Этот участок реки в то время был самый населенный, так как в 17 километрах выше соляного завода находилась фактория Оскоба — тогдашний культурный центр всей Подкаменной Тунгуски. Но соляной завод, как и все поселения на этой суровой таежной и порожистой реке, имел очень слабые связи с внешним миром: радио тогда только начинало появляться в быту, и я не помню, чтобы у кого-либо на Подкаменной Тунгуске был приемник. Связь с Ангарой поддерживалась только верхом через тайгу и болота, а по Подкаменной Тунгуске главным образом грузовыми илимками, приходящими раз в год. Теперь все изменилось — по Подкаменной Тунгуске есть большие, оживленные поселки.
     

   Соляной завод в то время был оборудован очень примитивно; летом завод не работал — было трудно подвозить дрова, и рабочие занимались главным образом заготовкой сена на зиму.
     

   Ниже завода река прорезает низкое плато. Место это называют Кривляками — и действительно, река здесь непрерывно петляет в узкой долине, врезанной в плато.
     

   В Кривляках кончаются тунгусские отложения. На протяжении плавания я мог подробно изучить эту свиту, состоящую главным образом из вулканических туфов, в которых вкраплены довольно большие поля песчаников с редкими тонкими пластами угля. Удалось выяснить, что в вулканических туфах наблюдается большая примесь осадочного материала, потому что продукты вулканических извержений часто попадали в реки или большие озера и смешивались с речными и озерными отложениями. Во время перерывов в вулканической деятельности реки и озера отлагали пески и глины без примеси вулканического пепла — таково происхождение линз и пластов песчаников среди туфов. Наконец значительная часть из тех полей песчаника, которые мы видели по Подкаменной Тунгуске, поднята тектоническими силами и принадлежит к тунгусской угленосной свите, залегающей под туфами.
     

   Хотя мне не удалось посетить более северные части Тунгус ского бассейна, занятые преимущественно туфами и покрывающими их мощными покровами базальтовых лав, — на основании работ 1917—1924 годов уже можно было дать довольно полную характеристику Тунгусского бассейна, его геологического строения и слагающих пород.
     

   За Кривляками характер долины Подкаменной Тунгуски изменился — она вступила в область плато, сложенного почти горизонтально лежащими пластами силура. Долина реки здесь узкая, яры редки, еще более редки утесы. Лишь кое-где видны выходы красных и зеленых силурийских песчаников, глин и мер гелей. Дальше по реке появляются слои известняков с известковыми водорослями. Это очень оригинальное образование. Вы видите на берегу поверхность пласта, на которой торчат круглые выступы — то маленькие, как кошачьи головы, то большие, до метра в поперечнике. Обычно эти шары и плоские эллипсоиды сплошь переполняют породу, образуя целые пласты. Водоросли эти росли на дне моря сплошным слоем, и их отмершие известковые скелеты наслаивались один на другом, пока изменение условий существования не прекращало их роста. Такие водоросли мы встречали уже в 1923 году в большом количестве по Ангаре в докембрийских и в кембрийских известняках, где отдельные экземпляры достигали двух-трех метров. Хотя эти водоросли плохо еще изучены, но по ним можно уже во многих случаях определить возраст известняков.
     

   Мы плыли по однообразной и скучной долине очень долго. Траппов здесь нет, и, следовательно, нет и порогов. Кроме поисков окаменелостей в пластах силура, некоторое развлечение доставляла нам охота.
     

   У устья Чуни, самого большого притока Подкаменной Тунгуски, где расположена фактория Байкит, ландшафт резко изменяется, и река вступает в высокое плато. Взобравшись со студентом Е. Павловским на одну из краевых сопок этого пла то, мы увидели на юго-востоке тянущееся до горизонта прой денное нами низкое плоскогорье. Сплошная бесконечная тайга с поблескивающими кое-где изгибами реки, ни одной сопки, ни дымка — ничего. Но на север и по Чуне был виден крутой об рыв, возвышающийся над низким плато. И обрыв и верхнее плато также покрыты лесом, только кое-где голые редкие вершины с осыпями, да вблизи реки на обрывах выступают утесы и отдельные столбы траппа.
     

   Геоморфолог легко объяснит, почему здесь сохранилось такое высокое плато: между пластами силурийских пород внедрены мощные пластовые интрузии твердых траппов, предохраняющие горы от разрушения. Иногда они образуют до пяти этажей, и вы видите, как эти этажи выступают в виде поясов серых утесов на лесистых склонах долины Тунгуски.
   Схематическая карта маршрутов С.В.Обручева по Енисею и его правым притокам Силурийские пласты вместе с внедренными в них трапповыми интрузиями образуют ряд плоских складок, и поэтому Под каменная Тунгуска, проникая все глубже и глубже в это высокое плато, то врезается в траппы и образует порог или шиверу, то опять выходит из траппа и вновь течет спокойно вплоть до следующей интрузии. Долина реки на протяжении следующих 300 километров, до устья Бельмо, особенно красива. Ущелья — настоящие каньоны, тянущиеся на десятки километров, — чередуются с небольшими расширениями, где крутые берега несколько отступают от реки. Особенно красиво ущелье, начинающееся ниже устья Чуни, — здесь высокие серые утесы траппов с многочисленными столбами тянутся почти непрерывно на протяжении 35 километров. Утесы то обрываются в воду, то поднимаются немного вверх по склону. Час за часом плывешь в этом узком коридоре утесов. Вот слышится глухой шум. Не порог ли это? Нет, из узкой черной щели в утесах вырывается к Подкаменной Тунгуске бурно падающий приток, Гаинна; затем другой каньон такой же шумной и бурной горной речки — Нерунны. Наконец становится светлее, ущелье расширяется, но ненадолго, и через три-четыре километра его сменяет новое ущелье, которое превращается в каньон.
   В 150 километрах от устья Чуни — один из серьезнейших порогов, Верхний Палигузский, а еще ниже — Нижний Палигузский, образованные при прорезании рекой одной и той же пластовой интрузии. В промежутке между этими порогами можно видеть, как утесы траппа полого поднимаются, потом снова спускаются, образуя плоский свод. Пороги эти считаются трудными для прохождения, так как камни в них рассеяны по всей ширине реки.
     

   Вот начался сплав. Течение подхватило илимку и понесло в порог. Иван Парфенович тревожно смотрел вперед и взвол нованно покрикивал: "Навались посильней, ребята!" Мне с моего поста на крыше было хорошо видно, что в нижней части порога, почти на самом нашем курсе, выступал огромный камень, мимо которого с ревом неслись зеленобелые волны. Странное это ощущение: в сотне метров впереди ревет вокруг камня вода, неотвратимая сила несет лодку, и кажется, что удары весел не подвигают ее ни на шаг в сторону. Камень все ближе и ближе, как будто вода мчит нас прямо на него, но в последний момент становится ясным, что струя, в которой мы находимся, пройдет в нескольких метрах от камня.
     

   Невольно удивляешься искусству нашего старика лоцмана, который умеет с такой точностью в наплыве или в середине порога выбрать те струи, которые идут в "главные ворота". Как говорят ангарские крестьяне: чтобы быть лоцманом, "надо слив воды понимать".
     

   В этих ущельях нам предстояло пройти еще три опасных порога: Мучной, Большой и Вельминский. На Мучном пороге когда-то при подъеме груза потопили илимку с мукой. Большой порог, пожалуй самый тяжелый для спуска, состоит ив двух отдельных порогов, Верхнего и Нижнего, расположенных в трех километрах друг от друга. Такой же двойной Вельминский по рог очень опасен из-за своих огромных волн, но через него давно уже поднимались пароходы, доставлявшие на золотые прииски грузы; пароходы поднимались далее внутрь Енисей ского кряжа по реке Вельмо — большому левому притоку Под каменной Тунгуски, впадающему выше порогов.
     

   Ниже Вельмо река уже не так дика и сурова — встречается много расширений, местами есть наволоки со старицами.
     

   Нижнее течение Подкаменной Тунгуски — истинный рай для палеонтолога: река вымывает из пластов верхнего силура огромное количество окаменелостей. Бечевник и более высокая полоса берега, заливаемая в половодье (паберег), усеяны кораллами и раковинами. Часто встречаются и трилобиты. Осо бенно много разнообразных кораллов; их можно грузить на лодку целыми тоннами.
     

   Поздней осенью выплыли мы к устью, к знакомому уже мне селению Подкаменная Тунгуска. Здесь пришлось ждать больше недели, пока подошел снизу пароход.
     

   * * *
     

   Материалы, которые собрали на Ангаре, Подкаменной Тунгуске и Енисее, еще несколько лет обрабатывались мною и моими помощниками и послужили для создания большой книги о Тунгусском бассейне, его геологическом строении, его месторождениях каменного угля и графита. Вокруг Тунгусского бассейна разгорелись жаркие научные споры. Много геологов изучало бесконечные пространства затаеженных гор и порожи стых рек Средне-Сибирского плоскогорья. Много нового мы еще узнали о геологическом строении Тунгусского бассейна, о его минеральных богатствах, и работа по их изучению и разведке продолжается и в настоящее время. Я могу гордиться, что моя гипотеза о Тунгусском бассейне и выводы о геологическом его строении оказались удачными и плодотворными и что моя первая большая геологическая работа дала результаты, полезные для нашей Родины.
    В Баренцевом море
   В 1925 году мне удалось принять участие в качестве геолога в экспедиции Морского научного плавучего института на судне "Персей" к берегам Шпицбергена. Это были еще первые годы советских океанографических исследований. Институт, основан ный в 1921 году, занимался исследованием Баренцова и Карского морей. Впоследствии его функции были разделены между несколькими более специализированными институтами, которые в настоящее время ведут исследования во всех морях, прилегающих к берегам СССР.
     

   В 1921 году для своих исследований институт получил ледокольный пароход "Малыгин" (впоследствии совершивший ряд легендарных походов в Арктике), но он был слишком велик для скромных по тому времени работ института; в 1922 году удалось построить небольшой корабль. В те годы, когда Советское государство еще только оправилось от тяжелой борьбы с интервентами и белогвардейцами, создание специального океанографического судна было действительно трудовым подвигом.
     

   В Архангельске нашли корпус недостроенной деревянной шхуны, машины и котел были взяты с затонувшего в 1916 году близ Архангельска морского буксира, а все остальное, вплоть до последней гайки, было отыскано сотрудниками института по бесконечным пристаням Архангельска на судах, предназначен ных на слом.
     

   "Персей" невелик — всего сорок один метр длины, пятьсот пятьдесят тонн водоизмещения, но зато какое изящество форм, как гармонично заострены профили носа и кормы, как плавно округлены борта, которые смогут выдержать удары льдин!
    На "Персее" у берегов "Шпицбергена"
   За два первых года плаваний "Персей" побывал у берегов Новой Земли, Шпицбергена и даже у мрачного архипелага Франца Иосифа. В 1925 году он должен был пройти к него степриимным восточным берегам Шпицбергена и работать в Стур-фьорде ("Большом заливе").
     

   Выйдя из Мурманска, "Персей" зашел в норвежский порт Варде, а затем направился к Шпицбергену. Пять дней перехода до Стур-фьорда — пять дней почти беспрерывной качки. Как и все суда с круглыми обводами, приспособленные к плаванию во льдах, "Персей" сильно раскачивало. Но зато даже на большой волне он не зарывался и волна не сплошь заливала палубу.
     

   Во время качки сидеть в каюте скверно: нужно или лежать, или уходить на палубу. Здесь можно целыми часами смотреть, как нос "Персея" поднимается на волну и затем с силой падает в темную впадину между волнами. Бушприт скрывается под гребнем волны, и весь бак (носовая часть) покрывается пеня щейся водой. На палубе в середине судна также небезопасно — крупные волны иногда перекатываются через борт. Самое лучшее место — на капитанском мостике; но пребывание там не очень поощряется. Наш капитан из семьи поморов-судоводите лей и твердо хранит морские традиции.
     

   На второй или третий день после выхода из Варде мелькнул в тумане и мгле плоский профиль Медвежьего острова, когда-то знаменитого медведями и морскими зверями, а теперь угольными месторождениями.
     

   25 августа, наконец, показался Шпицберген. Как пишет один автор XVIII века, "по силе означенного морского чертежа пред ставляется сей остров во образе пятиугольника". Из этого пятиугольника мы увидали самый конец — Южный мыс и его восточную сторону, так как мы шли в Стур-фьорд, лежащий между самым большим островом архипелага, Западным Шпиц бергеном, и более восточными — островами Баренца и Эдж.
     

   Шпицберген после первой мировой войны был передач Антантой Норвегии (в награду за нейтралитет во время войны) и переименован норвежцами в Свальбард. Он стал для нас заграницей, и как-то стали забывать даже русские, не говоря уже об иностранцах, что открыт остров русскими и на этой рус ской земле поморы промышляли с XIV века. По преданиям, еще до основания Соловецкого монастыря, то есть до 1435 года, поморы Старостины имели избы на западном берегу Шпицбергена в гавани Старостиной. Род этот, в течение многих столетий промышлявший на Шпицбергене, вымер в 1875 году; один из его представителей, Иван Старостин, зимовал на Шпицбергене тридцать девять раз и похоронен в Гринхарбуре.
     

   Есть документальные, данные о том, что Шпицберген был известен русским до вторичного открытия его Баренцом в 1596 году. В 1576 году датский король Фридрих II писал в Вар де Людвигу Мунку, приказывая ему войти в сношения с русским кормщиком Павлом Нишецом, живущим в Mallues (Кола) и ежегодно около Варфоломеева дня плавающим в Гренландию (Груланд). Нишец предлагал тронгеймским бюргерам сообщить данные об этой земле и провести их суда.
     

   Русские слыхали от скандинавов о существовании Гренландии (известной последним с X века) и думали, что Шпицберген, который они посещают, и есть Гренландия. Поэтому они назвали его Груланд (позже Грумант). Под этим последним названием он и был известен на нашем Севере, а поморы, промышлявшие на нем, назывались груманланами.
     

   В 1620—1635 годах промыслы на Шпицбергене достигли наибольшего расцвета, и число съезжавшихся туда охотников из всех стран Европы в некоторые годы доходило до 18 тысяч. На острове Амстердам (северо-западная часть архипелага) летом существовал даже город Смееренбург с трактирами и лавками. В XVIII веке русские грумантские промыслы стали сокращаться, но все же в конце века отправлялось на Грумант до 150 человек ежегодно. По-видимому, прекратились совсем грумантские промыслы после 1851 года, когда в одной губе погибли от цынги двенадцать поморов из зимовавших там восемнадцати.
     

   Очень широко известна история русских робинзонов Полярного моря — штурмана и трех матросов, которые, в 1743 году остались на Малом Беруне (остров Эдж) с двенадцатью заря дами и полпудом муки и провели там шесть лет и три месяца. Можно удивляться их выдержке и выносливости, которые помогли им бороться со стужей и медведями, добывать пищу, оберегать себя от цынги, шить себе из шкур одежду — и все это не в условиях южной благодатной природы, а на Крайнем Севере, куда в XVIII веке ссылали преступников из Западной Европы, предлагая им на выбор: смертную казнь или зимовку на Шпицбергене.
     

   Приключения четырех груманланов были описаны русским академиком Леруа в книге, вышедшей в 1768 году и сделавшей ся настолько популярной, что до 1772 года появились ее издания на русском, английском, французском, немецком, голландском и итальянском языках. В советское время эта книга переиздавалась несколько раз.
     

   Голландцы, впервые увидев западные берега архипелага, были поражены острыми и дикими его горами, почему и назвали его Шпицбергеном. Со стороны Стур-фьорда вид острова несколько другой. От Южного мыса к северу тянется непрерывная черно-белая стена: острые конусы и гряды гор и лежащие между ними ослепительные снега и ледники, спускающиеся в море. Если присмотреться, то видно, что гребни гор и даже снежные равнины в глубине острова за ними лежат почти на одной высоте, образуя горную страну в 500—600 метров высоты. Над ней вдали сияют пики западного берега — группа Горн- зунд-Тинд высотой в 1200 метров.
     

   Час за часом смотришь на эту сияющую белым и черным линию зубцов и не можешь оторваться. Необыкновенно прозрачный воздух позволяет видеть за сотню километров, и стене этой, кажется, нет конца. Здесь впервые я понял изумительное сочетание черного и белого, основных элементов шпицбергенского пейзажа. Ни одна страна до сих пор не производила на меня такого сильного впечатления.
     

   Двигаясь на север, мы с тревогой глядели вперед: не покажется ли лед. Ведь нам предстояло войти в Стур-фьорд — большую воронку, открытую на юг и с двумя узкими проходами на севере. Стур-фьорд защищен от теплого Гольфстрима, проходящего на западной стороне Шпицбергена, и лед в нем тает медленно. К тому же восточные и юго-восточные ветры набивают в него все новый и новый лед. Поэтому плавание в Стур-фьорде возможно только в августе, да и то из последних двадцати лет в течение одиннадцати Стур-фьорд был забит льдами. В то же время западное побережье Шпицбергена открыто для судов от трех до шести месяцев в году.
     

   Из-за этого, конечно, Стур-фьорд и. примыкающие к нему земли были исследованы гораздо хуже, чем запад Шпицбергена, хотя можно насчитать больше десяти экспедиций, побывавших здесь до 1925 года. Правда, все они работали короткое время. Из русских экспедиций особенно замечательна экспедиция
     

   1899—1901 годов под начальством геолога Ф. Н. Чернышева. Она имела целью измерить дугу меридиана южной части Шпиц бергена; в северной части такая же работа производилась шведами. В конце концов русским пришлось взять на себя измерения и в центральной части острова, где горы достигают 1 700 метров, так как шведы после двукратных попыток отказались от надежды взобраться на эти высоты. Русским (партия А. Васильева) удалось выполнить и эту задачу и после невероятно тяжелых переходов установить геодезические сигналы на вершинах и провести необходимые наблюдения. В отчетах экспедиции и популярной книге Васильева можно найти красочные описания зимних и летних переходов по ледникам и пикам Шпицбергена, когда люди в пургу и стужу тащили на себе сани, проваливаясь в трещины, и спасались лишь благодаря редкой находчивости.
     

   Стур-фьорд суда Чернышева пересекали не раз и часто находили его забитым льдом. Например, оставив 3 июля 1900 года на горе Кейльгау матроса на одни сутки, сотрудники экспедиции смогли пробраться к нему только через двадцать семь дней. Стоит задуть юго-восточному ветру — и к берегу Западного Шпицбергена будет прибита такая плотная масса льда, что простое, неледокольное судно ни за что не пробьется. Русские промышленники когда-то уходили по такому льду пешком из Китовой бухты7 (на 50 и 70 верст к востоку). В 1928 году сюда подходил "Малыгин" и нашел весь Стур-фьорд забитым льдом.
     

   "Персей" сам не новичок в этих водах — в прошлом году, посетив на северо-востоке остров Вайч (Земля короля Карла, куда летал в 1928 году с "Малыгина" Бабушкин), спустился на юг к острову Надежды и затем зашел вглубь Стур-фьорда.
     

   Мы проходим 77-ую параллель, и за нею там, где начинается собственно Стур-фьорд, нас встречают первые мелкие, изъеденные водой льдины. Они ласково шуршат о борта, но их становится все больше и. больше. Скоро "Персею" приходится сбавить ход, осторожно выбирая путь между льдинами. До сих пор мы шли к бухте Китовой, теперь мы меняем курс на северный — нам нужно начинать работу на 78-й параллели, в бухте Агард. Но скоро приходится отказаться от прямого пути, итти на северо-восток и искать кромку льда. Находим ее, идем опять полным ходом по чистой воде.
   Шпицберген х – Место высадки в бухте Китовой Кромка идет поперек залива, к острову Эдж. Приходится опять повернуть к бухте Агард. Лед становится угрожающим — это не легкие льдины кромки, это уже сплошная масса льда, с льдинами до 200 метров в поперечнике, местами с мно голетними торосами. На льдине возвышаются кучи неправильно нагроможденного льда; в пещерах под ними густые индигово- синие тени. "Персей" уже не может обходить льдины; он, рискуя, начинает разрезать их, как ледокол. Нос корабля как будто нежно касается льдины, и вдруг она лопается извилистой трещиной и расползается в стороны. Под белой поверхностью показывается каша тонких голубовато-серых кристаллов льда. На корме все время стоит матрос и отпихивает льдины багром, чтобы не попали в винт битого Ледокольные качества "Персея" еще плохо известны: он плавает всего третий год. Поэтому пока мы очень осторожны. Начальник рейса, зоолог Л. А. Зенкевич, не рискует больше пробиваться сквозь эту кашу. Ведь густота льда уже измеряет ся десятью баллами — наивысшей отметкой. "Персей" поворачивает назад и пытается пробиться к бухте Китовой. Здесь нас встречает такой же густой лед, над которым кое-где возвы шаются айсберги. Они разнообразной формы и величины, вплоть до громадины в полкилометра длиной, сидящей у береговых утесов. В восемь часов мы останавливаемся в восьми милях от этой глыбы льда — больше итти нельзя, надо выждать, не разгонит ли лед. Против нас черные массы обрывистого берега с резкими горизонтальными полосами. От обрыва и до судна — сплошное белое поле, все еще сияющее, — ведь солнце здесь зайдет только в августе: на 78-й параллели день продолжается сто двадцать суток.
   В черных просветах воды иногда показывается голова любо пытного тюленя, который "выстает" — высовывает из воды плечи и голову, чтобы посмотреть на судно. Сегодня мы видели уже нескольких; они грелись на льдинах и при приближении судна поспешно и неуклюже скатывались в воду.
     

   Утро не приносит ничего хорошего: за ночь "Персей" унесло на четыре с половиной мили к юго-востоку. Пробуем еще пробиться — все то же. Ученый совет экспедиции решает уйти из Стур-фьорда совсем и поработать на шпицбергенских банках дня три, — может быть, за это время подует северный или западный ветер и разредит лед.
     

   Через несколько дней мы возвращаемся в Стур-фьорд. Два дня дул западный ветер, и льды за это время должны были поредеть. Но уже на 77-й параллели снова встречаем кромку льда, которая уходит прямо к южному концу острова Эдж. Сначала это мелкобитый лед, потом плотность его возрастает до пяти баллов, а к полудню -— до семи-восьми. Чтобы пробиться в ближайшую из намеченных бухт — Китовую, надо пройти 30 миль во льдах. Из бочки наблюдательного пункта на фок-мачте ничего утешительного не видно — весь Стур-фьорд забит.
     

   В четыре часа начинается крупнобитый торосистый лед с торосами до четырех метров и показываются айсберги. Снова "Персей" разрезает льдины, огибает торосы и айсберги, холод ные утесы которых поднимаются уже на 15 — 20 метров выше наших мачт. Медленно текут часы; кажется, уже несколько суток нос "Персея" бьет о льдины. В каюте неумолчный треск: здесь гулко отдаются удары по обшивке корпуса.
     

   Только к вечеру входим в Китовую бухту прямо к огромному леднику, Большому Уэльскому. Он спускается в море сплошной стеной в двенадцать километров ширины. Пред ставьте себе, что эта масса льда движется на вас — правда, всего метр в сутки, но неудержимо и неуклонно, днем и ночью.
     

   "Персей" бросает якорь против ледника, пройдя его левую морену, — боковые морены выдвигаются в виде длинных кос в море. Решаем высадиться здесь. Перед нами задача срочно найти место для лагеря, удобное для стоянии, с водой и, глав ное, с гаванью, где можно сберечь лодки от напора льдов. Спускают вельбот, и несколько человек выезжает для рекогнос цировки.
     

   Первая наша высадка — на мысу морены, выдвигающемся, как голова кита, в море. Морена — это полоса суглинков, глины и камней, выносимая ледником из гор и по мере его таяния остающаяся вдоль его боков и у конца. Конечная морена не видна — она на дне моря; обычно такая морена образует входной бар во всех фьордах. Боковые морены Уэльского ледника представляют полосы в километр шириной, окаймляющие ледник. Когда мы поднялись на морену, оказалось, что вся она в громадных провалах с маленькими озерками: это следы растаявших глыб льда, когда-то погребенных в морене. Мо рена вязкая, и лагерь на ней располагать, конечно, нельзя.
     

   За мореной лежит полоса, в целый километр шириной, песков и галечников, по которым текут бесчисленные речки из ледника и морены, и только за ними начинается коренной берег. Он мрачен, этот берег, о котором многие из нас мечтали, когда "Персей" пробивался сквозь льды. Щебневая равнина, и на ней в десятках метров один от другого пучки цветов — ярких белых и желтых, низких цветов на коротких стебельках. Часто нога вязнет в щебне, прямо под ним вода. Снег на равнине только что стаял, и пятна его лежат еще у подножия горы.
     

   Склоны гор — это крутые черные откосы, со снегом во впадинах. Соседняя гора, кажется, рядом, но по карте мы знаем, что она за несколько километров от нас и высота ее 600 метров.