После вечерней молитвы Йоася подошла к сестре Модесте и, жалобно всхлипнув, поцеловала ей руку.
   – Я уже назначила себе искупление.
   – А ты? – обратилась монахиня к Сабине.
   – Я еще нет, но думаю о нем.
   – Помните. Меня вы можете обмануть, но ока божьего – никогда!
   Мы размышляли над тем, какое искупление взяли на себя обе наши "святые", когда в прачечную влетела разгневанная Зоська.
   – Вот свинья! – заорала она еще с порога. – Представьте себе, Сабина попросилась у сестры Алоизы натирать полы! Это – ее искупление! Ну, и сестра Алоиза приняла ее. А теперь Сабина обжирается хлебом, потому что в детском садике еще со вчерашнего дня оставалось много кусков.
   – А Йоаська?
   – Эта совсем с ума сошла. Заперлась в хлеве и сидит там. Я стучалась, стучалась, но она даже голоса не подала. О чем она думает?
   – Лучше бы в искупление вины чулки малышкам выстирала. Целый тюк их лежит уже неделю, – вздохнула какая-то из девушек.
   Йоася появилась за столом во время ужина. Она сидела, неестественно выпрямившись, двигалась неловко, словно какой-то физический недостаток ограничивал свободу ее движений. И вообще это была уже не та Йоася – от веселости, резвости в ней и следа не осталось. На ее побледневшем лице теперь всегда было написано кислое выражение, а под опущенными глазами красовались огромные синяки. Пушистые некогда косы она связала в один пучок, который как-то странно торчал у нее сзади, оттопырив даже платье. Проходя по коридору, она не подпрыгивала, как раньше, на одной ноге, а плелась медленно, важно. И эту теперешнюю Йоасю мы ненавидели всем сердцем. Йоаська это чувствовала и со слезами на глазах обещала нам исправиться. Но стоило только показаться поблизости сестре Модесте, которая спрашивала ее вкрадчивым голосом: "Ты не забыла, Йоася, прочитать свою часть четок?" – как Йоася тут же превращалась в богобоязненную послушницу.
   Через несколько дней после того, как Сабина подралась с Йоаськой, меня разбудил среди ночи громкий плач. Я села на койке и осмотрелась. Матушка-настоятельница и сестра Модеста, обе со свечами в руках, стояли, склонившись над койкой Сташки. Я выскочила из-под одеяла, одолеваемая любопытством посмотреть, что там происходит. В этот момент сестра Модеста дала звонкий тумак малышке, ударив ее по голому заду, торчащему из-под одеяла. Получившая тумак громко вскрикнула и, протирая глаза, села на койке. Это была Людка. Перепуганная Сташка спряталась за ее спину. Я сразу же поняла, в чем дело: это сестра Модеста захватила на месте преступления обеих малышек; они, Сташка и Людка, спали вместе, на одной койке, что в нашем приюте было строго-настрого запрещено и считалось самым тягчайшим аморальным поступком.
   Тем временем Людка, усевшись на койке, крутила во все стороны головой, удивленно тараща глаза то на одно, то на другое суровое монашеское лицо. Все девушки проснулись и с нетерпением ожидали, что же будет дальше.
   Людка, так неожиданно и жестоко пробужденная от сна, не чувствуя за собою никакого преступления, решила, что просто подошло время вставать. Поэтому она набожно сложила руки и дребезжащим голосом начала молитву:
   – Ангел господен…
   Я взглянула на девушек. Все они сидели неподвижно и недоуменно смотрели то на монахинь, то на малышек – Людку и Сташку.
   Дребезжащий голосок продолжал с усилием:
   – …возвещал деве Марии…
   – Хватит!
   Сестра Модеста стянула ее с койки. Людка стояла теперь на полу и, перенося взгляд с настоятельницы на воспитательницу, мужественно сдерживала плач, подступавший у нее к горлу, и тянула слова молитвы:
   – …Се, раба господня…
   Сестра Модеста и матушка-настоятельница неподвижно застыли по обе стороны от койки, на которой, свернувшись, словно котенок, клубочком лежала Сташка и испуганно блуждала взглядом по их зловещим фигурам.
   – …да будет мне по слову твоему… – всхлипывала Людка, которая выглядела сейчас совсем маленькой и беззащитной рядом с неподвижными, черными и широкими фигурами монахинь.
   Мне показалось даже, что обе они почему-то стали выше ростом, лица их заострились, а свечи, которые они держали в руках, были тоже больше и длиннее, чем обычно.
   Зловещую тишину спальни прервал вдруг чей-то необычно грубый голос:
   – Пусть матушка не разрешает ее бить!
   Сабина! Это сказала Сабина! Напряжение в зале было так велико, что даже дух захватывало. А Сабина повторила охрипшим голосом, заикаясь на каждом слове:
   – Пусть матушка не разрешает сестре Модесте бить малышей.
   Матушка шевельнулась. Опустив голову, она с минуту постояла в молчании, словно глубоко задумавшись, а потом выдавила из себя:
   – Да.
   Она отошла от койки и, шелестя рясой и ни на кого не глядя, вышла из спальни. Мы проводили ее ненавидящими взглядами. "Да". Что же это соломоново "да" могло означать по существу дела?…
   Когда мы обернулись, то сестра Модеста с длинным, тонким хлыстом в руке направлялась уже в сторону Людки.
   Мы сидели, как окаменевшие, не в состоянии выдавить из себя ни звука. А наша опекунша на цыпочках подбиралась сзади к Людке, которая, накрыв голову одеялом и сжимая ее обеими руками, душераздирающе рыдала.
   – Людка, убегай! – гаркнула Сабина. – Сестра хочет бить тебя!
   Просвистевший над Людкиной спиной хлыст угодил в край одеяла, а Людка стремительно бросилась под койку.
   И вдруг все словно с ума сошли. Дружным хором девчонки начали со своих мест руководить движениями Людки, которая в темноте блуждала под койками:
   – Людка, осторожнее! Не туда! Назад! Назад! Теперь прямо! Дальше, дальше!
   Людка на четвереньках металась под койками взад и вперед через всю спальню. Сестра Модеста, отшвырнув в сторону хлыст, притащила из своей кельи зонтик с изогнутой ручкой, которым она, словно крючком, пыталась зацепить Людку, как зацепляют кота или клубок ниток, закатившийся под кровать. Перегнувшись почти пополам, запыхавшись, она пихала зонтик под каждую койку, носилась в проходах между койками, стараясь во что бы то ни стало поймать сбежавшую.
   И тогда-то Сабина свершила поступок, который стер с нее пятно комизма, увековечил ее имя в истории приюта и окружил его венком славы.
   Услышав крик Людки, возвещавший о том, что ручка зонтика наконец-таки зацепила ее, Сабина, совершенно разъяренная, бросилась к той койке, схватила с нее матрас, приподняла его и со всей силой обрушила на голову сестры Модесты.
   В тишине, которая моментально воцарилась в спальне, слышно было только шелестение осыпающейся соломы. Монахиня исчезла под лопнувшим матрасом.
   Сабина коротко, победоносно вскрикнула и в еще большем возбуждении набросила на шевелящуюся копну соломы одеяло, за которым последовали подушка и две доски от койки. Ее азарт передался и нам. Все мы словно ошалели. С криком мы швыряли Сабине всё, что только попадало под руку: одеяла, матрасы, доски, мешки… Кто-то погасил свет. И вот темноту, несмотря на писк, шум, истерический смех, вопли, прорезал захлебывающийся голос, в котором звучали животный страх и бешенство:
   – Спасите! На помощь!..
   В дверях спальни с фонарем в руке появилась матушка. За ее спиной виднелись перепуганные лица хоровых сестер…
   Боже мой, а что было потом!
   О тайны темных коридоров и монастырских залов! Сколько же вас там, холодных, гулких, беспощадных, жестоких, отвратительных!
   В одном ночном белье, босые, с поднятыми вверх руками, мы стояли на коленях в холодном, промерзшем насквозь коридоре. Сестра Алоиза, прохаживаясь между рядами воспитанниц, шепотом читала молитвы и время от времени внимательно поглядывала в нашу сторону, чтобы кто-либо из нас не опустил поднятых вверх рук. Когда двум малышкам сделалось дурно, самые младшие от наказания были освобождены. А мы оставались на коленях до самого рассвета.
   Как только первые утренние лучи осветили каши желтые лица, а "Ангеле божий" закончился дружным хором кашля, сестра Алоиза, не глядя на нас, сказала пренебрежительно:
   – Сестру Модесту вы больше не увидите. Сегодня она покидает наш монастырь. Она служила вам своими незаурядными знаниями, своим умом и добротой, но вы были недостойны ее усилий. Молитесь, чтобы господь бог простил вам ваш недостойный поступок.
   Она уезжала! А значит, несмотря ни на что, победа – за нами!
   Сладость этой победы, позорное бегство сестры Модесты, поспешно оставляющей приют, сгладили нам тяжесть дней, в течение которых мы были обречены на искупление своей вины и на покаяние.
   Отъезд сестры Модесты вдохнул в нас уверенность в своих силах. Однако эта уверенность значительно уменьшилась, когда мы узнали, что нашей новой воспитательницей будет назначена сестра Алоиза. Зато мы горячо радовались, видя, как изменилась в поведении и отношениях к окружающим Сабина.
   Да, Сабина, которая с того момента, как швырнула матрас в голову монахини, жила всё время в каком-то возбуждении, окруженная уважением старших девушек и любовью малышек, начала играть значительную роль в жизни нашего приюта. Она перестала общаться со святым Антонием, и он уже больше не грезился ей по ночам, зато у нее широко раскрылись глаза на бедствия наших самых младших девчушек. Через некоторое время стало совершенно очевидно, что она заняла в их сердцах то место, которое раньше занимала Рузя. И именно Сабина потребовала выяснить причину, почему Людка, нарушая запрет, провела ночь в койке Сташки. Мы вызвали Людку в прачечную, где и учинили ей тщательный допрос.
   Она вошла в прачечную, тихо всхлипывая и кусая кончик своего передника. Гелька, я и Сабина, сидя рядом на скамейке, молча глядели на перепуганную малышку. А потом Сабина с материнской строгостью сказала:
   – Перестань реветь, опусти передник и отвечай нам честно. Зачем ты забралась в койку к Сташке?
   Только при одном напоминании о той злополучной ночи у Людки снова потекли из глаз обильные слезы.
   – Ну так что же?
   – А я боялась…
   – Чего?
   – Спать рядом с Йоасей.
   Койка Йоаси стояла рядом с Людкиной.
   – Ты одурела, что ли?
   – Не одурела. Только она ночью… хрустит.
   – Что ты болтаешь?
   – Я же говорю: хрустит. Вот я и боюсь.
   – Чем же она хрустит? Зубами? Костями?
   – Не знаю.
   Мы отправили Людку за дверь, а сами постановили лично проверить это дело.
   В ту же ночь мы тихонько подошли к Йоаськиной койке и склонились над ней, прислушиваясь. Йоася лежала, разметав руки, беспокойно и неравномерно дыша. Время от времени она тихонько стонала.
   – И вовсе не хрустит, – разочарованно сказала Сабина и собралась уже уходить.
   Но Гелька в это время отогнула край одеяла и чиркнула спичкой. Йоаська лежала скорчившись, а из-под рубашки, как змея, у нее торчал конец плетеного соломенного жгута. Гелька схватила его и слегка потянула на себя. Захрустела солома, Йоася беспокойно шевельнулась и застонала. Ее живот и бедра были обернуты в несколько слоев плетеными соломенными жгутами.
   Мы быстро юркнули в свои койки.
   – Знаете что? – тихо спросила Сабина. – Она сплела этот жгут в хлеве. Когда так долго там сидела, помните?
   – С ума сошла, – вздохнула Гелька. – Не иначе, как с ума сошла. Вериги[131] она себе выдумала, что ли?
   – Давайте спать. Посмотрим, что будет дальше, – заключила я дискуссию.
   А Йоася всё больше и больше уверялась в своем "божественном призвании", таская на себе соломенные вериги. Вместе с хоровыми сестрами она ходила на вечерни к отцам-иезуитам, сматывала крученые нитки в клубки, выполняла всевозможные личные просьбы – штопала монахиням головные уборы, вязала им ночные тапочки. Взамен она была освобождена от обязанности производить уборку, чистить картофель, мыть посуду, носить помои свиньям, очищать хлев от навоза. С настойчивостью и упорством, достойными святой, она делала всё, чтобы занять в сердце нашей новой воспитательницы то же место, какое она занимала у сестры Модесты. И ей это, несомненно, удалось.
   Сестра Алоиза страдала сахарной болезнью. Вынужденная придерживаться строжайшей диеты, она глубоко ненавидела всех, у кого были хороший аппетит и здоровый желудок. Наш никогда не утоляемый, никогда не прекращающийся голод возбуждал в ней озлобление, презрение и ужас.
   Когда голодные малышки устроили однажды после обеда рев и со всех концов столовой раздавались просьбы:
   – Дайте нам добавку! Почему так мало супа? Дайте добавку! – пухлая сестра Алоиза сказала нравоучительным тоном (который, кстати, она очень любила):
   – Обед – средство для восполнения наших сил. Но не лакомство.
   Затем, для подтверждения мудрости этой истины, ока обратилась к мнению Йоаси:
   – Скажи, Йоася, неужели и ты голодна?
   И Йоася, краснея под нашими взглядами, торопливо пояснила:
   – Да нет, почему же! Супа было даже слишком много! Впрочем, я-то уже и во время завтрака была сыта…
   Сестра Алоиза – тактичная и хорошо воспитанная, никогда не терявшая выдержки, – сказала тихо, спокойно:
   – Итак, вы видите, мои дорогие, что обед был достаточно сытный. В чем же дело?
   Йоася так же, как некогда Целина, начала отказываться от своей порции супа, а иногда – и от всего обеда. Этим она уж целиком и бесповоротно расположила к себе сестру Алоизу. Теперь ни одна из нас не могла и заикнуться о том, что голодной выходит из-за стола, потому что наша воспитательница, покачивая укоризненно головой, говорила в таких случаях:
   – и что за поразительное пристрастие у вас к миске? Берите пример с Йоаси. Она вон отказалась от второго блюда.
   Мы обнаружили, что Йоаську подкармливает на кухне сестра Романа. Напичканная остатками блинчиков, помидорового супа, ленивыми пирогами или солянкой, она, конечно, легко могла пренебречь нашим жиденьким борщом и картофельными лепешками.
   Во главе заговора, который должен был сокрушить Йоаську, встала Гелька. С того времени повелось у нас так: как только Йоася украдкой направлялась к дверям кухни, на ее пути неизменно вырастала Гелька. Звонкая пощечина возвращала Йоаську с грешной дороги на путь истинный. Кроме того, вслед убегающей преступнице летели грозные предостережения:
   – Смотри, как бы мы не сделали с тобой то же, что с Целиной!
   Потеряв доступ к кастрюлям сестры Романы, Йоася начала переживать нечеловеческие муки во время наших совместных завтраков, обедов и ужинов. Голодная, как волк, она садилась за стол и жадными глазами следила за дежурной, разносящей пищу. Однако едва она получала свою порцию, как Гелька ловко убирала у нее еду из-под самого носа и спокойно говорила:
   – Ты уже сыта с завтрака.
   А когда Йоася пыталась доказать свое право на обладание миской, Гелька обращалась к сестре Алоизе:
   – Проше сестру, разве Йоася уже не соблюдает пост?
   И в ответ на вопросительный взгляд воспитательницы Йоася низко опускала голову, не смея что-либо возражать. То же самое происходило и во время ужина. Но тогда Гелька великодушно позволяла Йоаське съесть свою порцию. А если Йоася осмеливалась тихонько попросить долить ей кофе, Гелька громко выкрикивала:
   – Проше сестру Алоизу, что случилось с Йоасей? Бросается на еду, словно она целую неделю ничего не ела!
   Она доводила Йоаську до того, что та буквально теряла голову, как только подходил час завтрака или обеда. Протягивая руку к своей кружке, Йоаська умоляюще смотрела на Гельку, но та была неумолима и тотчас же отставляла кружку в сторону. При этом она в веселым смехом обращалась к монахине:
   – Сестра Алоиза, Йоася уже не хочет больше поститься…
   – Да нет же, я хочу, – плаксиво, с натугой выдавливала из себя Йоаська.
   – Ну, тогда отдавай свой хлеб, – и Гелька забирала у нее хлеб, отдавая его кому-либо из малышек.
   Прошла неделя. Йоася осунулась и похудела. Однако это вызвало новый прилив заботы со стороны хоровых сестер. Гелька, подсмотрев, как сестра Романа дает Йоаське печеное яблоко, пришла в ярость:
   – Видите?! Я тружусь, тружусь над воспитанием ее характера, а потом такая идиотка портит всё дело одним злосчастным яблоком!
   – Ты трудишься над воспитанием характера Йоаси? – искренне удивились мы.
   – Разумеется. Я знаю, как надо воспитывать девушек. Наши сестрички хотят непременно помрачить ей мозги, но мы еще посмотрим, кто из нас умнее. У меня есть уже одна идея!
   Гелька реализовала свою идею в ближайшее же воскресенье.
   После богослужения в часовне матушка-настоятельница, как обычно, направилась в кухню, чтобы там отдаться со всей страстью приготовлению угощения для ксендза. Как раз в тот момент, когда матушка укладывала на тарелке тоненькие ломтики сыра, в дверях появилась запыхавшаяся Гелька.
   – Проше матушку, у Зоськи припадок эпилепсии, и она умирает…
   Накануне вечером между Зоськой и Гелькой произошел такой разговор:
   – У тебя, Зоська, наверно никогда уже не будет больше припадков, а?
   – Почему?!. – возмутилась Зоська, тайно уверенная в том, что эпилепсия, поскольку она редко встречается, придает людям особое обаяние и красоту.
   – Почему? Да потому, что, чем человек глупее, тем реже подвергается припадкам. Держу пари на три завтрака, что в течение года у тебя не будет ни одного припадка.
   – На три завтрака?!
   – На три!
   У Зоськи захватило дух. Со злостью глядя на наши веселые лица, она выдавила из себя:
   – Ну, я принимаю пари.
   – Отлично! – И Гелька добавила как бы невзначай: – А если у тебя произойдет припадок, допустим, в воскресенье утром, то… выиграешь еще и мой обед.
   …и вот теперь, приподняв руками подол своей рясы, матушка-настоятельница мчалась вверх по лестнице, в спальню, где извивалась в страшных конвульсиях Зоська.
   Этим воспользовалась Гелька. Она затащила на кухню Йоаську и оставила ее там одну.
   – Посиди здесь и присмотри за угощением для ксендза. Матушка так велела! – крикнула Гелька, захлопывая за собою дверь.
   И кто бы остался равнодушным к блюду, на котором расставлены самые всевозможные кушанья, приготовленные руками набожной монахини для ксендза?! Разве можно быть равнодушным к булочкам с маком и орехами, к лоснящимся жиром желтым и белым кусочкам сыра, к меду, колбасе и бисквитам, к домашнему творогу и сметане, к вареньям, излучающим такие неземные ароматы, словно птицы принесли их в своих клювах прямо из райского сада?!.
   Когда матушка появилась в дверях кухни, Йоася, склонившись над опустевшим блюдом, грызла румяный крендель…
   Боже, боже! Судный день! Ксендз, ничего не знавший о кухонном пекле, ходил взад и вперед по прачечной, очень удивленный, что ему до сих пор не подано угощения. А тем временем матушка, напрягая все свои душевные силы и всю изобретательность ума, рассылала воспитанниц во все стороны: одну – в колбасную, другую – в кондитерскую, третью – в булочную. Запыхавшаяся сестра Романа носилась из кухни в кладовую, из подвала в ледник, из трапезной на склад. Все хоровые сестры были охвачены необычайным возбуждением.
   Благодаря быстрым и решительным действиям через полчаса угощение было приготовлено заново, и блюдо, уставленное всевозможными яствами, на руках монахини торжественно поплыло в прачечную, к сразу повеселевшему ксендзу.
   А Йоася?
   Бедная Йоася!..
   Потрясенные, стояли мы возле дверей швейной мастерской и прислушивались к воплям, доносившимся из-за них. После каждого удара ремня, со свистом рассекавшего воздух, Гелька вздрагивала. Она то бледнела, то краснела и, сжимая кулаки, заглядывала в замочную скважину, чтобы рассмотреть, что делается в мастерской.
   – Господи Иисусе! Как она кричит!.. Раны божий… Давайте взломаем двери… Матерь божия, я не вынесу больше! Эта ведьма убьет ее!..
   Вопли Йоаси и свист ремня становились всё громче. Мы начали барабанить кулаками в двери. Наконец они распахнулись. Матушка молча, со склоненной головой прошла мимо нас. В швейной мастерской, вытянувшись пластом на скамейке, рыдала и вздрагивала всем телом Йоася. Мы хотели подбежать к ней, но Гелька, вытирая слезы, заслонила нам дорогу.
   – Не нужно. Оставим ее сейчас в покое. Оставим.
   И мы оставили…
   С того дня Йоася стала снова совершенно нормальной девочкой. За презрение и сухость, с которой относились теперь к ней хоровые сестры, Гелька вознаградила ее своей дружеской заботой и опекой. И Йоася, которая быстро переходила от одной привязанности к другой, платила ей безграничной, доходящей до исступления привязанностью и любовью.
   – Здорово ты всё это придумала! – призналась я Гельке, когда мы вместе с нею гладили простыни.
   – А что ты думаешь? Что, я всегда буду только этакой монастырской замарашкой? Подожди, дай мне только вырваться отсюда!.. Сразу же стану воспитательницей девушек…
   С радостью и надеждой взглянула я в окно, где была видна монастырская ограда, отделявшая нас от настоящей жизни настоящих людей.
***
   Зима!
   Когда мы проходили по улицам города, то казалось, что в городе собрались только очень здоровые, счастливые и жизнерадостные люди.
   Сироты, продрогшие, в шапках, напоминающих своими фасонами ночные горшки, в серых плащах, болтающихся до самых пят, в подаренных сердобольными людьми ботиках и калошах, набитых для тепла газетами, отворачивали глаза от мчащихся на санях и лыжах счастливцев…
   – С завтрашнего дня в костелах будет идти служба в честь пресвятой девы Марии – на всё время рождественского поста. Эта служба называется у нас "роратами", – сообщила нам матушка-настоятельница. – Сегодня сестра Алоиза напомнит тем, кто забыл, молитвы, которые положено читать с первого воскресенья поста и до двадцать третьего декабря включительно. Каждую среду, пятницу и субботу во время богослужения будет произноситься соответствующая проповедь. На "рораты" вы будете ходить в костел отцов-иезуитов. Приготовьтесь к этому с любовью в сердцах ваших, а завтра встаньте пораньше, чтобы с соответствующим к богу почтением приступить к богослужению.
   – Как это пораньше? – с беспокойством спросила я у Гельки, идя по лестнице в спальню. – Ведь и так мы встаем почти что в пять часов?
   – Ну так радуйся тому, что до сего времени ты могла выспаться… И всегда-то вот ты вылезаешь с такими глупыми вопросами, что уши вянут…
   Гелька была явно не в духе, и мне не удалось узнать от нее ничего толкового.
   Когда я вошла в спальню, то сразу же обратила внимание на то, что все девушки готовятся ко сну с какой-то особенной поспешностью. Многие из них ложились на койки, не снимая ни платьев, ни чулок.
   – Почему вы так делаете? – спросила я с недоумением.
   В ответ меня послали ко всем чертям. Девчата были раздражены и жужжали, как осы. Покаяния и смирения, которых требовала от нас матушка-настоятельница, что-то не было видно.
   Едва я приложила голову к подушке, как меня уже разбудили. Я уселась на своей койке, полная неодолимого желания спать, спать, спать. В спальне нашей было темно, за окном тоже висела черная ночь. Кто-то потряс колокольчиком, раздался чей-то громкий голос. Вокруг меня в полной темноте шныряли воспитанницы, слышны были покашливания, скрип коек, вся спальня наполнялась обычным, изо дня в день повторяемым движением.
   "Не зажигают света…" – подумала я, вновь закрывая глаза.
   – Подниматься, девчата, подниматься, – резанул мой слух чей-то раздраженный голос, вырвавшийся из темноты. – Быстрее застилайте койки! Уже четвертый час. Пока встаете, все чтоб пели "Rorate coeli desuper".[132]
   Из дрожащих гортаней начали вылетать вялые, неуверенные звуки. Как только они затихали, замирая, в темноте раздавался звон колокольчика.
   – Громче! Не слышу, чтобы Йоаська и Геля пели "Утреннюет бо дух мой…"
   – "…ко храму святому твоему", – бормотали с усилием девчата.
   Озябшими руками укладывали мы свои соломенные подушки, выравнивали одеяла, ощупывали пол, отыскивая упавшую на него одежду. Сидя на своей койке и не размыкая век, расчесывала я волосы.
   "Хоть бы только этот отвратительный колокольчик перестал звонить!"
   В этот момент, словно струя ледяной воды, обрушился на меня голос сестры Алоизы:
   – Не слышу, чтобы Наталья, Сабина и Зоська пели. Наталья и Сабина, прошу петь вторую строфу…
   "Боже милостивый, ведь у меня нет сил петь…" – подумала я и, услышав шаги приближающейся ко мне монахини, проглотила слезы и поспешно вставила в недружный хор свой охрипший голос.
   – А теперь – в умывальню! – дирижировал в темноте неумолимый голос. – Прошу не прекращать пения.
   Сгрудившаяся в вонючем коридорчике сонная толпа воспитанниц вытягивала пальцы под струйки льющейся из крана воды, чтобы промыть опухшие от недосыпания глаза. Ревнительницы гигиены мочили в воде кусок тряпки и, несколько раз дыхнув на него, прикладывали этот холодный компресс к лицу.
   – Прежде чем выстроиться парами, каждая из вас должна исполнить свою обязанность, – и с этими словами сестра Алоиза, позванивая дьявольским колокольчиком, покинула спальню.
   Мы принялись за выполнение обязанностей.
   В коридоре и сенях стены покрылись инеем. Вдоль досок тянулись белые нити снега, заполнившего щели. Холодная вода, которой мыли мы полы, тут же замерзала, покрывая доски тонюсеньким слоем льда.