрели, накормили, даже Матвея подлечили. Единоверцы же, не выслушав, сунули в подвал. Даже сена на пол не положили, бросили пленников на голые доски: дескать все одно вам скоро сдохнуть.
   Так и просидели они немало времени в ожидании хоть каких-нибудь событий. В темноте время тянется целую вечность. Конечно, они разговаривали, но говорить особо было не о чем. Ни Матвей, ни Владислав особой жажды общения не испытывали. А выбраться… Способа спасения силезец пока не находил, несмотря на свой богатый опыт общения с тюрьмами и тюремщиками. Оставалось ждать. Пока они так или иначе выйдут отсюда. А там уже поглядим.
   Несколько ли часов прошло, день ли – неизвестно, но дверь заскрипев, отворилась. В проем ударил сноп света. Владислав зажмурил заслезившиеся глаза, привыкшие к темноте.
   – Поднимайтесь, – похоже говорил все тот же стражник, что и раньше. – Вас уже осудили и приговор вынесли. Будете повешены в числе прочих…это…как его… слуг врат адовых.
   Его грубо схватили за шиворот, и вытолкнули наружу. Матвея тащили следом, как мешок: он, кажется, совсем ослаб.
   Первые секунды Владислав не видел почти ничего – глаза болели и слезились. Лишь потом он различил, где находится. Их держали в подвале давно сгоревшего дома – не крестьянского, правда а, похоже, бывшей господской усадьбы
   Оглядевшись, Владислав нашел, что они оказались в походном военном лагере – палатки, шатры, шалаши. Судя по всему, хозяева расположились тут недавно, и долго оставаться не намеревались. Люди – почти одни мужчин, при оружии. На них были белые (в основном грязные) короткие плащи, на спинах которых был обведен черной краской восьмиконечный крест с дубовыми ветками – не иначе: герб «искоренителя зла». Вот еще монарх на этих землях – может, такой же герцог (и скорее всего что так) как Ирод, прости Господи – император.
   Насколько, впрочем он успел различить, вооружены они были далеко не столь хорошо, да и внешний вид большинства оставлял желать лучшего. Похоже, они тут испытывали проблемы с провиантом.
   Несколько лучше выглядели монахи в добротных рясах – все крепкие мужчины, таскавшие на поясах мечи и палицы. Вполне возможно, одной из них его угостили по затылку… На всякий случай Владислав попытался высмотреть, где стоят лошади, но как оказалось, конницы в этом лагере не было.
   То ли те, кто напал на бесопоклонников, явились из другого лагеря этого герцога, то ли просто до сих пор не вернулись.
   Кроме Матвея с Владиславом, стражники гнали в ту же сторону еще дюжину человек. Может, силезец видел их на улицах Гросслёйхтенбурга, а может, то были просто сторонние люди, прихваченные в религиозном раже белыми братьями. Бородатый полуголый мужик, жестоко избитый, с заплывшим кровоподтеками лицом, но идет прямо. Следом еще четверо – на вид обычные крестьяне, в ужасе озирающиеся вокруг, несколько раненных, в покрытых кровью изрубленных стеганых подкольчужниках, и две женщины. Одна – совсем старуха, скрюченная, в засаленном коричневом балахоне, с морщинистой коричневой кожей – на вид почти родная сестра пришибленной им горной ведьмы. Вторая – неопределенного возраста, в разодранном в клочья платье, с равнодушно-серым лицом, шла обреченно опустившая руки, и пошатываясь из стороны в сторону. Нетрудно было догадаться, что, в отличии от всех других, ее не держали в подвале – скорее уж, время перед казнью она провела в обществе доблестных воителей.
   Они вышли к дальнему концу прогалины. Глазам Владислава предстала свежесрубленная балка, прикрепленная между двумя здоровенными, в три обхвата дубами. С нее свисали уже подготовленные веревки. Пять, нет шесть.
   Под ней стояло нечто вроде широкой скамьи на длинных ножках.
   «Вот и конец пришел, – почти без страха подумал силезец. От бесовского воинства ушли, а христиане, стало быть, повесят? А может, сам Бог сам решил за нас? Может, неугодно ему, чтобы мы сделали дело? Наказует человеков через нее, а мы идем, получается против?»
   Ругнув себя черным словом, за неуместный богословский спор с самим собой, Владислав прикинул шансы к спасению. Его ведут не особо надзирая, даже не связали. Понятно, почему не связали. Вон, лучники с арбалетчиками вокруг насторожено смотрят на обреченных, да и прочего народа, вокруг, как мух на кухне. Только и ждут, как стрелу выпустить в слугу сатанинского. Ну, если сейчас схватить стражника – вот, хотя бы того, что горделиво задрав нос, шествует слева, оглушив, прикрыться им как щитом, а потом к тому арбалетчику справа, хватая Матвея… Нет, не успевает. Пока доберется до него, будет уже утыкан стрелами, как еж. Да и не будут они, чувствуется, жалеть своего, а на таком расстоянии стрела проткнет их обоих. А если…
   Виселица была совсем уже рядом. Крепкая веревка, такая выдержит еще десятерых после Владислава.
   И говорить этим что-либо бесполезно. Они слушать не станут, а если и выслушают, так только для того, чтобы посмеяться, или напоследок отходить плетью.
   Рядом с орудием казни стоял длинный стол, застланный красным сукном.
   За ним сидело несколько человек – толстый монах, тип в кафтане с тем же самым крестом в венке на груди – только на этот раз не нарисованным, а вышитым – видимо представлявший тут особу «герцога Константина» и еще несколько. Все по форме – обычный для земель уже сгинувшей империи герихт [61]с шеффенами и отирающимся здесь же палачом: чтобы не тратить время на исполнение высоких приговоров. Сколько раз он стоял перед точно таким же!
   – Покайтесь грешники! – яростно закричал монах – видно он-то и был судья, – Покайтесь, прежде чем предстанете перед Судией Вышним!
   – Каемся, каемся, – пробурчал стоящий рядом чернобородый (только сейчас Владиславу бросилось в глаза, что борода у него – точь-в-точь, как у Ирода. Владислав невольно встретился взглядом с ним, тот в ответ странно посмотрел на силезца, и подмигнул. Или показалось?
   – А почему, святой отец, нас не сжигают, како положено нечестивцев богомерзких? – спросил вдруг чернобородый, обращаясь к распорядителю казни.
   Монах, или кто там он был, задохнулся от ярости, даже побагровев.
   За него ответил один из его помощников – одутловатый, невысокий, с медной чернильницей у пояса – секретарь, или писарь.
   – Казнь огнем, губя плоть, очищает душу от грехов телесными мучениями. – Вы же, предавшиеся врагу Господа нашего, спасения недостойны. В Преисподней вам хватит огня до Страшного суда! – он с презрением сплюнул.
   – До Страшно-ого? – нарочито удивленно протянул тот. А почему обычного-то суда не было? – продолжал между тем ерничать бородач, – Положено ведь выслушать грешников, поспрашивать… Дыбой там, клещами…
   На этот раз его никто не удостоил вниманием.
   Приговоренных разделили на две партии. В первой оказались крестьяне и обе женщины.
   Несчастная в изодранном платье не смогла подняться, и ее, как куль с зерном втащили на неуклюжее подобие эшафота двое палачей – паренек лет пятнадцати с топором за поясом, и юркий мужичок в подряснике.
   – Да простит Господь-бог наш Иисус грехи ваши, как мы прощаем вам,
   – произнес успокоившись более-менее, монах, – вверьте себя его милосердию, ибо лишь оно одно, безграничное, вас ныне спасти может. Отрекитесь от нечестивого бесовства и неслыханной мерзости, пока вы еще в мире сем.
   Старуха, вдруг, набрав полную грудь воздуха, выкрикнула черное злое богохульство, длинное и замысловатое, услышав которое прежде, силезец бы всенепременно перекрестился. Старший палач, готовившийся уже набросить на морщинистую шею петлю, занес кулак для удара.
   …И в этот момент громыхнуло так, что заложило уши. Можно было бы подумать, что небо ответило громом на брань старухи, но короткий, рвущий слух свист, крики, и упавшие тела вокруг подсказали, что сие – дело рук человека.
   – Слава Сатане!! – взревел бородач, ловко разбрасывая стражников. Откуда только силы взялись – лишь несколько ударов сердца спустя он уже завладел мечом одного стража. Двое вооруженных монахов, уже почти настигших его, тотчас свалились наземь, держась за распоротые животы.
   Он ринулся к столу, но судейских уже и след простыл – Владислав даже не заметил – когда успели исчезнуть.
   Снова ударил гром. И опять начали валиться на землю люди, и на белых одеяниях новоявленных крестоносцев герцога Константина расцвели ярко красные пятна.
   Несомненно, в ход пошло огнестрельное оружие. Да не ручные пищали, бьющие пулями с лесной орех, а настоящие орудия, которые волокут по три лошади самое меньшее. И которые, во всяком случае, никак не удалось бы незаметно протащить по лесу.
   «Пушки?! Но откуда они тут?» – недоуменно подумал про себя Владислав повалив бестолково топчущегося вокруг стражника – того самого, что всего минуту назад гордо вышагивал среди жалких, обреченных на смерть «чертепоклонников», вмиг обезоружил – тот как заяц ринулся прочь, как только древко протазана выскользнуло из ослабевших рук труса.
   Отогнав замахом копья кинувшегося было на него с топориком юного палача (все прочие охранники, вмиг забыв о пленниках, последовали примеру судей) силезец подхватил под руки русина, потащил в сторону.
   – Теперь им не до нас, слава тебе Господи, Езус-Мария! Главное выбраться, а там уж разберемся! – бормотал Владислав, волоча на себе полубесчувственного Матвея, посекундно оглядываясь туда, где над деревьями поднимался густой серый дым.
   Из леса тем временем во множестве выбегали вооруженные люди, гнавшие перед собой редкую цепочку уже не помышляющих об обороне герцогских воинов. Похоже, весь гонор и храбрость слетела с тех, словно бы ее и не было.
   Навстречу атакующим, наскоро построившись неровным клином, устремились лучше вооруженные воины, среди которых было немало монахов.
   Вновь выстрел – на этот раз стреляла одна пушка. Но и его хватило, чтобы прорубить изрядную просеку в плотно сбитом строю.
   Но следом за первым отрядом устремились воспрявшие духом солдаты, панику среди которых командирам таки удалось прекратить – нескольких непонятливых проткнули пиками.
   Над прогалиной засвистели стрелы, нападавшие тоже начали падать. Затем обе стороны сошлись в рукопашной.
   Все смешалось, и в завязавшемся бою уже никому не было дела до человека, одной рукой сжимавшего копье, а другой поддерживающего полубесчувственное тело товарища.
   К Владиславу подбежал какой-то тип в круглой шапке с болтающимися ушами, и драном кафтане, не понять кто – дьяволопоклонник или воин герцога, крутящий над головой меч.
   – Ты чего – своих не узнаешь?! – рявкнул на него силезец, первое что пришло в голову, при этом выставив вперед пику.
   Тот, выругавшись сквозь зубы, метнулся в сторону, за ним устремились еще трое, последовавших было за ним.
   Схватка продолжалась недолго. Хотя, то тут, то там христианам, во главе с монахами удавалось было потеснить приверженцев Сатаны, но лишь на краткое время.
   Нападающих все прибывало, и совсем скоро они смяли и опрокинули своих врагов. Те вновь попытались было засев за деревьями, затеять перестрелку, но быстро обратились в бегство.
   Лесная опушка заполнилась довольно гудящими люциферитами.
   Никто не преследовал удирающих. Дьяволопоклонники тут же принялись по хозяйски грабить лагерь своих врагов.
   На двух чудом спасшихся людей пока не обращали внимания, и силезец даже понадеялся, что сможет незаметно ускользнуть с места боя. Как выяснилось, напрасно.
   – О, кого я вижу! – к Владиславу направлялся чернобородый мужик – тот самый, с которым Владислав едва не повис на одной виселице. К этому времени он успел обрядиться в снятый с кого-то из пленных или мертвых добротный суконный плащ. Позади него переминались два человека, глядевших на него с обожанием. – Я видел, как ты дрался, приятель, – он хлопнул Владислава по плечу. Молодец! Меня Иуда зовут, – сообщил чернобородый. Раньше Карл звали, а теперь взял имя в честь лучшего слуги Великого Господина нашего. Капитан императорского войска. А ты из какого отряда, брат?
   – У Альбрехта служим, – ответил силезец.
   – У Альбрехта Рыжего?
   – Да вроде, второго дня он не был рыжим, – пожал плечами Владислав.
   – А, у Жабы! – хлопнул его по плечу бородатый, – Так это вас он в лесу подобрал? Ясно. А повезло вам, – бросил он. Порезали отряд Жабы, как есть всех порезали. Эти же белые крестоносцы, чтоб им позеленеть! Вообще-то про них мы давно слышали, – доверительно сообщил он Владиславу, – но прежде они почти не высовывались. А сейчас чего-то осмелели.
   – Ну ничего, мы их быстро отправим – во тьму внешнюю. Так что, теперь вам самая прямая дорога, в мой отряд. Тебе сразу десяток дам. Не боись: Бог…то есть господь Люцифер не выдаст, – бросил Иуда-Карл напоследок, – свинья не съест, – он дружески хлопнул Владислава по плечу, и отошел.
   Раненных люциферитов, и даже тела убитых погрузили в телеги, захваченные у братьев. Вместе с ними Владислав пристроил и Матвея, который уже не стоял на ногах после всего перенесенного.
   Вслед за повозкой побрел и Владислав, положив на плечо копье.
   На окраине леса он увидел оружие, принесшее солдатам Ирода победу.
   На земле лежали установленные на рогульках бревна в два человеческих роста, недавно срубленные и грубо ободранные от коры. С некоторых даже свисали лохмотья лыка. Небрежно откованные железные полосы обвивали их, а в торцах чернели круглые отверстия.
   Возле них стояло несколько человек в кожаных, прожженных во многих местах куртках, и таких же кожаных колпаках. Кисло пахло серой.
   Это были явно те самые пушки, которыми на его глазах в пух и прах разнесли новоявленных крестоносцев, только вот раньше что-то не приходилось слышать ему, чтобы артиллерийские орудия можно было сделать из дерева. Хитро придумано – оценил затею бывший кондотьер. И много легче обычных, и можно сделать прямо на месте, за пару часов самое большее. А главное – таких штук можно наделать хоть сотню, если не тысячу – вон, в лесу деревьев сколько! Разве что – выстрелить из них можно от силы пару-тройку раз…
   Да, и в самом деле, как говорили у Матвея на родине: наставляет Бог слепца а черт – кузнеца. И оружейника – сугубо.
   Когда они покидали разгромленный лагерь, в телегу, где лежал Матвей, зло швырнули несколько связанных пленных – то были сплошь монахи.
   Обреченно потащившийся вместе с обозом опять в Гросслейхтенбург, откуда так стремился сбежать, силезец, несмотря ни на что, искренне сочувствовал их судьбе.

Часть третья. ОКОНЧАНИЕ ПУТИ.

Глава 10

    Мидр. Южный океан. Остров Дйоори.
    599 цикл Эры Второго Поколения, 277 день.
   Машина Таргиза оставила позади пенную береговую линию Дйоори. Закрывая горизонт, перед ним вздымалось самое величественное сооружение из всех воздвигнутых Вторым Поколением. Дом Высших. Центр Мидра, его мозг, его святыня, его средоточие.
   Это не был дворец в полном смысле слова, – просто огромная гора, отесанная машинами и потоками Сомы, и принявшая форму усеченной призмы.
   Целая гора, изрытая как муравейник коридорами, залами, анфиладами больших и малых помещений, которые в нижних ярусах, глубоко у оснований горы, переходили в огромные природные пещеры с гладко отполированным блестящим полом. Весь Атх мог бы многократно поместиться внутри. Большая часть подземелий была девственно пуста, и собственно, создана про запас, на всякий случай.
   Где-то здесь, в глубине был один из двух подземных городов, переживших наступление Света Смерти – Шаатарш-Арг.
   Был – потому что, окончательно покинув его, пережившие катастрофу уничтожили его без остатка, дабы ничто не напоминало им долгих лет, проведенных в убежище, ставшем тюрьмой.
   Спустившись по длинной наклонной потерне с площадки, где сел его аэр,
   Таргиз вступил наполненный мягким, жемчужно серым светом овальный холл, в который выходило с десяток дверей больших лифтов. Нефритовые, с золотой инкрустацией ворота, в обеих концах его были настежь распахнуты.
   Эти несколько залов были, в свое время, чем-то вроде сокровищницы, а быть может и музея. В стоящих вдоль стен витринах, чьи толстые крышки были выточены из гигантских кристаллов горного хрусталя, прозрачного как вода, в гнездах из полированного дерева были разложены тысячи золотых украшений Глаз Таргиза различал предметы, принадлежащие хорошо известным культурам многих планет, другие были едва знакомы Хранителю, но больше всего было совершено неведомы ему. Он даже остановился на несколько секунд, чтобы полюбоваться прихотливым узором металлических кружев, и многоцветным блеском мириадов огней в бриллиантах и изумрудах. По внешнему виду хранилища невозможно было сказать: создано ли оно уже в Мире, либо перенесено сюда оттуда, где людям стали доступны путешествия в иные континуумы.
   Но он почти не задержался, хотя был в Доме второй раз в жизни.
   Ему предстояла встреча с Наставником, и личный доклад у курировавшего их проект Высшего.
   …Зоргорн в одиночестве прогуливался на кольцевой галерее, у ворот, ведущих в зал, где их должен был принять тот, кто вызвал их с учеником.
   Таргиз еще не появлялся – в соответствии с обычаями, вызванный к Высшим должен являться точно в назначенное время. Сам Зоргорн мог позволить себе маленькое отступление от общепринятого – незаметная слабость, которую мог себе позволить человек, потерпевший в свое время поражение, и добровольно отказавшийся от борьбы.
   На плавно загибающейся великанским кольцом стене огромными самоцветами были выложены письмена.
   Строки складывались в слова, посвященные какому-то из некогда совершенных деяний.
   «В цикл… Эры Второго Поколения… По воле Высших… ибо это идет на благо Мира и всех живущих в нем…» Древние слова; древние плиты; древние церемонии. Древняя, застывшая цивилизация, созданная горсткой уцелевших после исполинской катастрофы. Не самых лучших, не самых умных, а просто тех, кому повезло. Цивилизация, впитавшая в себя осколки множества культур, сложенные вместе – без порядка и смысла.
   Когда им было необходимо что то, они не могли создавать это сами, а вынуждены были брать это в готовом виде – от Сомы, до тонких вин… У них не было иного выхода, и они пополняли свои ряды извлеченными из других континуумов людьми. Ради их же блага они стирали их память, но невозможно было стереть то, что было глубинной основой личности. Их цивилизация такова, какова есть, и то, что было неизбежным следствием, стало ныне неотъемлемой ее чертой.
   Их чуть больше миллиона. Есть еще десять миллионов Свободных, но они не в счет. Миллион тех, кто повелевает вселенными.
   И вселенные эти непрерывно увеличивались в числе, разветвляясь и множась. В одних отличия от породившего их мироздания были практически незаметны, в других буквально все разительно переменялось. Потомок жалкого бедняка и бродяги, благополучно умершего от голода или ножа в десятках прочих континуумов, становился сокрушителем, казалось бы, вечных империй, и созидателем новых, или творцом обгоняющих свою эпоху на века открытий. Поднимается со смертного одра, казалось бы обреченный царь-завоеватель, или никому неизвестный простолюдин, чей далекий потомок убьет в одной из множества войн, о которой вскоре забудут, далекого предка великого полководца или еще кого-то, чьи деяния должны были бы изменить жизнь людей. Где-то, за тысячи километров по иному подул ветерок, и вот уже зарождается нежданный ураган, затапливая целые страны, или отправляя на дно непобедимые флоты – и вот уже чужие корабли атакуют ставшие вмиг беззащитными берега…
   Астероид, что должен был, по всем законам небесной механики, благополучно миновать планету, (и миновавший ее во всех иных мирах), вдруг, захваченный ее тяготением рушился на Землю, неся с собой гибель цивилизации и возвращение жалких остатков рода человеческого назад, к каменным топорам и пещерам.
   Они видели как возникают и исчезают великие державы, и впадают в ничтожество древние высокие цивилизации. Как сходятся в смертельных битвах народы, а после, долгие века самые мудрые не могут понять – из-за чего. Как уходят на дно океана острова и материки, как извергающиеся вулканы заливают лавой целые страны, как возвращаются звездолеты к обращенным в мертвые пустыни неразумными обитателями планетам – при их старте мирным и цветущим.
   И часто, тем или иным способом, они получали дань с этих миров
   В одних они брали только то, что уже никому не принадлежало. В других могли только слегка направить события в нужную для них сторону. Наконец, были миры, полностью подчиненные их воле. Но в любом случае приток Сомы был ничтожен…
   Зоргорн облокотился на гранитный бордюр, ограждающий кольцевую галерею, проходившую почти в двух сотнях человеческих ростов над полом, теряющимся в полумраке.
   Там, впереди, в матовом свете редких светильных кристаллов, вмурованных в стены, возвышалось колоссальное яйцевидное тело черного цвета – космолет «Сын бури».
   Зоргорн долго смотрел на гигантскую скалу звездного корабля, чей нос почти достигал купола зала.
   С того времени, когда этот исполин поднялся в небо, прошло немало циклов, но все перипетии споров вокруг проекта «Стрела» Наставник помнил очень хорошо.
   Многие, очень многие были против, говоря – и совершенно справедливо – об огромных затратах Сомы, об опасностях, грозящих кораблю в бесконечном пространстве с совершенно непредсказуемыми свойствами. Наконец – и это было самое серьезное возражение – утверждали, что никаких, представляющих практический, или хотя бы научный интерес данных, даже в случае успеха получено не будет, ибо информацию об иных звездных системах гораздо проще получить из нормальных континуумов.
   Высшие раскололись надвое, и все – таки, сторонники проекта одержали верх, пусть и с перевесом в несколько голосов.