Систем безопасности, полностью предохраняющих от шпионажа и терроризма, ни в природе, ни в обществе не существует. Горы не раскрытых шпионски дел и террактов растут из месяца в месяц во многих странах. Всегда находились и находятся в возрастающем числе люди, которые берутся за кажущийся невыполнимым подряд, даже если успех представляется ничтожным и провал обернется высшей мерой или, хуже того, пожизненной отсидкой. Эти личности нарабатывают выдающееся профессиональное мастерство, невероятную интуицию и осторожность, граничащую со способностью становится невидимками. При этом они по сути своей - антиподы бюрократии, которой вменено в обязанность с ними бороться. Может быть, именно поэтому эти люди оказываются столь везучими в самом прямом смысле этого противоречивого слова?
   Шпион, если берется за работу по найму, определенно знает, что он сможет сделать её. И таких профи намного больше, чем готовы признать правительства, политики, главы корпораций и общественное мнение.
   Редкого сорта люди, какими являются разведчики-нелегалы, вне сомнения, заслуживают рассказов, хотя бы в завуалированной форме. Не в той, конечно, в которой пишутся произведения, коррумпирующие "кровью и спермой" читателя, жаждущего шоковых сплетен. Однако, слишком мало таких, которые хорошо владеют пером, как говорится, "были там". Да и правда, которую они знают, принадлежит не им. И поэтому правда о шпионах для большинства - это правда некомпетентных. Такая же она и для подавляющего числа разделенных переборками секретности служащих спецконтор, начальство которых, перефразируя Наполеона, считало и будет всегда считать, хотя бы из бюджетных соображений, что только "большие батальоны всегда правы".
   Таким образом, даже частичной исторической правды никогда и никому, включая охранные службы, не узнать об интеллектуальной и оперативной элите, недоверчивой и скрытной, из мира реального шпионажа. Отшелушить лишнее, проникнуть под их "нательную кольчужку" фирмы Дюпон марки "Второй шанс" практически невозможно. Они - образчики сбалансированности между действием и психологией. Даже на допросах они будут только дурить, потому что их секреты, во-первых, не их секреты, а во-вторых, последняя ставка в игре, где на кон поставлены их свобода и жизнь.
   Итак, допросы, если уж до них дошло...
   Подозреваемые в шпионаже или в какой-то степени замешанные в такого рода делах делятся в ходе следствия на две категории. Первая - желающие сообщить нечто известное им и вторая - вообще не намеренные разговаривать. При этом в первой категории оказывается много таких, кто рассказывает, что называется, всю мелочевку подряд и не соразмерно с ценностью того, что им действительно известно. Такая болтливость раздражает горше упертого молчания и степень показушного "сотрудничества" с дознавателем в этом случае, если не нулевая, то определенно с отрицательным знаком.
   Обычные люди представляют себе допрос в виде стереотипа из кино или телепередач. Некий тип, напоминающий трамвайного хама, псевдоинтеллигентного обличья в рубашке с закатанными рукавами и съехавшим вниз узлом галстука, с пистолетом в кобуре на "растяжках" то шепотом, то с криками сыплет вопросы на бедолагу, ослепленного лампочкой в сотню ватт...
   Реальность прозаичнее.
   В спецконторах серьезные и обстоятельные допросы проводятся в официальные рабочие часы. Дознаватели, как правило, корректны и одеты ординарно. Боба де-Шпигонович, например, допрашивали в Гонконге в бытность этого города британской территорией с 9.30 утра до 5.00 вечера с перерывом на обед и последующий чай.
   На Алексеевских информационных курсах уволенный из ЦРУ юрист Питер Солски, читавший предмет "Этика общественной безопасности", считал крутую конфронтацию с допрашиваемым вообще контпродуктивной. "Форсированные дознания" с помощью подкупа, шантажа, угроз физического и психического воздействия, введения в гипнотическое состояние, "игл", наркотиков, ультразвука, пыток и тому подобного Солски приравнивал к белому флагу над столом бездарного или ленивого следователя.
   Но почему же некоторые дают адекватные показания на допросах?
   Попав в захват, профессиональный шпион на первых порах сталкивается отнюдь не с необходимостью выдерживать словесные дуэли. Высококлассный охотник, заманивший его в ловушку, с первой же встречи попытается, прежде всего, добиться над ним своего личного превосходства. И, каким бы невероятным подобное ни показалось, добиваться его опытные дознаватели начинают с признания априори, как и положено, невиновности нелегала. Дознаватель стремиться быть и не добрым, и не злым. В человеческом плане он никакой. Он просто принимается прокачивать клиента от истоков, с того момента, когда тот ещё не стал шпионом...
   Подобный формальный подход исключает игру в простое интеллектуальное или физическое превосходство. Дознаватель добивается иного превосходства духовного, волевого, основанного на процессуально-юридическом равнодушии к личности шпиона. Это превосходство человека, копающегося в деле исключительно ради объективного и исчерпывающего анализа материалов "pro" и "contra" относительно нелегала. Оно - самое опасное для попавшегося шпиона.
   К счастью, дознаватели, не опускающиеся до личных игр с подследственными, редкость. Но встречаются. В этом случае нелегал, которому и ничтожная часть истины во вред, противопоставляет добросовестности контрразведчика свою стойкость и интеллект изворачивающегося преступника.
   - Силу внутренней сопротивляемости и ум тертого нелегала, - говорил Солски, - людоед дознаватель не сожрет. Это не печенка, вырезанная из нутра захваченного врага, в которую можно впиться зубами. И поэтому, сколько бы контрразведка не попирала ваше достоинство, если ваш дух не дрогнет и ум не подведет, то и тело останется неприкасаемым, как свинина для иудея или мусульманина...
   Смачные и сомнительной образности выражения Петра Петровича Сальского, тем не менее, не очень-то вдохновляли слушателей. Было совершенно ясно, что сопротивление, к которому он призывал, подстать разве что Гераклу.
   Как свидетельствует опыт, дознаватель при наличии у него достаточного времени неизбежно нащупывает слабое место в легенде, то самое, где он и почувствует начало лжи в показаниях. И в течение нескольких часов, а если потребуется, и дней, протащит арестованного через всю его жизнь. Пробелы или неточности будут проверяться и перепроверяться множество раз. В результате - дальнейшие неточности, которые тоже подвергнуться проверке и перепроверке. И так до тех пор, пока тайная жизнь человека не обозначиться хотя бы пунктирно.
   Процессуальной порядочности и дотошности дознавателя можно противопоставить только одно - доведенное до совершенства искусство перевоплощения. И здесь многое, конечно, зависит от того, насколько разборчив слушатель или зритель.
   Автору известен человек, назовем его условно Владас, который, выставляясь скрупулезно честным, настолько вжился в образ на допросах в одной из столиц бывших закавказских республик бывшего СССР, что следователь поверил в его "правду". Так искренне была сыграна "внутренняя боль", с которой эта правда "вырывалась из души" невезучего прибалта, запутавшегося в жизни, конечно же, по вине подставивших его негодяев... Негодяи к тому же, как выяснилось на допросах, неплохо платили Владасу. Спровоцированный этим сообщением дознаватель добивался выхода на тайник с деньгами.
   Размягчающую обстановку на допросе, таким образом, в состоянии создать и сам подследственный, если он успел "расколоть" характер дознавателя, вычленить в нем главное. Скажем, как Владас, склонность следователя к алчности.
   В один из дней, на который, как утверждал Владас, пришлась годовщина его свадьбы, следователь, выведенный из себя этим сообщением, заявил, что вынужден прибегнуть "к крайним мерам", поскольку разговора по существу не получается. Владас простодушно потребовал "ордер на избиение". Следователь вытащил из стола резиновую дубинку и дал подопечному разглядеть на ней инвентаризационный номер, свидетельствующий о её принадлежности к официальному реквизиту. После этого с пленника спустили штаны и уложили на живот. Дознаватель с перерывами наносил по десять ударов. После каждой серии врач осматривал ягодицы Владаса, а затем давал сигнал продолжать порку. Когда бедолага потерял сознание, врач заявил: "Теперь нужно прекратить".
   Дознаватель спрятал дубинку на место и с отвращением сказал: "Мы демократическая спецслужба, а вы принуждаете нас к этим грязным методам... И, как я теперь вижу, напрасно".
   Здесь приходиться коснуться темы, которая вызывает естественное отвращение, а именно - пыток. Игнорировать их применение значило бы закрывать глаза на факты, которые, говоря канцелярским языком, имеют место повсюду. Людей в сегодняшнем мире, как и сотни лет назад, по-прежнему пытают с целью получения от них информации.
   Пытка - это вероятность, которую шпиону по найму приходиться учитывать, даже если её применение наказывается законом в стране или внутри системы, где он будет действовать.
   Вводную беседу на эту тему Боб де-Шпиганович, читавший курс "Ломка воли противника", начал с фразы, позаимствованной у Камю: "Суждение нашего тела ничуть не менее важно, чем суждение нашего ума, а тело избегает самоуничтожения. Привычка жить складывается раньше привычки мыслить. И в том беге, что понемногу приближает нас к смерти, тело сохраняет это неотъемлемое преимущество".
   Боб широко пользовался плагиатами, не скрывая этого. По его мнению, человечество настолько шагнуло в будущее по части изобретения зверств, что новое слово в этой области раздастся - он так и говорил, "новое слово" и "раздастся", только после великого переселения в космос. Шпиганович определял пытку как "прямое или косвенное воздействие физическим или психологическим стрессом на тело или сознание человеческого существа с намерением вызвать невыносимую боль и страдания у этого существа с целью его полного подчинения".
   На людей шпионской профессии у нанимателей существует негласная анкета, в которой среди прочих пунктов есть особенный: отношение к боли. Имеется в виду той степени боль, которую испытывает уже не человек, а шестьдесят или восемьдесят килограммов его мяса под иглами, ножами и электрошоками, не он, а его глаза под тысячеваттной вспышкой или мозг под сверлящим ультразвуком. Много всякого. Когда от боли то, что предает и выдает, уже не дух, а плоть.
   - Слава тем, кто выдерживает, - говорил де-Шпиганович. - И никогда не будем осуждать сдающихся. Никто из нас ведь не был их плотью. У каждого она - своя...
   Боб наставлял искусству "форсированного дознания" и, соответственно, сопротивления ему, а, проще говоря, поведения под пытками.
   - Сверление зубов электродрелью, выкручивание половых органов, разрыв кожных покровов или сдирание всей кожи, расплющивание суставов, избиение, порка, прожигание сигаретой перепонок в носу или ушах, извращенное изнасилование ... Ах, коллеги! Какие любопытные открытия вас ждут! Трепещите? - вопрошал он, развалясь в кресле за кафедрой. И отвечал с оптимизмом: - Ерунда все это! Для начала нацедите пару, тройку раз рюмку мочи, чужой, конечно, и запейте кофе. А когда вас ткнут лицом в дерьмо, чтобы в нем и утопить, вспомните этот тренинг. И все нипочем... Хэ!
   "Порог отвращения" преодолевают почти все. "Порог болевой чувствительности" - нет.
   Желающим провести лабораторные работы по изучаемой проблеме Боб одалживал кожаные перстни, которые, после отмачивания в воде, высыхая на пальцах ног или рук, сдавливая суставы, вызывали нарастающую боль. Для подстраховки, на случай, если бы кто из "практикантов" потерял сознание, Шпиган сидел рядом с аптечкой и смотрел футбол по телевизору, пока добровольцы овладевали искусством любви к издевательствам над собственной плотью. Когда игра футболистов становилась вялой, Боб переключался на подопытных мазохистов и орал:
   - Учитесь наслаждаться! Ждите с тоской - когда же боль станет сильнее! Зовите ее! Ну же, боль, ну же, давай, выходи, кто кого... Еще двадцать минут спортивной любви к боли! Вы - великие любовники с ней! Помните: вы великие любовники боли! Удовлетворяйте ее! Любите! Отдайтесь! Насилуйте ее...
   2
   Людей, которые в состоянии оказать сопротивление точно выбранной и безжалостно примененной пытке, горстка. И среди них нет ни одного, кого можно было бы втиснуть в строй упертых героев или романтических дураков из пропагандистской литературы. В силу природных данных и затем специального тренинга эти люди могут выдержать экстремальную физическую боль в течение определенного времени прежде, чем потерять сознание. Но и для таких эффективная пытка найдется. Герой, не сломленный дыбой, немедленно ответит на все вопросы - только бы не видеть, как подвергают насилию или убивают близкого ему человека.
   У всякого есть слабости, которые пригодны для использования на допросах. Это могут быть клаустрофобия или страх перед рептилиями, гадкими насекомыми или, скажем, боязнь быть утопленным. Многие утонченные формы пыток вроде извращенного изнасилования не оставляют на теле видимых следов, но подвергшиеся издевательствам чувствуют себя до конца жизни опозоренными.
   Боб де-Шпиганович знал эти нюансы применения пыток и потому особо коснулся пределов волевой сопротивляемости им. Он предложил каждому индивидуально и заранее осмыслить обстоятельства, при которых он или она, выдержав пытки, сможет затем пережить последствия сопротивления им, а при каких будет обязан или обязана сдаться. Ни одному, в том числе и из тех, у кого порог болевой выносливости был испытан с хорошими результатами, Боб не обещал победы над мучениями. И это само по себе свидетельствовало, что он полностью, хотя и не высказываясь напрямую, признает эффективность пыток.
   Единственным безотказным методом сопротивления боли и мукам, считал де-Шпиганович, является осознанное самоубийство и, если возможно, до того, как пытки начнутся. Не стоит их терпеть, если шпион решил и имеет возможность умереть. Даже двухминутная жертвенность бессмысленна, потому что - опасна. Если пытка правильно выбрана и применена, она сработает и за две минуты - держатель запрашиваемой информации расслабится точно так же, как тает снег под солнышком.
   Основой всякой пытки с целью получения информации является страх страх боли, позора, огласки или последствий захвата. Даже при проведении дознания в "мягком" режиме субстрат страха зависает в воздухе. Очень важно для шпиона по найму уметь скрывать от контрразведчиков то, что может вызывать у него страх, чего он больше всего боится.
   И все-таки шпион, знающий себе цену, не обязан лгать до последнего дыхания. Врать следует до тех пор, пока не станет очевидным, что ложь в данном объеме и данной форме больше не приносит пользы. Тогда предлагается иная ложь, которой также положено продержаться какое-то время, а далее, по обстановке, может быть, целесообразнее окажется выдать дознавателям и частичную версию правды, чтобы прикинуть, как они оценят её с точки зрения выкупа за свободу или жизнь.
   Стиль ведения игры с дознавателями имеет большое значение. После серии встреч шпион может создать у своих властителей иллюзию, что в результате поставленного ему множества сложных вопросов он запутался и в них, и в своих воспоминаниях до такой степени, что и сам с трудом отличает теперь правду от лжи. Это, возможно, зародит у следователей мысли о том, что агент вовсе и не играет какую-то важную роль в операциях противника, что его подготовка ниже требуемой от профессионального нелегала, что он может действительно не знать всего того, о чем его спрашивают...
   По обстоятельствам и в зависимости от личностей актеров, участвующих в драме, именуемой допросами, подходящих вариантов может быть несколько. Главное: создать впечатление, что следователи поймали в ловушку, рассчитанную на слона, скажем, буйвола, что в руках у них не матерый шпион, а "человеческое существо" из плоти и крови, использованное этим шпионом и не являющееся, говоря выспренно, депозитарием сведений, которые жаждет получить контрразведка.
   Финальное звено в цепи допросов, вне зависимости от того, каким образом до него удалось добраться шпиону, потребует максимального напряжения всех оставшихся сил и прибереженных возможностей. Для нелегала этот этап бесед с дознавателями - хождение по лезвию ножа и последний тайм в игре. Наступает момент решающего выбора без права на малейшую ошибку. То, что шпион скажет или не скажет, как и каким образом скажет или не скажет, и будет решать его судьбу. Приходит момент истины: действительно ли он попался в ловушку и пропал в ней или же шансы продолжать игру остались?
   Перед решающим разговором следует попытаться найти более или менее четкие ответы на несколько вопросов. Это вполне возможно, если игру на допросах заранее повести с расчетом на сбор хотя бы "намекающей" соответствующей информации.
   Первый вопрос: насколько серьезно затеянное следователями дело, из чего оно состоит, насколько серьезны подозрения участия в нем нелегала и в каких именно эпизодах?
   Второй: переросли ли подозрения в отношении нелегала в уверенность или увяли до уровня игры с ним?
   Вне сомнения, даже упертому нелегалу в такой момент трудно оставаться спокойным, оценивать обстановку и отделять главное от мелочей объективно. Способность сделать это определяется характером личности и её профессиональной подготовкой, а также тем, насколько эта личность не позволила "износить" себя следствию.
   На заключительном этапе допросов контрразведывательные службы, основываясь на характере шпиона, относят подследственного к одному из двух классов: не вступающих в торговлю ни при каких обстоятельствах, с одной стороны, и идущих на сделку, с другой.
   Первый класс, образно говоря, почти безлюден. На такого рода типов бесполезно и опасно тратить время. Дверь перед дознавателями захлопнута и закрыта на все засовы. Вежливый стук не даст отклика. Если уж очень необходимо заполучить находящееся за ней, приходиться запоры взламывать. Выше мы уже говорили про пытки.
   Решивший торговаться за свою информацию шпион, естественно, должен назвать цену с запросом. Что запрашивается и что дают взамен зависит от того, насколько нелегал владеет рыночными навыками, от его осведомленности относительно цен на информацию, от того, насколько "сильно", как говорится, он подаст свой товар и насколько его загнали в угол, то есть в положение дельца, вынужденного совершать "горящую продажу".
   Шпион обязан ловчить. Лучший товар следует додержать, пока условия на рынке не станут выгодными. А между тем, всучивать дознавателям нечто завалящее. Чем больше высыпанного на продажу мусора, тем выше можно взобраться на гору из навороченной мелочевки перед решающей оффертой.
   Разумеется, контрразведчик никогда не будет тем, что принято называть честным купцом. Не рассчитывает и он на честность, которой полностью нелегал лишен. Однако, для шпиона, случается, возникает возможность сыграть именно на честности - не помыслов, конечно, а в проявлениях характера ведущего допрос человека. Можно довести, как говорится, его до белого каления, если удастся подметить, что контрразведчик в действительности неосознанно добивается не только сведений, но и испытывает садистское удовольствие от их выколачивания. Здесь-то и следует сыпать побольше мусора.
   Теперь самое время посмотреть на предстоящую сделку с каждой из сторон стола, за которым ведутся уже не допросы, а переговоры.
   Шпион определенно располагает тем, что хочет знать контрразведчик. Полезной информации у него всегда больше того объема, который потребуется для обмена на нечто, представляющее ценность для него самого.
   Охотник за шпионом в этом плане находится в невыгодном положении. Он не знает до конца, что именно и в каком объеме известно шпиону из того, что представляет интерес для его конторы. И в начале, и на завершающем этапе разговоров с нелегалом он отнюдь не чувствует себя вполне компетентным для обсуждения цены сделки, поскольку не знает, что же может оказаться в любой момент выброшенным на рынок.
   Однако, по существу, обе стороны одинаково танцуют в полной темноте.
   Преимуществам шпиона в затеваемой торговле контрразведчик противопоставит свой главный козырь - власть над арестованным. Если нужно, он может и "драматизировать" этот момент. То есть, предложить со своей стороны все, что угодно и с невероятным разбросом в ценах - от освобождения до последней затяжки последней в жизни сигаретой.
   Шпион, кроме того, находится в затруднительном положении из-за неведения, насколько разнузданно эта власть может быть использована против него даже после того, как он ударит со следователем по рукам. Реальной защиты от расправы у него и тогда не будет. Выжатый до суха, он станет падалью, если не в прямом, то в переносном смысле слова. Понимая это, нелегал торгуется до последнего, что называется, за каждую копейку, чтобы не растранжирить свой запас "бартера", который и обеспечит прикрытие ему и защиту тех, чья безопасность в его интересах, и после сделки. Шпион даст контрразведке вполне ясно и до конца понять, что он рассчитывает не на её "рыцарское" поведение, а на остающиеся у него гарантии для себя, да и ей, контрразведке, не следует ждать от него ничего хорошего, если она блефует. Шантаж гарантиями - непременное условие таких сделок.
   Итак, пытки и сделки - минувшее. А ликвидация?
   Всегда существует какая-то общественная польза в физическом устранении шпиона, поскольку, как полагают многие, вместе с этими личностями искореняется и шпионаж.
   Устранение, ликвидация, убийство - можно называть это как угодно совершаются, конечно, постоянно. И не обязательно после судебного разбирательства. Все зависит от времени и обстоятельств, которые диктуют правила в такого рода играх. Лозунг "Смерть шпионам!" во время Великой Отечественной войны не вызывал сомнения, хотя кампанией руководил такой монстр как Абакумов. И все же, в каком бы контексте ни велась соответствующая риторика, шпионы - не так уж дешевы, чтобы уничтожать их как тараканов.
   Выявленный шпион, тем более по найму, не может быть немедленно и полностью оценен. Невозможно сразу же после этого и выявить до конца ту часть разведывательной игры, которая на него возложена противником, да и всю эту игру полностью. Необходимы дополнительные концентрированные усилия, чтобы выжать шпиона, как гуляющего на свободе под наблюдением, так и после его захвата, до полной сухости прежде, чем в наручниках и с завязанными глазами предоставить той участи, которую он сам себе уготовил по определению. Пока остаются малейшие признаки "сока", сочащегося из шпиона, списанию он не подлежит.
   Могут возникнуть и другие соображения, когда шпион захвачен и ему приходиться спасать свою шкуру. Нелегал может согласиться работать в полную силу на тех, в чьих руках оказался. Он может и сам предложить такое по собственной инициативе. Однако наемник должен тщательно обдумать последствия предрасположенности к подобного рода шагам. Вряд ли стоит их предпринимать, если спецконтра, в руках которой он оказался, не имеет ни достаточных фондов, ни опыта, ни умения, ни навыков использования таких как он профи к собственной и его выгоде.
   Использование перевербованного шпиона намного более сложный процесс, чем сама перевербовка. Не всякая, даже достаточно серьезная служба разведки или контрразведки готова к использованию перебежчиков. Для этого она должна иметь все возможности для контроля перебежчика на любой используемой роли, в особенности, когда он будет гулять на "длинном поводке", более или менее свободно. Это всегда рискованное дело, однако, приносящее весьма и весьма ощутимые дивиденды, если ведется должным образом.
   Ясно, что перевербованный шпион уже не является трофеем, которым можно хвастаться без оглядки по крайней мере до тех пор, пока его "дело" не канет в лету, а он сам не станет частью истории шпионажа в полном смысле этого слова. И здесь выявляется некая возможность личного соглашения между шпионом и тем, в чью ловушку он угодил. Контрразведчик и нелегал договариваются, может быть, каждый с риском для самого себя, что свершившийся факт выявления и захвата останется "между ними". Шпион будет работать на контрразведчика, а контрразведчик помедлит некоторое время с докладом по начальству о своем "трофее" и получит признательность (или выговор) за свои успехи попозже.
   Не расстрелянный шпион имеет и другую полезную ценность, о которой мы уже писали. Потенциально он представляет более или менее полезную вещь для обмена. Более того, случаются обстоятельства, когда захваченный нелегал рассматривается, если так можно выразиться, в чистом виде как дар Божий. Его немедленно выставляют в качестве трофея на публичное обозрение только по одной причине - как товар, годный для бартера, и таким образом, чтобы намек был правильно понят теми, с кем намерены проворачивать обмен.
   3
   Бартер работающими по найму профессиональными шпионами, при этом не обязательно уже оказавшимися в захвате, занимает видное место на соответствующих внутренних и международных правительственных, корпоративных и частных рынках. Всякий профи имеет точно обозначенную цену, хотя её окончательное определение на момент сделки потребует тщательной экспертизы - что меняется на что и при каких обстоятельствах выставляется на бартер?
   Отношения между потенциальными партнерами такого рода обменов довольно часто ещё до этого складываются настолько плохо, что даже при остром желании затеять базар они проявляют огромную сдержанность. Этот фактор также влияет на условия сделки и установление цен.
   Предполагаемая стоимость шпиона зависит и от множества мелочей, которые могут быть не вполне ясными и понятными для договаривающихся сторон на начало предварительного зондажа.
   Шпион по найму, интуитивно уловив перспективу своей выдачи собственной конторе - в обмен ли на коллегу или ещё по какой причине - вполне понимает, что затеваемый "шаг доброй воли" грозит ему новыми проблемами. Возможно, и более сложными, чем те, с которыми он столкнулся после захвата. Он-то отлично знает, что в любых случаях, включая обмен агентами, спецконторы руководствуются соображениями гораздо более широкими, чем, скажем, ценность их работников. Шпионами обмениваются не потому, что они представляют собой какую-то пользу, позитивную или негативную. Бартер захваченными агентами изначально предпринимается исключительно ради интересов и репутации учреждений, а не ради их сотрудников, тем более наемных. Ранг шпиона или его место в иерархии тех, кому он служит, даже высокий и влиятельный, стимулом выручить его из плена ни при каких обстоятельствах не станет. Возвращение все равно поставит на карьере и репутации нелегала фатальную жирную черную метку. И тем жирнее и чернее, чем выше были его ранг и репутация.
   Из всего этого следует, что выявленный и попавшийся шпион по найму сам по себе, в своей физической ипостаси, а также как личность не считается ни трофеем, ни жертвой. Последний парад в виде прогулки, скажем, по мосту в глухомани навстречу коллеге, на которого его обменивают, устраивается отнюдь не в его честь. Истинная забота всякой спецконторы и при найме, и при обмене, и во всех иных случаях совсем не судьба агента, а право распоряжаться шпионом по своему произволу и проделывать с ним все что угодно в каждом конкретном случае.
   * * *
   Секреты имеют и прячут все правительства, корпорации, общественные объединения, политические партии и частные лица. Некоторые из этих секретов, например, технологии производства ядерного и иного оружия, в буквальном смысле бесценны, их стоимость в финансовых и экономических понятиях определению не поддается. Можно, конечно, свести эту стоимость к коммерческим расходам по найму шпионов, которые подобные секреты добывают. Однако, такой узкий подход Йозеф Глава, читавший на Алексеевских информационных курсах имени проф. А. В Карташова лекции по теме "Разведки и контрразведки как факторы национального подсознательного", называл проявлением профессионального кретинизма.
   Конечно, смотреть на мир через затемненные шпионские очки извращение, душевный недуг, который называют паранойей. Но, как говорил Блез Паскаль, лучше знать кое-что обо всем, чем все только об одной вещи. Обладающий сведениями, пусть и не исчерпывающими, но обо всем, всегда лидер. И хорошо подготовленный шпион может либо упрочить положение лидера, либо, что называется, незаметно толкнув под локоть, убрать его с пьедестала...
   Всякая лавка - правительственная, корпоративная или частная, как бы ни охранялась и на какие бы замки ни запиралась, для профи открыта настежь в прямом смысле этого слова. Мир убаюкан ложным чувством безопасности. И пока существуют пропагандисты, усыпляющие общество мифами о всезнайстве и всемогуществе охранных структур, люди второй древней профессии на хлеб себе заработают. Кто это сказал: некоторые начинают слышать только после того, как им отрезали уши?
   ПОСЛЕСЛОВИЕ от ПРОФИ
   "Во время войны в Персидском заливе были сосредоточены все достижения западной науки и техники. Их считали - отчасти благодаря впечатляющей стоимости - непогрешимыми... К концу войны стало ясно, что для решения некоторых задач в определенных регионах пока не существует равноценной замены самому древнему средству сбора информации - человеческому глазу и человеческому разуму".
   Фредерик Форсайт
   "Я летел домой из Токио; полет, казалось, длится целую вечность. Перечитав все, что было в самолете по-английски, я от нечего делать стал перелистывать проспекты "Асахи" и "Мицубиси", пытаясь разгадать японские иероглифы; потом мне пришло в голову сравнить шотландское виски с японским - поначалу шотландское показалось значительно лучшим, но после ещё нескольких рюмок эта уверенность исчезла. Я сидел и смотрел на голубую дымку Тихого океана, и тут в моем мозгу возник вопрос, который я раньше никогда себе не задавал. Насколько нравится мне моя работа? Насколько мне нравится та жизнь, которой я живу? Насколько ею вообще стоит жить?"
   Дик Портер
   Примечания:
   * Вильгельм Франц Канарис, адмирал, шеф германской военной разведки. Казнен 5 апреля 1945 года по приказу Гитлера.
   ** Анна де-Максимович, член антифашистской разведывательной организации "Красная капелла", казнена в 1943 году.