Кажется, простая вещь: если на небесах, в раю, в мокше вы рассчитываете обладать всем, что приносит блаженство, всем, что приятно, тогда на этой земле следует наслаждаться, возможно больше, просто для тренировки. В противном случае, ваши туповатые святые окажутся в крайнем затруднении. Всю свою жизнь они приучали себя к дискомфорту, и внезапно все прекрасное, удобное, роскошное становится доступным для них. Они не будут знать, что делать с этим.
   Это означает, что земля не в ладу с небесами. Похоже, здесь какой-то антагонизм. А Бог создал и то, и другое — и землю, и небеса. Бог создал все; обязательно существует некое непрерывное тайное течение, которое делает все это гармоничным.
   Я не против комфорта. Я решительно против того, что вы на крючке.
    ...и плетью делает марионеток из ваших пылких желаний.
   Вы должны быть хозяином здесь, если не хотите быть рабом в другом мире. Любите все, но не будьте ни в какой зависимости. Наслаждайтесь всем, что предлагает жизнь, но как император, не как нищий. Но Альмустафа говорит:
    Да, оно становится укротителем...Ваши желания, ваш комфорт, ваша роскошь, говорит он, все это становится укротителем, крючьями и плетью делает марионеток из ваших пылких желаний.Если вы позволяете, оно становится вашим хозяином; как же иначе могут вещи властвовать над живыми существами, сознательными людьми?
   Я жил во всех видах роскоши, я побывал в великолепнейших дворцах мира. Но я никогда не обнаруживал, чтобы что-нибудь становилось моим хозяином.
   В нашей коммуне в Америке было восемьдесят четыре тысячи акров земли, почти небольшое государство. И мои саньясины несли свои пожертвования из любви ко мне со всего света. Я говорил им: «Что мне делать со всеми этими роллс-ройсами?» У одного миллиардера, арабского шейха, и то было только тридцать три роллс-ройса, испорченных, старых, просто для показа, а у меня девяносто три роллс-ройса, два роллс-ройса лимузина... и еще пять были заказаны, с тем, чтобы их число достигло сотни. Но я никогда не ходил в гараж, который стал притчей во языцах для всего мира. Сам я никогда не видел всех тех роллс-ройсов, выстроенных в ряд.
   Обычно я ездил на одном роллс-ройсе — любом, который мои люди, ухаживающие за теми роллс-ройсами, выбирали на день. И все они были в точности одинаковыми, потому что мне нравилась только такая модель. Так что даже мне было трудно узнать, давали ли мне один и тот же роллс-ройс каждый день. Это было проблемой и для них тоже.
   Один из моих шоферов, Анондадас, находится здесь. Было трудной задачей чистить и беречь все те роллс-ройсы. Это были самые последние модели, и они побили все рекорды. Не думаю, что кто-нибудь еще в мире когда-либо будет иметь так много роллс-ройсов. Но я не был их владельцем.
   Я никогда не оглядывался. Я никогда не интересовался, что случилось с теми роллс-ройсами. Что случилось с теми восемьюдесятью четырьмя тысячами акров земли, в которые мы вложили триста миллионов долларов. Я никогда не интересовался. Не в моих правилах оглядываться назад.
   Как может что-нибудь сделать вас рабом?
   Мои саньясины приносили мне тысячи часов, уникальных произведений искусства. Но какое это имеет значение для меня? Может быть, раз или дважды на каждой лекции я смотрю на часы, а иногда забываю и об этом.
   Я оставил все те часы в коммуне, потому что не владею ничем. Я могу пользоваться чем-то, ведь вы принесли это с такой большой любовью, но я не могу владеть этим, поскольку не имею никакого желания обладать чем-нибудь.
   Этот образ жизни остается легким, необременительным; этот образ жизни остается танцем; этим путем вы можете продолжать восхождение на все более и более высокие пики. Ведь с ношей, имуществом, как бы ценно оно ни было, вам не под силу подняться очень высоко. Как только воздух становится разреженным, ноша тяжелеет. Уже нести свое тело становится бременем.
   Правительство США конфисковало все мои часы. Я роздал их саньясинам. Всего сорок шесть часов было в коммуне, и так или иначе люди пользовались всеми теми часами. Те сорок шесть часов конфисковали, и мне пообещали, что поскольку я пользовался теми часами, они обязательно будут возвращены мне, как только меня освободят из тюрьмы.
   Прежде я считал Америку богатой страной сверхбогатых людей, но обнаружил, что они как никто другой порабощены вещами. Когда меня освободили из тюрьмы, они не вернули часов. Каждые часы стоили десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять, тридцать лакхов рупий, и они показали всем свою жадность и свою бедность — а их судебное дело совершенно безосновательно, они не имели права держать те часы у себя.
   Это заняло почти шесть месяцев беспрерывной борьбы в судах — я не ходил туда, — и в конце концов они согласились в суде вернуть их. Но когда наши поверенные пошли забирать их, они отдали только двенадцать часов и сказали, что оставшиеся часы находятся у правительства. На каком основании? Я никогда не слыхал, чтобы правительство пользовалось часами.
   Но они были настолько загипнотизированы теми часами — губернатор, генеральный прокурор и, возможно, сам президент, — что демонстрировали те часы в Вашингтоне, в Портленде, в Сан-Франциско. Это были уникальные произведения искусства, каждые часы — единственные в своем роде, их никогда не произведут снова. Для чего им понадобились эти демонстрации?
   Мои адвокаты спрашивают у них, что случилось с остальными часами, — и президент молчит, управление генерального прокурора молчит; они просто проглотили их! Но мне хочется напомнить им, что мои саньясины повсюду в Америке. Может им и удалось заполучить те часы и распределить между собой, только они не смогут воспользоваться ими. Те часы — уникальные произведения искусства, и мои саньясины распознают их тотчас же; так что они могут хранить их, но не могут пользоваться ими.
   И они совершили преступление против человека, которому приказали покинуть Америку в течение пятнадцати минут, просто потому что если бы я оставался, по крайней мере, неделю, то заставил бы их вернуть все, что они забрали из коммуны. Их главная идея заключалась в том, что если меня не будет там, то кому тогда бороться? Они конфисковали все деньги, которые были у нас в банках, поэтому естественно... пять тысяч саньясинов, как могли они прожить? — им пришлось уйти.
   Уже из-за рубежа мы устраивали билеты для них, чтобы они смогли добраться в свои собственные страны. На каких основаниях были конфискованы их деньги в банках? И нам не дают ответа — уже почти год продолжают откладывать, заверяя: «Мы собираемся выслать его на следующей неделе»; но эта следующая неделя никак не наступает — письма с разрешением продавать имущество коммуны, все нет. Им прекрасно известно, что без ухода за имуществом цена его падает с каждым днем. Если им удастся затянуть подольше, будет потеряна вся его стоимость.
   А мы не в состоянии сохранять его — там, где прежде было пять тысяч саньясинов, сейчас только двенадцать саньясинов, которых мы держим просто как сторожей из-за того, что на земле коммуны находится американская полиция и американские часовые. Они желают, когда все саньясины уедут, пройтись бульдозером по всему имуществу, домам, по всему, что пять тысяч людей создали за пять лет работы по двенадцать, четырнадцать, а иногда по шестнадцать часов в день.
   И вот прямо сейчас мне сообщили через моих саньясинов, что все напрасно, они не дают разрешения на продажу имущества. Держать там двенадцать человек... впервые они чувствуют настоящую грусть, они потеряли всю радость, весь танец, который был там. Теперь это пустыня. Они говорят: «Это совершенно бесполезно, лучше бы нам уехать».
   Американское правительство ждет того, чтобы эти саньясины уехали, — тогда можно будет присвоить имущество. Это жадные люди.
   Меня очень разочаровала Америка: богатейшая в мире страна так бедна и так преступна. И то же самое в других странах, то же самое по всему миру. И причина очень странная: уже тысячи лет человека учат отвергать комфорт, отвергать богатство, отвергать роскошь, отвергать все, что делает вас счастливыми; подавление стало таким сильным, что теперь это подавление всплывает повсюду. Всему есть предел.
   Те подавленные люди почти одержимы безумным желанием, обладать всеми благами. И проблема в том, что из-за подавления им хочется всех удовольствий, а их религия тянет их назад, говоря, что это против Бога. Религии превратили человека в шизофреника.
   Я говорю вам: наслаждайтесь своей жизнью всецело, безо всякой вины. Ведь жизнь дана сущим, а идея виновности — выдумка человека, выдумка примитивного человека, который понятия не имел, что такое комфорт, что такое роскошь, что такое красота.
    Хотя руки его нежны, как шелк, сердце его из железа.
   Это верно. Если вы уцепились и стали рабом своих желаний, вы попадаете в беду, которой не осознаете. Хотя руки его нежны, как шелк, сердце его из железа.
   Но зачем нужно цепляться за желания? Пользуйтесь ими — они ваши слуги. Все, что произвела наука, должно служить вам; все, что создал человеческий гений, должно сделать вашу жизнь радостнее, счастливее, здоровее. Но все это ваши слуги; ваше господство остается неприкосновенным.
   Проблема возникает, только когда ум становится вашим хозяином, тогда вы заключены в тюрьму. И если вы ничего не знаете за пределами ума, значит, вы не знакомы с собой и со своим могуществом. Я хочу, чтобы вы использовали свой ум как слугу и свое сознание как господина.
   Как слуга, ум прекрасен. Как хозяин, он чудовище. Все в ваших руках.
   Все религии старались отвергнуть мир, потому что до них не доходило, что нет нужды отвергать, если вы можете стать хозяином здесь, в мире, и пользоваться миром, всеми его красотами и всеми его сокровищами.
    Оно убаюкивает вас лишь для того, чтобы стоять у вашей постели и глумиться над достоинством плоти.
   Все это происходит по единственной причине. У вас не много проблем, у вас только одна проблема — как не быть внутри ума. Когда вы снаружи, ум тотчас же делается вашим слугой. Я говорю вам это со всей моей авторитетностью, исходя из собственного опыта. Я не философ, я не поэт.
   Я прожил жизнь, и я вкусил все ее радости и все ее печали. Но я продолжал поиски чего-то за пределами ума, ведь если мне не удастся обнаружить нечто за пределами ума, то вся жизнь оказывается бессмысленной. Смерть уничтожит все, ведь ум — это часть тела, так же как и сердце. Прежде чем смерть постучится в ваши двери, вы должны найти внутри себя то, что бессмертно. И раз вы обнаружили это — вы хозяин своей судьбы. Тогда нет нужды отвергать.
   Вот почему я против отречения. Оно для трусов и эскапистов; оно не для людей, имеющих хоть какое-то достоинство, индивидуальность, разум.
    Оно высмеивает ваши глубокие чувства...
   Если вы попали в тюрьму ума, он делает две вещи: во-первых, он высмеивает ваши чувства — вот почему ваши святые старались всеми возможными путями притупить свою восприимчивость. Невосприимчивый человек не чувствует красоты, не чувствует всех тайн, которые окружают его, он не живой. Каждое из ваших чувств — не что иное, как расширение вашего сознания.
   Если уму не давать вмешиваться, ваши глаза увидят то, чего не видно, ваши уши услышат то, чего не слышно, и ваши руки коснутся того, что не осязаемо.
   Но ум работает обоими путями: с одной стороны он продолжает разрушать тело...
   В Индии был великий поэт Сурдас. Он был также великим музыкантом; отсюда и его имя, означающее — повелитель музыкальных нот. Конечно, он, вероятно, был очень восприимчивым человеком — все творческие люди восприимчивы. Но он был к тому же монахом, и однажды он увидел прекраснейшую женщину. Он собирал милостыню, и тут эта женщина вышла из дома; он так сильно испугался за свои глаза... ибо красота женщины действовала почти как гипноз.
   На следующий день он подошел к той же двери. Он вырвал у себя оба глаза и на блюде предложил свои глаза женщине, кровь еще струилась. Женщина не могла поверить, она была потрясена. Она спросила: «Что произошло?»
   Он сказал: «Это не ваша вина, это вина моих глаз. Им не следовало так интересоваться красотой, потому что писания говорят, что если вы слушаетесь чувств, то чувственность превратит вашу жизнь в руины». До той поры он был просто обыкновенным нищим, но внезапно, из-за того, что он уничтожил свои глаза, сделался великим святым. Теперь ему поклонялись.
   Это и есть то, чем ваши святые занимались повсюду в мире, — разрушали вашу восприимчивость, боясь, что если вы дадите своим чувствам свободу, то можете стать рабом. Но я говорю, что все их рассуждения абсурдны. Даже если вы уничтожите свои глаза, вам не уничтожить своего вожделения. Я абсолютно уверен, что Сурдас продолжал грезить этой прекрасной женщиной, потому что для грез глаза не нужны — как и очки.
   Все прошлое прожито в паранойе. Мы должны уничтожить его полностью, безжалостно, потому что это единственный способ освободиться от него, возродиться, увидеть солнце и луну свежими глазами, с удовольствием есть пищу.
   Джайнизм сделал одним из своих основных принципов, требование не есть с удовольствием, и Ганди позаимствовал все пять принципов у джайнизма. Первый принцип — асвад,безвкусность: вы должны есть безо всякого удовольствия. Что вы хотите от человеческих существ? И чтобы лишить пищу вкуса, он подмешивал туда горькие листья дерева под названием ним.Вам следовало бы попробовать это, по крайней мере, однажды, ведь те несколько невротиков — не более двадцати, — которые проживали в ашраме Ганди, должны были есть соус — полную чашку листьев нима. Всего один листик дает такую горечь во рту, что она держится часами, — это и есть «религиозная дисциплина».
   Не позволялось влюбляться в ашраме Махатмы Ганди, чай не позволялся в ашраме Махатмы Ганди. Такие невинные вещи... чай или кофе, но, поскольку вы наслаждаетесь ими, возникает проблема. Ваше наслаждение должно быть уничтожено полностью. Вы должны жить как труп, как призрак, у которого нет чувств, нет тела.
   С одной стороны, ум уничтожает чувства, а с другой стороны — не позволяет вам стать хозяином дома. И этого врага вскармливают все религии, все правительства, все те, кто против человека и его эволюции.
    Истинно, жажда комфорта убивает страсть души, а потом участвует, ухмыляясь, в погребальном шествии.
   Как может комфорт убивать страсть души? Если он что-то и может делать, так это усиливать ее. Если тело может наслаждаться так сильно, как же велико будет блаженство души? Тело — это начало ваших поисков блаженства. От удовольствия к блаженству... тут нет противоречия. Жить жизнью своего тела полно и интенсивно — вот что я назвал Зорбой.Сама эта радость заставит вас осознать, что жизнь не может быть только этим; само это удовольствие тела и чувств возьмет вас в паломничество на поиски чего-то большего. А поиск бесконечен.
   Существуют караван-сараи для ночлега. Но продолжайте искать, и вы обнаружите, что изобилие сущего так велико, что вам не исчерпать его.
    Но вы, дети пространства, вы, беспокойные даже в покое, вас не заманить в ловушку и не укротить.
   Он говорит кое-что правильно. Но, похоже, это заимствовано, ведь он не дает вам ключа. Просто сказать кому-то: «Смейся!»... но человек ответит: «По крайней мере, намекни — почему? Смеяться просто так — ты же сам и осудишь меня».
   Он говорит: дети пространства... вас не заманить в ловушку и не укротить.Совершенно правильно, однако каждый укрощен и каждый пойман в ловушку. Сейчас вопрос не в том, что этого не должно быть; вопрос в том, как выйти из всех этих ловушек. Даже Халиль Джебран не свободен от ловушки; он оставался христианином всю свою жизнь. Это приговор всей его поэзии. Если бы он действительно понимал то, что он говорил, то ему пришлось бы отвергнуть христианство.
   Человек не должен быть в цепях; даже если цепи из золота, это не имеет значения. Сделаны ли цепи во имя Иисуса Христа или во имя Гаутамы Будды, цепи есть цепи. Тюрьмы есть тюрьмы. Но он остался скованным, и мне по-настоящему досадно за него, ведь это был не тот человек, который может так легко заблудиться. В нем я ясно вижу возможность Гаутамы Будды, но, оставаясь христианином, он упустил ее.
   Это и есть причина, почему его книги не в черном списке Папы. Мои книги в черном списке — католик не должен читать их, это грех.
   Но не все на земле Италии мертвы. Радикальная партия Италии пригласила меня быть их президентом, и я собираюсь принять их приглашение. Только с одним предложением: зачем Радикальную партию ограничивать Италией? Сделайте ее Международной радикальной партией, так чтобы все мои бунтари могли стать ее частью. Потому что, видя безобразие политиков, я должен навести порядок...
    Не якорем, а мачтой пусть будет ваше жилище.
   Но он продолжает говорить о жилище.Очевидно, в своей прошлой жизни он был каменщиком, которому известно только как строить жилище. То, что он говорит, верно, но прежде чем жилище сможет стать мачтой, оно станет — оно должнобудет стать — домом. Оно должно будет стать храмом; только так оно сможет стать мачтой. Он упускает основные шаги.
    Не блестящей пленкой, что покрывает рану, пусть будет оно, а веком, что защищает глаз.
    Вы не сложите крылья, чтобы пройти в двери, не склоните голову, чтобы не удариться о стропила, и не будете сдерживать дыхание из страха, что стены потрескаются и рухнут.
   Но всю свою жизнь он никогда не поступал так, как говорил. Встреча с ним не произвела бы на вас никакого впечатления. Напротив, вы бы подумали: «Было бы великим благословением, если бы я никогда не видел этого человека». Просто заурядный христианин; время от времени он летает высоко, но падает с большим шумом на землю. У него нет крыльев...
    Вы не станете жить в гробницах, возведенных мертвыми для живых.
   А где жил он?
   Что такое церковь? — могила двухтысячелетней давности. Что такое Святая Библия? — книга, написанная мертвыми. Что такое другие писания других религий? — самое отвратительное желание мертвого продолжать править теми, кто будет приходить жить на землю.
   И они таки управляют. Меня затаскали по судам, когда я высказался против одного мертвеца. Хотя он умер пять тысяч лет тому назад, все-таки есть идиоты, которые следуют ему. И если я хочу помочь им избавиться от мертвого... Я знаю, вы любите свою мать, вы любите своего отца, но это же не значит, что когда они умрут, вы должны будете носить их всю жизнь на своих плечах.
   Я знаю, вам будет тяжело, и вы будете в глубокой печали, но все-таки мертвое тело вашей матери, отца или возлюбленного должно быть предано огню или могиле. Вы не можете хранить его в доме.
   Ну а как насчет вашего ума? Ваш ум — не что иное, как кладбище. Тысячи мертвецов управляют, господствуют, руководят вашей жизнью.
    И каким бы великолепным и величественным ни было ваше жилище, ему не удержать вашей тайны и не скрыть вашего стремления.
    Ибо то, что в вас безгранично, пребывает в небесной обители...
   Нет.
   Трижды нет!
   Безграничное не пребывает в небесах, оно живет внутри вас. Это и есть то, что он осуждает, говоря: «Не покоряйтесь мертвому». Но это и есть также то, чему верят все мертвые во всем мире, — что Бог пребывает высоко наверху, в небесах.
   Я говорю вам: Бога нет больше нигде, кроме как внутри вас.
   Бог — это самый центр вашей жизни и вашего сознания.
   Сделайте свое тело храмом Божьим.
    Ибо то, что в вас безгранично, пребывает в небесной обители, врата которой — утренний туман, а окна — песни и безмолвия ночи.
   Слова прекрасные, но бессодержательные. Великая поэзия, но без всякого опыта. Поэтому всякий раз, когда вы читаете Халиля Джебрана или кого-то еще, помните: не становитесь жертвой красоты выражения.
   Опыт, переживание — единственная вещь, которая может освободить вас, пробудить вас, может сделать вас частью неумирающего океана существования и жизни.
   Я уже говорил, что этот город — город мертвых, и все же каждый день приходят письма, которые показывают жизнь и понимание, — разумеется, мертвецы писем не пишут. Как раз вчера я получил еще одно письмо от мэра Пуны:
   «С глубочайшей любовью и удовольствием я хочу сообщить, что Бхагван Шри Раджниш, проживающий сейчас по адресу Корегаон Парк 17, Пуна, в моем родном избирательном округе, несомненно, является просветленным человеком. Его авторитетные мнения о религии очень нужны в эти бурные времена. Он один из наиболее осведомленных великих мистиков и духовных мастеров нашего времени. Его руководство и любящее поведение не может создать — и никогда не создавало — никаких правовых проблем, никогда не обнаруживало вины ни по каким положениям уголовного закона. В действительности его поучения способствуют установлению самой мирной и спокойной атмосферы в нынешних обстоятельствах, когда целая страна проходит через крайне неустойчивое состояние».
   — Хорошо, Вимал?
   — Да, Мастер.
 

18. СТЫД БЫЛ ЕМУ ТКАЦКИМ СТАНОМ

    17 января 1987.
 
    Возлюбленный Мастер,
 
    И просил ткач: «Скажи нам об Одежде».
    И он ответил: «Ваша одежда скрывает много вашей красоты и все же не прячет уродства.
    Вы ищете в одеяниях свободу уединения, но обретаете в них узду и оковы.
    Лучше бы вы подставили солнцу и ветру свою кожу, а не одежды!
    Ибо дыхание жизни — в солнечном свете, и рука жизни — в ветре».
    Иные из вас говорят: «Это северный ветер соткал одежды, которые мы носим».
    А я говорю: «Да, это был северный ветер,
    Но стыд был ему ткацким станом, и вялость мускулов — нитью».
    И, закончив свой труд, он смеялся в лесу.
    Не забывайте, что стыдливостьщит от глаз порочности,
    А когда порочность исчезнет, чем будет стыдливость, как не оковами и мусором разума?
    Не забывайте, что земле приятно прикосновение ваших босых ног и ветры жаждут играть вашими волосами».
 
   Альмустафа снова совершает грандиозный полет к высотам и подходит действительно близко к звездам. Я подчеркиваю, что он подходит близко,потому что он продолжает упускать некоторые существенные вещи. Если бы он уже достиг цели, то не упустил бы их.
   Это один из наиболее фундаментальных принципов жизни: на мосту между вами и целым, даже если пройдено совсем немного, начинают проясняться ваши глаза, ваше восприятие. Но до самого последнего шага в этом путешествии вся тайна не открывается вам.
   Дело не в том, что сущее скупо; сущее совершенно право — оно открывает лишь столько, сколько вы сможете впитать. Если вы еще не способны впитывать истину, существование предохраняет вас, не обнаруживая ее перед вами. Если вы не готовы тотально к любви, а сущее откроет вам все тайны любви, — это не принесет радости, это даст вам страдание. Это не принесет вам прозрения, это ослепит вас.
   Когда слепому сделают операцию, то еще на несколько дней его оставляют без света и солнца. Его глаза прикрыты повязкой. Если слепому человеку, которого прооперировали и который больше не слеп, сразу сказать: «Теперь можешь идти домой. Теперь можешь смотреть на солнце, деревья, птиц, людей, с которыми ты жил», — он доберется до дома с сожженными глазами, снова слепым. И вторая операция будет гораздо сложнее.
   Может быть, природа и медлительна, но это ваше счастье. Она дает вам только то, что вы можете усвоить.
   Поэтому я говорю, что Альмустафа подходит совсем близко к некоторым прекрасным переживаниям, откровениям, но он еще не достиг цели. Его утверждения истинны, но только фрагментарно. И мне хочется, чтобы вы помнили: порой полуправда оказывается более опасной, чем ложь, потому что полуправда может обмануть на всю жизнь — но никого нельзя так долго дурачить ложью.
   Поэтому мне хочется дать истину завершенной, хочется показать вам, почему я говорю, что это только полуправда.
    И просил ткач: «Скажи нам об Одежде».
   В этом красота Халиля Джебрана: он вносит величайшее прозрение в самые обычные вещи. Если вы спросите об одежде философа, он будет смеяться. Он скажет: «Ступайте к любому ткачу или портному. Философия не занимается одеждой».
   Но в жизни нет ничего не важного. Если что-то и кажется не важным, это лишь означает, что ваше восприятие не очищено. В тот миг, когда ваше восприятие чисто и глаза невинны, мельчайший камешек на берегу становится таким же непостижимым, как и величайшая звезда в небе, — потому что они оба принадлежат одной и той же тайне.
    И он ответил: «Ваша одежда скрывает много вашей красоты и все же не прячет уродства...»
   Это полуправда — что одежда была открыта некрасивыми, чтобы скрывать это. Вы не увидите ни животных, ни птиц в одежде. Человек — единственное живое существо на планете, которое изобрело одежду. Для чего?
   Если судить поверхностно, то кажется, что она защищает от дождя, от зимы, от лета. Но все животные и деревья защищены и без одежды — человек, похоже, ошибается. Да, это правда, что сегодня она защищает вас от зимы, дождя и зноя, поскольку вы сделались слабее. Пользуясь одеждой тысячелетиями, вы лишились своей силы, которая внутренне присуща каждому ребенку от рождения.
   Но почему же человек заинтересовался этим в самом начале? Первой была причина — и библейская история указывает на определенную истину, — что когда Адам и Ева съели плоды познания и потеряли невинность, они тотчас же устыдились своей наготы. Человек старался прикрыть свою наготу, и некрасивые люди больше озабочены одеждой. Более красивому человеку не хочется прятать свою красоту под одеждой.