Оба послушно заткнулись, и с минуту мы молча ехали под дождем в сторону графства Дракут. Потом Эдвард заявил:
   — Так это правда? С этим «сукиаки»?
   — Конечно, — подтвердил Форрест. — Он научился этому в Японии. Но в то же время он так никогда и не полюбил «суши». Заявлял, сто после «суши» его постоянно тянет сочинять в такт.
   Мы добрались до Тьюксбери через пару минут после двенадцати. Эдвард уверил нас, что он великолепно помнит дорогу к дому Эвелита. Но тем не менее в последующие десять минут мы ездили кругами вокруг лужайки, разыскивая главные ворота. У ограждения стоял пожилой мужчина в длинном, до пят, непромокаемом плаще с капюшоном и хмуро приглядывался к нам, когда мы проезжали мимо него в третий раз.
   Я съехал на край дороги и остановил машину.
   — Крайне извиняюсь, но не подскажете, как нам доехать до дома под названием Биллингтон?
   Мужчина подошел к нам ближе и вперил в нас свой строгий взгляд, как будто деревенский коп, вынюхивающий, не хиппи ли мы, и не страховые ли мы агенты из большого города.
   — До дома Эвелитов? Вы это ищете?
   — Да, извините. Мы договорились с мистером Дугласом Эвелитом на двенадцать часов.
   Мужчина сунул руку под плащ, вытащил «луковицу» наверно в стоун весом, открыл крышку и посмотрел на циферблат через нижние части своих комбинированных очков.
   — В таком случае вы опоздали. Уже 12.13.
   — Только покажите нам дорогу, хорошо? — вмешался Эдвард.
   — Да, доедете легко, — ответил тот. Нужно проехать ограждение и с другой стороны свернуть влево рядом с этим кленом.
   — Большое спасибо.
   — Не благодарите, — буркнул мужчина. — Я не пошел бы туда ни за какие сокровища.
   — В дом Эвелита? Почему же?
   — Этот дом проклят, вот почему. Проклят и безумен. Если бы это от меня зависело, то я сжег бы его до самого фундамента.
   — Ох, успокойтесь, — бросил Эдвард. Видимо, он науськивал старика, чтобы вытянуть у него побольше информации. — Мистер Эвелит просто отшельник, вот и все. Но ведь это еще не значит, что в его доме страшно.
   — Страшно, говорите? Ну так вот что я вам скажу, сынок, если хотите увидеть дом, где страшно, то поезжайте мимо дома Эвелита в летнюю ночь, вот что. Услышите наиболее безумные звуки под солнцем, вопли, стоны и так долее. Увидите удивительные отблески, танцующие на крыше, и если не ошибаюсь, то можете ко мне прийти. Поставлю вам обед и дам деньги на билет назад, откуда вы приехали.
   — Из Салема, — ответил Форрест.
   — Из Салема, да? — переспросил мужчина. — Ну, если живете в Салеме, то знаете, о чем я говорю.
   — Вопли и стоны? — уверился Эдвард.
   — Вопли и стоны, — подтвердил мужчина без дальнейших объяснений.
   Эдвард посмотрел на меня, а я посмотрел на Эдварда.
   — Надеюсь, что никто из нас не отказывается? — спросил я.
   — Конечно, — ответил Эдвард. — А ты, Форрест?
   — Я не отказываюсь, — уверил нас Форрест. — Что мне какие-то вопли и стоны.
   — Не забывай и об удивительных отблесках, — предупредил его Эдвард.
   Мы поблагодарили мужчину, я прикрыл стекло и объехал ограждение вокруг. За развесистым кленом, почти полностью к скрытым виноградной лозой и кустами, находились ворота из кованого железа, ведущие в резиденцию Биллингтонов, где с 1763 года жила фамилия Эвелитов.
   — Мы на месте, — заявил Эдвард. — Не понимаю, как я мог забыть дорогу. Я поклялся бы, что когда я был здесь последний раз, то ворота были дальше за ограждением.
   — Чуднее и чуднее, как писал Кэррол, — усмехнулся Форрест.
   Я остановил машину и вышел. За воротами тянулся широкий, покрытый гравием подъезд, а в глубине стоял красивый белый дом восемнадцатого века, с колоннами, зелеными оконницами, серой гонтовой крышей и тремя оконцами мансарды в крыше. Почти все оконницы на первом этаже были закрыты. Не очень благоприятное впечатление произвел на меня вид добермана с подпалинами, который стоял у ступеней, ведущих к передним дверям и внимательно наблюдая за мной, наставив уши.
   — Звонок здесь, — заявил Эдвард и потянул за черный железный захват, выступающий из столба ворот. Где-то внутри дома раздался сдавленный звон, а доберман придвинулся еще ближе к воротам, грозно всматриваясь в нас.
   — Как ты относишься к собакам? — спросил меня Эдвард.
   — Великолепно, — ответил я. — Просто лежу, свернувшись калачиком, и позволяю себя грызть. На меня никто никогда не жаловался в Американский Союз Кинологов, что я плохо отношусь к собакам.
   Эдвард проницательно посмотрел на меня.
   — Чем-то обеспокоен? — спросил он.
   — Разве так заметно?
   — Или делаешь идиотские замечания, или вообще ничего не говоришь. Наверно, опять видел ночью свою жену?
   — Скажу все позже, о'кей?
   — Даже так плохо?
   — Еще хуже.
   Эдвард придвинулся и неожиданно взял меня за руку.
   — Скажешь, когда захочешь, — заявил он. — Но помни, что теперь тебе уже не надо выносить вес в одиночестве. Теперь у тебя есть друзья, которые понимают, что творится.
   — Спасибо, — с благодарностью ответил я. — Сначала посмотрим, как пойдут дела со старым Эвелитом. Потом поедем напьемся и расскажу все.
   Мы ожидали почти пять минут. Форрест также вышел из машины и закурил. Эдвард еще раз дернул звонок, а доберман подошел еще ближе и не то зевнул, не то завыл, раскрывая пасть.
   — Может, здесь никого нет, — предположил Форрест.
   — Этот тип — отшельник, он никогда не выходит из дома, — заявил Эдвард. — Наверно глазеет на нас через щель в ставнях и пытается угадать, что нам нужно.
   Он как раз собирался дернуть за звонок в третий раз, когда передняя дверь дома открылась, и в проеме показался высокий плечистый мужчина в серой одежде. Он громко засвистел псу, который повернул голову, заколебался и неохотно отбежал от ворот, как будто был ужасно разочарован тем, что не будет иметь возможности погрузить клыки в мягкое место наших задниц.
   Плечистый мужчина подошел к воротам слегка качающимся шагом шестидесятилетнего культуриста. Так же ходил и Чарльз Атлас. Когда он приблизился, я увидел, что он был индейцем. У него был могучий мясистый нос и лицо цвета меди, сморщенное как кленовый лист. Хоть он был одет в обычный костюм, рубашку с высоким воротником и галстук, он носил также и длинное ожерелье из раскрашенных орехов или зерен, на которое был подвешен серебряный медальон и пух перьев дикого индюка. На его пиджаке блестели капли дождя.
   — Вы должны уехать отсюда, — сказал он. — Вы не были сюда приглашены.
   — Это фатально, — сказал я. — Но дела таковы, что у нас есть что-то, что может заинтересовать мистера Эвелита.
   — Здесь не проживает никто с таким именем. Вы должны уйти, — повторил индеец.
   — Только передайте мистеру Эвелиту, что меня зовут Джон Трентон, я торговец сувенирами из Грейнитхед и я принес пенал, который принадлежал Генри Геррику старшему, одному из судей в процессах ведьм в Салеме.
   — Здесь нет никакого мистера Эвелита.
   — Не упрямьтесь, — я мило улыбнулся. — Только скажите: «пенал Генри Геррика». Если потом мистер Эвелит не будет хотеть нас видеть, то тогда уж ничего не поделаешь. Но по крайней мере дайте ему шанс, чтобы он бросил взгляд на этот пенал. Это очень редкий антик, и я сразу понял, что он может заинтересовать мистера Эвелита.
   Индеец думал об этом так долго, что Эдвард и я уже обменялись обеспокоенными взглядами. Но наконец он сказал:
   — Подождите здесь. Я переговорю со своим работодателем.
   — Переговорит, — повторил Форрест с притворным удивлением. — Эти индейцы уже не снимают скальпы. Они «переговаривают». Вскоре мы узнаем, что они начали использовать агрессивно ориентированную косметику вместо «военных красок».
   — Успокойся, Форрест, — буркнул, поморщившись, Эдвард.
   Мы ждали под воротами еще пять минут, может, дольше. Через какое-то время дождь перешел в мелкую морось, но все еще лило так обильно, что волосы у всех нас промокли, а слипшаяся борода Эдварда просто истекала водой. Ожидавший встречи с нами доберман ежеминутно нетерпеливо отряхивался, с трудом овладевая нетерпением.
   Наконец высокий индеец появился снова и молча отпер дверь. Я вернулся к машине, взял с заднего сиденья пенал Генри Геррика и сунул его под плащ, чтобы не промочить. Индеец подождал, пока мы все не вошли на территорию владений, после чего запер за нами ворота на ключ. Доберман задрожал, когда мы проходили мимо него, раздираемый противоречиями между послушанием приказу и врожденным кровожадным инстинктом.
   — Подай ему руку, Эдвард, — посоветовал Форрест. — Наверное он голоден.
   Мы поднялись по каменным ступеням, и индеец ввел нас внутрь передней дверью. Холл был выложен темными дубовыми панелями. Справа темные, вручную вырезанные ступени вели на окруженную галереей лестничную площадку. На стенах висели масляные портреты всех Эвелитов, начиная с Иоски Эвелита от 1665 года, кончая Дугласом Эвелитом от 1947 года. Лица были овальными, серьезными, без всякого следа веселья.
   — Прошу на верх, — сказал индеец. — Я возьму вашу одежду.
   Мы подали ему свои непромокаемые плащи, которые он повесил на большой уродливой вешалке, после чего мы направились за ним по ступеням, не прикрытыми никакими коврами. Наверху стены были украшены алебардами и копьями, охотничьими ружьями и удивительными металлическими предметами, выглядевшими как орудия пыток. Там стояла и небольшая стеклянная витрина, покрытая непроницаемым слоем пыли, содержащая что-то, крайне напоминающее мумифицированный человеческий череп.
   Весь дом провонял плесенью. Воздух был затхл так, как будто лет двадцать не открывались окна. Однако повсюду раздавался какой-то шум, скрип, стук, как будто невидимые люди переходили из комнаты в комнату, открывая и закрывая двери. Хотя здесь не было никого, кроме старого Эвелита, его приемной внучки и индейца-слуги, весь этот шум свидетельствовал о присутствии бесчисленных невидимых обитателей. Однажды мне даже показалось, что я слышу мужской смех.
   Индеец провел нас по коридору с полом из лакированных досок в прихожую, скупо меблированную антиками времен Микеланджело. Здесь стоял прекрасный глобус, над камином же висела редкостно неспособно намазюканная картина, представляющая пять или шесть котов с короткой шерстью, на глаз американской породы.
   — Мистер Эвелит вскоре примет вас, — заявил индеец и вышел.
   — Ну, вот мы и внутри, — заявил Эдвард. — Это уже большое достижение.
   — Но это еще не значит, что он позволит нам сунуть нос в свою библиотеку, — напомнил я ему.
   — Этот индеец немного даже страшен, — каркнул Форрест. — Выглядит так совершенно не по-индейски. Такие лица, как у него, я видел лишь на фотографиях 1860 года.
   С минуту мы обменивались нервными замечаниями. Потом дверь отворилась, и вошла девушка. Все трое мы встали при ее появлении, совсем как крестьяне на деревенской свадьбе, и хором проблеяли:
   — Добрый день, мисс.
   Она стояла у двери, рукой, опертой на ручку, и молчала, неприязненно оценивая нас взглядом. Она скорее была невысокой, максимум пять футов и два дюйма (ок. 156 см), у нее было худое лицо с острыми чертами, большие темные глаза и прямые, длинные, черные и блестящие волосы, спускавшиеся до середины спины. Она носила простое черное льняное платье, скроенное крайне просто, однако я сразу заметил, что под ним на ней ничего не было, обута же она была в черные блестящие туфельки с остроконечными носами на исключительно высоком каблуке.
   — Мистер Эвелит просил, чтобы я провела вас в библиотеку, — заговорила она с бостонским акцентом, проглатывая концовки слов. Эдвард посмотрел на меня, подняв бровь. У этой девушки решительно был класс. Но что она здесь делала, в этой безлюдной местности, вместе со старым эксцентричным отшельником и индейцем, одетым, как Уильям Рэндольф Херст? note 5 Особенно, если она не была внучкой Эвелита?
   Девушка исчезла, и мы должны были ускорить шаг, чтобы догнать ее в соседней комнате. Она провела нас через холл, постукивая каблучками по деревянному полу, а когда она проходила мимо какого-то неприкрытого оконницей окна и серый свет послеполудня осветил тонкий материал ее платья, я убедился, что мое ранее мнение было верным. Я различил даже родинку на ее правой ягодице. Я понял, что Форрест тоже это заметил, так как он громко хмыкнул.
   Наконец мы вошли в библиотеку. Это была длинная обширная комната, занимающая, наверно, половину этажа. В ее отдаленном конце находилось огромное витражное окно. Через янтарно-зеленые стекла влетали разноцветные полосы света, освещая стоящие рядами тысячи томов, оправленных в кожу, или на толстые рулоны картин и гравюр.
   Посреди, за широким дубовым столом, заваленным открытыми книгами, сидел седовласый старец. Лицо у него было как у обезьяны, сморщенное от старости и отсутствия солнца, но в нем все еще можно было узнать Эвелита — в лице были те же удлиненные черты, что и на его портрете внизу, и такие же падающие веки, отличавшие всех его предков.
   Он читал, пользуясь увеличительным стеклом. Когда мы вошли, он отложил лупу, снял очки и присмотрелся к нам глазами дальнозоркого. На нем была поношенная, но чистая белая рубашка, черная шерстяная куртка и черные перчатки без пальцев. Я подумал, что он выглядит страшно похожим на рассерженного ворона.
   — Сначала прошу вас представиться, — сухо сказал он. — Я редко позволяю, чтобы посетители мешали мне работать, поэтому хотел бы знать, с кем имею честь.
   — Меня зовут Джон Трентон, я торговец сувенирами из Грейнитхед. Это Эдвард Уордвелл и Форрест Броу, оба из музея Пибоди.
   Дуглас Эвелит со свистом втянул воздух одной ноздрей и опять одел очки.
   — Разве нужно было вас всех троих, чтобы показать мне какой-то пенал?
   Я положил пенал Генри Геррика на стол.
   — Это прекрасная вещь, мистер Эвелит. Я думал, что вы хотя бы захотите взглянуть на нее.
   — И только затем вы сюда приехали? Разве это была главная причина?
   Я поднял взгляд. Девушка в черном отодвинулась от нас и стояла опираясь спиной о книжную полку. Она внимательно наблюдала за нами, почти так же бдительно и жадно, как и доберман снаружи. Я не знал, хочет ли она изнасиловать всех нас или только перегрызть нам горло, но я выразительно ощущал на себе ее сосредоточенный, жадный взгляд. В полумраке ее черное платье снова стало непрозрачным, но я знал, что под ним на ней ничего нет, и эта мысль была удивительно возбуждающей, а также крайне опасной.
   — Вы правы, мистер Эвелит, — сказал Эдвард. — Да, мы на самом деле приехали не за тем, чтобы показать вам этот пенал, хотя он является действительно очень ценной исторической реликвией, и мы надеемся, что вы с удовольствием полюбуетесь им. Истинной причиной нашего визита является то, что нам просто необходимо воспользоваться вашей библиотекой.
   Старый Эвелит втянул воздух сквозь зубы и ничего не ответил.
   — Дело в том, мистер Эвелит, — продолжал дальше Эдвард, что у нас имеется крайне трудная историческая проблема. На самом деле в Музее Пибоди есть много книг, карт и так далее, но мы не располагаем материалами, чтобы разрешить эту проблему. Я надеюсь… мы все надеемся, что мы найдем решение здесь.
   Наступило долгое молчание, после чего Дуглас Эвелит оттолкнул кресло, встал и медленно, задумчиво обогнул стол вокруг, опираясь рукой о него, чтобы удержать равновесие.
   — Вы отдаете себе отчет в том, что это исключительная наглость? — спросил он.
   — Это никакая не наглость, мистер Эвелит, — вмешался я. — Сотни, даже тысячи человеческих существований находится в опасности. Угроза нависла даже и над душами.
   Дуглас Эвелит чопорно поднял голову и бросил на меня один быстрый взгляд.
   — Душами, молодой человек?
   — Да, сэр. Душами.
   — Ну, ну, — сказал он. Он подошел к пеналу и коснулся инициалов на крышке сухими, как мел, кончиками пальцев. — Ну, ну, действительно прекрасная вещь. Она принадлежала Генри Геррику, вы утверждаете?
   — Генри Геррику старшему. Двенадцатый судья в процессах ведьм из Салема.
   — Гм. Пытаетесь меня подкупить очень дорогим даром, чтобы попасть в мою библиотеку. Сколько вы за это хотите?
   — Ни цента, сэр.
   — Ни цента? Вы сошли с ума?
   — Нет, мистер Эвелит, не сошел. Я сказал, что не хочу денег. Я только хочу получить доступ в вашу библиотеку.
   — Понимаю, — буркнул Дуглас Эвелит. — Он уже начал открывать пенал, но сменил намерение. — Ну что ж, мне нелегко будет исполнить это требование. Я хочу кончить мою историю религий семнадцатого века в Массачусетсе. Это работа моей жизни. Я оцениваю, что ее окончание займет у меня еще год, и я не собираюсь терять ни минуты из него. Видите, я сейчас мог бы писать, вместо того, чтобы разговаривать с вами. Предположим, что в минуту смерти у меня не хватит для окончания книги именно этих десяти минут. Как я тогда пожалею об этом разговоре!
   — Мистер Эвелит, мы точно знаем, что мы ищем, — вмешался Эдвард. — Если ваша коллекция полностью каталогизирована, мы будем вас беспокоить максимум день или два. И мы можем приходить только ночью, когда вы спите.
   — Гм, — повторил Дуглас Эвелит. — Я никогда не сплю по ночам. Я отдыхаю часа три после полудня, этого совершенно хватает для моих потребностей.
   — В таком случае, будет ли разрешено нам приходить после полудня?
   Дуглас Эвелит снова коснулся пенала.
   — Так это на самом деле принадлежало Генри Геррику? У вас есть доказательства?
   — Внутри пенала есть три коротких письма, написанных лично Генри Герриком, что доказано экспертизой, — проинформировал я его. — Более того, в одном из отчетов о процессах ведьм упоминается, и выразительно, о «коробке для писем» Геррика.
   — Понимаю, — старый Эвелит снова открыл пенал и задумчиво касаясь чернильницы с серебряными фурнитурами, коробочки с песком и перодержателя из слоновой кости. Там был даже кусочек зеленого воска для печатей времен примерно викторианской эпохи. — Соблазн действительно велик, — признался Эвелит. — Эти предметы могут стать источником вдохновения.
   — Дуглас, — заговорила девушка в черном. — Может, твои гости выпили бы шерри?
   Дуглас Эвелит с удивлением поднял глаза, но через секунду кивнул головой.
   — Да, Энид. Наверно, ты права. Шерри, господа?
   С определенной озабоченностью мы приняли приглашение. Дуглас Эвелит направил нас жестом в другой конец библиотеки, под витринное окно, и указал нам места на большой, покрытой слоем пыли, обитой кожей софе. Когда мы сели на нее, раздалось громкое шипение выходящего воздуха и нас окружило облако пыли, густое, как пыль битвы. Дуглас Эвелит воссел точно напротив нас в атласном кресле. В зеленом свете, проходящем через стекла витража, он выглядел точно как труп, который уже начинает гнить. Но его глаза были полны жизни и ума, а когда он заговорил, то высказывался живо и обаятельно:
   — Я хотел бы очевидно знать, что вы ищете. Может, я смогу вам помочь. Собственно, если вы и ищете то, что здесь есть, я уверен, что смогу вам помочь. Последние пятнадцать лет я упорядочивал и каталогизировал все собрание, время от времени пополняя его, а также продавая менее ценные книги и рисунки. Библиотека должна жить, господа. Никогда нельзя считать ее полной, так как тогда она атрофируется и перестанет быть полезной, а содержащаяся в ней информация станет недоступной. Конечно же, пока вы не совсем понимаете, о чем я говорю, но когда начнете работать, если я на это соглашусь, то вы тут же заметите, как похожа на человека библиотека. Она живет и дышит так же, как и я, так же жива, как Энид или Квамус.
   — Квамус? Этот индеец-слуга? — Тот, кто нас сюда впустил?
   — Да. Раньше он работал у Биллингтонов из Нью-Данвич, много лет назад, но когда последний из них умер, он приехал сюда. Без предупреждения. Попросту появился на пороге с чемоданом. Энид думает, что он колдун.
   — Колдун? — рассмеялся Форрест.
   Дуглас Эвелит ответил ему кривой невеселой улыбкой.
   — В этих местах случается и более удивительные вещи. Это как будто колдовская страна. По крайней мере, была таковой, пока не вымерли старые фамилии и старые времена не ушли в забвение. Как вы знаете, первые поселенцы должны были научиться тому, что индейцы знали издавна: чтобы выжить здесь, нужно заключить соглашение с богами и духами, которые здесь правят. Конечно же, поселенцы без труда приняли такое положение дел. В те времена, в семнадцатом веке, люди некритично верили в Бога и его Ангелов, а также в Сатану и его Демонов. Поэтому не нужно было ломать себя психически, чтобы поверить в существование других сверхъестественных сил, В противоположность людям, которые живут сейчас. Вначале поселенцы были в намного большей степени зависимости от индейцев, особенно когда пришли первые сильные морозы. Многие из них наладили близкие отношения с племенем Наррагансетов. Вроде бы даже некоторые поселенцы могли заклинать индейских духов лучше, чем сами индейцы. Я слышал, что особо в этом отличались Биллингтоны, а один из Эвелитов вроде бы тоже приложил к этому руки.
   — Мистер Эвелит, — вмешался Эдвард, опасаясь, что разговор начинает отклоняться от темы. — Я не буду от вас скрывать того, что мы пытаемся установить точное положение корпуса «Дэвида Дарка».
   В ту же секунду в библиотеку вошла Энид, неся небольшой поднос с шерри. Она подошла к нам, постукивая каблучками, и подала бокалы. С одну мучительную секунду она наклонялась надо мной в удивительно провоцирующей позе, и я видел через вырез платья ее небольшие, тугие, как яблоки, груди. С улыбкой я взял бокал, однако в ответ она бросила на меня холодный взгляд, выражая полное равнодушие.
   Когда она вышла и закрыла за собой двери библиотеки, Дуглас Эвелит заговорил огрубленным от флегмы голосом:
   — «Дэвид Дарк»? Что вы знаете о «Дэвиде Дарке»?
   — Только то, что корабль принадлежал Эсе Хаскету, назвавшему его именем Дэвида Дарка, евангелического проповедника, — объяснил Эдвард. — И только то, что корабль выплыл из Салема во время страшного шторма и больше никто никогда не видел его. По крайней мере это сообщают исторические монографии. Они же сообщают и то, что любое наименьшее упоминание о корабле было уничтожено из всех реестров и корабельных журналов, а сам Эса Хаскет запретил людям даже вспоминать об этом. Отсюда следует, что корабль разбился вскоре после выхода из гавани Салема, затем придрейфовал назад в залив Салем под сильными порывами северо-восточного ветра и наконец утонул у устья пролива Грейнитхед.
   Дуглас Эвелит втянул щеки и задумчиво посмотрел на нас.
   — Этот корабль утонул более двухсот девяноста лет тому назад, — сказал он, старательно подбирая слова. — Так что скорее всего маловероятно, что от него осталось что-то, что стоит спасать, вы не считаете так?
   — Вообще нет, если он действительно утонул там, где мы подозреваем, — возразил Эдвард. — На западной стороне пролива Грейнитхед дно покрыто очень редким илом, поэтому если «Дэвид Дарк» сохранился так же, как и подобные ему другие тонущие корабли того времени, в чем у нас нет причин сомневаться, то он осел в иле по самую ватерлинию, может, даже еще глубже, и в течение нескольких недель или месяцев погрузился в ил полностью.
   — Ну и? — попросил его продолжать Дуглас Эвелит.
   — Если мы правы, то «Дэвид Дарк» все еще находится там. Сохранившийся полностью по крайней мере в части нижней палубы. А это значит, что сохранился и его груз в трюме.
   — Вы знаете, какой у него был груз на борту?
   — Мы не уверены, — ответил Форрест. — Мы знаем только то, что жители Салема как можно скорее желали от этого избавиться и что это что-то вложили в специальный ящик или что-то в таком же роде.
   — Мы уже более года погружаемся с аквалангом в этих местах, разыскивая корпус, — добавил Эдвард. — Я более чем уверен, что корабль затонул именно там. Я убежден в этом. Но если мы не найдем в документах какого-то указания, то мы можем его искать всю оставшуюся жизнь. Не стоит даже использовать эхо-зонд, пока мы не будем полностью уверены в том, что точно знаем местонахождение корабля. Там на дне лежит столько затонувших лодок и рыбачьих сетей, что мы непрерывно будем получать от эхо-зонда какие-то сигналы, и естественно, что каждый сигнал потребует очень тщательного изучения. Старый Эвелит во время речи Эдварда потягивал шерри, но когда Эдвард кончил, то поставил бокал на столик рядом с креслом и иронически фыркнул.
   — Так, собственно, почему вы хотите найти корпус «Дэвида Дарка»? — спросил он всех нас. — Почему вам так срочно это понадобилось?
   Я очень внимательно посмотрел на него.
   — Вам известно, что находится, верно? — спросил я его. — Вы знаете, что находится в этом корпусе, и почему люди так хотели от этого избавиться?
   Дуглас Эвелит смерил меня таким же внимательным взглядом и улыбнулся.
   — Да, — признался он. — Я знаю, что там находится. И если вы сумеете меня убедить, что у вас имеется достаточно причин поднять корпус и если вы отдаете себе отчет в грозящей вам опасности, то я все расскажу вам.

21

   Конечно же, у меня не было и понятия, знает ли на самом деле Дуглас Эвелит, какая тайна скрывается в корпусе «Дэвида Дарка». Но все же я не стрелял вслепую. Книги, находящиеся повсюду, однозначно свидетельствовали, что он интересовался историей и магией, а если он знал так много о первопоселенцах, заклинающих индейских духов, чтобы те помогли им пережить во враждебной среде, то существовали довольно большие шансы на то, что он знал также и о крушении «Дэвида Дарка».