– Ангел, мне нравится твой способ ненавидеть.
 
   Ройс проснулась от горячих солнечных лучей. Она с трудом продрала глаза. Будильник показывал без нескольких минут полдень. Она села, вспомнив, что находится в кровати Митча. Случившееся этой ночью не было непристойным сном: все произошло наяву. Они с Митчем занимались любовью. Казалось, этому не будет конца.
   Откуда в ней такая безудержность? Она упала на подушки, испытывая благодарность к Митчу за то, что он уехал несколько часов назад, чтобы проводить Джейсона в лагерь. Сейчас у нее по крайней мере не было необходимости смотреть ему в глаза.
   Что он должен был о ней подумать? Неужели она позволила себе все эти ночные безумства? Брось, Ройс, тебе все это безумно понравилось! Как ни предостерегал ее инстинкт, Митч удовлетворил все ее фантазии, в том числе те, о которых она не подозревала.
   Она зарылась лицом в подушку. Глубоко дыша, чтобы насладиться его запахом, она осваивалась с действительностью, которая заключалась в том, что она спала с Митчем потому, что хотела этого не один год. Ей было неприятно сознаваться в собственной слабости, но от правды было некуда деться. Она изменила себе и теперь не могла без стыда вспомнить об отце. Однако все ее угрызения совести ничего не могли исправить.
   Она стиснула подушку. Ей очень хотелось, чтобы это был Митч. Как повлияла эта ночь на него? Изгнал ли он ее из головы? Нахал, он посмел над ней издеваться: «Мне нравится твой способ ненавидеть…»
   При желании он мог быть отъявленным мерзавцем, хотя она была склонна усматривать в этом простое желание ее подразнить. Он удерживал ее рядом с собой всю ночь, не давая уйти. Значит, она ему не безразлична? Ройс не была в этом до конца уверена: кто знает, что у Митча на уме?
   Она побрела по дому в тщетной надежде найти записку. Очнись, Ройс: Митч чужд романтики. Максимум, на что она могла надеяться, – это телефонный звонок. Она вспомнила, что, доставив Джейсона в лагерь, Митч поедет в Лос-Анджелес, в суд.
   Она вернулась в квартирку над гаражом, сопровождаемая Дженни. На столике звонил телефон. Она схватила трубку. Это был не Митч: звонила Вал. Она, подобно Талии, интересовалась делами подруги ежедневно, чаще под вечер.
   – У тебя все в порядке? Я пыталась дозвониться тебе вчера вечером.
   – Я ходила прогуляться. – Ройс претило вранье, но она не могла признаться, что позволила Митчу соблазнить ее и провела с ним всю ночь.
   – У тебя грустный голос.
   Ройс опустилась на диван. Она попыталась представить себе Вал: темно-рыжие волосы, серьезный взгляд. У нее ничего не вышло: теперешнюю Вал заслоняла несчастная девочка, следующая за Ройс по пятам.
   – Ничего. Просто мне одиноко.
   – Я знаю, что это такое. После ухода Тревора мне тоже было очень плохо.
   Не осуждает ли ее Вал? Разве Ройс не сделала все, что было в ее силах, чтобы помочь ей? Не затаила ли Вал обиду?
   – У тебя всегда была семья, Ройс. Я думала, что у меня есть брат. Друзья – это хорошо, но они не заменят родных людей.
   – Верно. – Ройс облегченно вздохнула. Вал ни в чем ее не упрекала.
   – Теперь у тебя остался дядя. Митч позволяет вам видеться?
   – Позволяет, только сейчас дядя на Юге, собирает материал об ущербе, причиняемом окружающей среде птицефермами. – Она уже несколько дней не имела вестей от Уолли. Как он?
   – Ройс, я тебя никогда об этом не спрашивала, но… – Вал замялась. – Ты никогда не обвиняла Уолли в том, что произошло с твоим отцом?
   – Нет, – ответила она и менее решительно добавила: – Как будто нет.
   В тот вечер отец спокойно попивал бренди в обществе закадычного друга, когда позвонил Уолли. Шон снова перешел рамки, и Уолли попросил ее отца приехать за ним. Непоправимое произошло в одном квартале от дома Уолли. Уолли поспел на место происшествия одновременное полицией.
   – Это было невезение, рок, называй, как хочешь. Уолли был подавлен. Когда он позвонил мне из полиции, мне показалось, что он выпивши, но я ошиблась. Он уже много лет не прикасается к спиртному.
   – Надеюсь, Талиа тоже не сорвется, – тихо сказала Вал. – Я стараюсь ей помочь.
   – Вы по-прежнему обедаете вместе по понедельникам? – спросила Ройс, имея в виду «несмотря на мое отсутствие». Обеды по понедельникам давно вошли у трех подруг в традицию. Ей было больно думать о том, что она выпала из обоймы, однако все изменилось: теперь Талиа получала Необходимую помощь от Вал, хотя раньше ей помогала Ройс.
   – Хочешь встретиться с нами? Мы обещаем помалкивать о деле.
   Ройс улыбнулась.
   – Я спрошу разрешения у Митча. – Она спохватилась: тон Вал показался ей странным. – Как твой новый знакомый?
   – Отлично.
   Вал не было свойственно что-либо скрывать от Ройс, однако теперь они подчинялись новым правилам игры. Прежде Ройс была опорой для подруг, теперь же сама нуждалась в их сочувствии, но задавалась вопросом, есть ли им до нее дело, более того, не стоит ли та или другая за ее невзгодами.
   – Пошли, – позвала Ройс Дженни, повесив трубку. – К чертям Митча с его помешательством на безопасности. Тебе не мешает прогуляться.
   Яркое солнышко и свежий ветерок с залива наполнили ее весенней бодростью. Был разгар лета, но в Сан-Франциско настоящее лето обычно наступает осенью, после того, как разъедутся туристы. Июль здесь больше напоминает апрель: воздух пахнет жимолостью, солнце ленится и только к полудню разгоняет сгустившийся за ночь туман.
   Ноги сами принесли Ройс на кладбище Золотые Ворота, к могилам родителей, над которыми раскинул ветви могучий дуб. Дженни легла в тени листвы, Ройс присела рядом.
   После возвращения из Италии она каждое воскресенье приносила на их могилы свежие цветы, но после ареста оказалась здесь впервые. Глупо, но ей не хотелось, чтобы отец знал, в какую переделку она угодила.
   Что бы сказал отец, если бы был жив? Он утверждал бы, что справедливость восторжествует.
   В свое время она поверила бы ему, теперь же молилась, но почти не верила – слишком много бед с ней произошло. Ее не оставляло предчувствие, что впереди ее ждет самое худшее.
   – Вот это, – сказала она Дженни, кладя руку на заросший травой холмик у изголовья отцовской могилы, – Рэббит Е. Ли. Я знала, что он не хочет расставаться с отцом, поэтому тайно зарыла его здесь. Он столько лет сидел в плену, в этой страшной клетке, имея в целом мире единственную любящую душу – моего отца. Когда отец кого-то любил, этого нельзя было не заметить. У него всегда находилось для тебя время.
   Мама была другой. Она любила меня, но была очень занята: переводы для посольства, кухня, отец. Они так любили друг друга, что я порой чувствовала себя лишней.
   Дженни сочувственно лизнула ей руку. В эти дни собака казалась ее лучшей подругой – ей одной она могла довериться. Беседы с Дженни вошли у Ройс в привычку. Разумеется, говорить с ней значило говорить с собой, но Дженни была такой разумной, что Ройс казалось, что она понимает каждое ее слово. О лучшей слушательнице нельзя было мечтать.
   – Наверное, мне грех жаловаться. Подумать только, чего ни пережил Митч! Вряд ли у него была хоть одна любящая душа. Сомневаюсь, что он знает, как поступить, если кто-то его полюбит. – Она потрепала Дженни за шелковистое ухо. – Ты – исключение. От тебя он без ума.
   Митч ежевечерне расчесывал Дженни и не отпускал от себя все время, пока находился дома. Митч любил животных. Он терпел даже безобразника Оливера и подкармливал его, нарушая диету, чтобы кот не разбрасывал по кухне свой песок. При благоприятных обстоятельствах из Митча мог бы получиться толк.
   Что за мечты? Ройс одернула себя. Забудь о Митче. Ни о какой любви с ним не может быть речи.
   Она оперлась спиной о дерево и стала любоваться яхтами, скользящими по глади залива. Белоснежные паруса смотрелись завораживающе на темно-синей воде, на фоне бледно-голубого неба. Наслаждайся красотой, пока есть такая возможность. Вид из тюремного окошка будет не таким веселым.
   Она провела рукой по надгробному камню на отцовской могиле. Камень был горячим от солнца. Она смотрела на рябь на темно-синей воде, но вместо этого видела отца в утро смерти. Ей чудилось, что отцовская рука по-прежнему обнимает ее за плечи, слышался его голос, сказавший в тот роковой день: «Я поднимусь к себе в кабинет. – Он поцеловал ее и не отрывался от ее щеки дольше обычного. – Знай, я люблю тебя. Ты никогда не останешься одна».
   Она не сумела отреагировать на эти странные слова, потому что ее мысли были заняты Митчеллом Дюраном. Накануне он отвел на предварительных слушаниях отцовского адвоката. Суд постановил передать дело отца в суд.
   Она никогда не забудет, как выглядел в ту минуту отец. Он ничего не сказал, но она догадывалась, о чем он думает: «И это – тот, ради кого ты вернулась раньше времени? Тот, кого ты считала добрым и участливым?» Она сожалела, что встретилась с Митчем и что рассказала об этой встрече отцу.
   Отец вышел из кухни, опустив плечи; а ведь ему была обычно свойственна горделивая осанка! Она хотела было последовать за ним, но потом решила позволить поразмыслить в одиночестве. Она собиралась настоять, чтобы он нанял хорошего адвоката и не сдавался, но он был слишком обескуражен, чтобы разговаривать на эту тему. После смерти матери отец впал в уныние и твердил, что утратил волю к жизни. При этих его словах у Ройс разрывалось сердце, в глазах появлялись слезы. Она любила его больше, чем кого бы то ни было в целом свете, но ее усилий было мало, чтобы его переубедить. Раньше источником сил и вдохновения была для него ее мать, но теперь ее не стало…
   Ройс сомневалась, что в ее жизни будет человек, способный любить ее так же сильно, как отец.
   Она кормила Рэббита Е. Ли, когда на втором этаже прогремел выстрел. Ли выронил морковку и уставился на окошко. Ройс и Ли не нужно было объяснений: оба поняли, что папа застрелился.
   Поднявшись в кабинет, Ройс накрыла тело отца покрывалом с кровати, а потом взяла со стола конверт со своим именем. Там были две записки – одна для нее, другая для Уолли, и фотография. Она никогда не видела этот снимок матери, но сразу узнала выражение на ее лице: мать улыбалась в объектив, ее глаза горели любовью. Видимо, фотоаппарат был в руках у отца. Сзади было подписано изящным материнским почерком: «Ты – весь мой мир».
   Ройс смотрела на фотографию, и ей казалось, что отец стоит рядом. Его душа пока не отлетела, она еще могла с ним говорить.
   «Ты не мог без нее жить, да, папа?»
   Ей почудилось, что он ответил:
   «Нет. Ее любовь была для меня самым дорогим достоянием».
   Ройс медленно развернула записку. Чувство, что отец рядом, что он любит ее и руководит ею, не оставляло ее. Скоро его душа успокоится в ином, лучшем мире, но пока…
 
   «Дорогая Ройс!
   Прошу, постарайся меня понять. Без твоей матери я не выдержу суда. Без Софии я уже наполовину не человек. Когда она умерла, я тоже умер. Я представил себе дальнейший жизненный путь, и что же я увидел? Глубокое, нестерпимое одиночество.
   Мне жаль расставаться с тобой, грустно, что нам не суждено быть вместе. О, как я мечтал провести тебя к алтарю, поднимать тосты на твоей свадьбе, взять на руки внука…
   Кое-чего я уже не увижу, но мне дороги воспоминания о тебе. Я помню, как ты начинала ходить, как семенила и кричала: «Папа, папа!» Я никогда не забуду рождественское представление, в котором ты, стоя в третьем ряду, исполняла роль эльфа. Мне потом всю ночь снилось, как ты машешь мне рукой.
   Но больше всего мне запомнилось, как ты выглядела на своем первом школьном балу. Тогда я понял, что настанет момент, когда мне придется уступить тебя другому мужчине. В один прекрасный день ты перестанешь быть папиной дочкой. Я возненавидел этого мужчину, хотя мне так и не довелось с ним повстречаться.
   Но здесь речь не о тебе, а обо мне. Дорогая, продолжай жить. У тебя остается Уолли и карьера. Наступит день, когда перед тобой предстанет особенный человек, которого ты полюбишь так, как я полюбил твою мать.
   Помни, наша духовная связь никогда не прервется. Я останусь в наших любимых цветах, в летнем небе, в песне малиновки, каждую весну прилетающей к нам в сад. Ищи меня в том, что мы вместе любили, ищи меня в своем сердце. Тогда ты никогда не останешься в одиночестве.
   Прости меня. Я люблю тебя, но не могу жить дальше без твоей матери. Когда-нибудь, когда ты встретишь своего суженого, ты поймешь, каково мне. Этот человек станет такой неотъемлемой частью тебя, что ты не сможешь представить себе, как можно существовать без него.
   Прощай, дорогая».
 
   Ройс смотрела на покрывало, под которым остывал труп отца, и чувствовала, как его душа нехотя прощается с ней. Воспоминания детства были наполнены его любящей улыбкой и ободряющими словами. Сможет ли она обойтись без него?
   «Я прощаю тебя, папа. – Она опустилась на колени и дотронулась до его груди, пронзенной пулей. – Я буду всегда тебя любить. – Она медленно выпрямилась. – Там, на небе, передай маме, что я люблю ее».
   До сих пор она не понимала, до чего ей повезло: у нее были преданные, любящие родители. Отец от всего отказывался, лишь бы быть рядом с Ройс. Она понесла невосполнимую утрату. Жизнь уже никогда не станет прежней.
   Ройс сидела на пустынном кладбище, погруженная в воспоминания, пока солнце не ушло за горизонт. Только отсветы золотистого заката остались на воде залива да розовато-лиловый отблеск в небе, предвещающий сумерки. Ройс и Дженни встали и побрели по булыжнику к калитке, откуда она оглянулась напоследок на два одинаковых надгробия под благородным раскидистым дубом.
   – Мать с отцом были неразлучны и остались вместе навсегда. – Слезы навернулись на ее глаза. – С ними остался Рэббит Е. Ли – наконец-то свободный.

19

 
   – Что ты читаешь? – спросила Вал у Пола.
 

   Он удивленно оторвался от криминологического бюллетеня. Вал была не в духе весь уик-энд, а разговор с Ройс несколько часов тому назад еще больше ее огорчил. Он похлопал ладонью по дивану.
   – Садись. Я читаю о лазерах. ФБР разработало способ снимать отпечатки пальцев с ткани с помощью лазерного луча. Теперь преступникам будет труднее рассчитывать на безнаказанность.
   – Понятно, – сказал Вал, усаживаясь рядом. Было видно, что услышанное ее не слишком заинтересовало.
   – Ты расстроена из-за Ройс?
   – Да. Она… не знаю даже… отдаляется. Я хотела кое-что с ней обсудить, но мне стало не по себе. Боюсь, она подозревает меня.
   – Сейчас Ройс чувствует себя, как кролик, которому угрожает волчья стая. Но тебя она не подозревает – в этом я уверен. – Он с легкостью солгал, не желая пугать Вал. Вплоть до этих выходных она была такой радостной, что он уже надеялся, что она способна забыть предательство брата.
   – Ты разберешься, кто с ней так поступил?
   На этот раз он не стал лгать. Дело оказалось чертовски трудным. Злоумышленник – или злоумышленница – мастерски замел следы. Тщательнейшее расследование позволило раскопать только одну тоненькую ниточку, да и та вряд ли имела отношение к делу.
   – Будем надеяться, что Митчу удастся убедить присяжных, что Ройс подставили.
   – Бедняжка Ройс! – Вал сокрушенно покачала головой. – В таком случае я рада, что не стала донимать ее собственными проблемами.
   – Я могу тебе помочь?
   Она чмокнула его в щеку – именно чмокнула, поскольку настоящий поцелуй неизменно становился провокацией, завершавшейся в постели.
   – Вечно я реву у тебя на плече. Мне не хочется тебя обременять. Я подумала, что Ройс меня поймет – она была так же близка с отцом, как я с братом.
   Стараясь не проявить обиды, что она не стала делиться с ним своими тревогами, он дружески стиснул ее.
   – Я тебя люблю. Позволь мне помочь тебе. Выкладывай, в чем дело.
   Вал тяжело вздохнула. В ее глазах застыла боль.
   – В пятницу звонила мать. – Вал отвернулась. – У брата неизлечимая опухоль мозга. Он умрет. Это вопрос времени.
   Взгляд Пола был суров. Вал столько перенесла, а теперь еще и это… Он крепко обнял ее.
   – Как мне жаль, Вал!
   Слезы, Трепетавшие у нее на ресницах, одна за другой покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки.
   – Я не желаю ему смерти. Что мне делать?
   – Наверное, Дэвид захочет перед смертью увидеть всех близких?
   – Конечно, но как я могу перед ним появиться? Ведь там будет Тревор, мой бывший муж, мать. Все они обманывали меня. Я их еще не простила. Не знаю, что я им скажу, что натворю…
   Он дал ей свой платок и заставил вытереть слезы.
   – Смерть – это непоправимо, Вал. Когда гроб с Дэвидом опустят в могилу, ты уже не сможешь перевести стрелку часов назад. Он исчезнет навсегда. Как ты будешь себя чувствовать тогда? Ты пожалеешь, что не успела сказать ему тысячи важных слов, что не была с ним в радости и в горе, не смеялась с ним заодно. Ты поймешь, что упустила тысячи случаев простить его. Такого момента может больше не представиться. Поспеши к нему, дорогая. Сейчас – или никогда.
 
   На следующий день Ройс явилась в контору Митча, чтобы поработать с командой по организации ее защиты, пока Митч занят в Лос-Анджелесе. Ее ждал Пол.
   – Узнали что-нибудь новенькое? – спросила она.
   – Вы оказались правы в отношении итальянского графа, с которым встречается Кэролайн. Ройс отметила про себя, какой Пол приятный человек, однако ее по-прежнему удивляло, что он взял Вал на работу, не будучи до конца уверенным в ее непричастности к делу.
   – Граф оказался техасским актером. Он снимался в Италии в вестернах-спагетти и там освоил акцент. Я занимался им в белых перчатках. Он как будто ни при чем.
   Митч усилием воли стал новым человеком. Почему бы точно так же не поступить и «графу»? Он проник в «общество» и может даже жениться на богатой наследнице.
   – Кэролайн знает?
   – Нет, и мне не подобает раскрывать ей глаза.
   – Вам удалось разыскать любовницу Уорда Фаренхолта?
   – Нет. Уорд в последнее время заделался домоседом. К ним часто заглядывают Кэролайн с графом, но это все.
   – Брент тоже там?
   – Нет, Брент коротает время с Талией.
   Ройс чувствовала себя преданной, но не подавала виду. Что это значит? Так или иначе, она сейчас занята Митчем, а не Брентом. Накануне вечером она раз десять проверяла, исправен ли телефон. Телефон был в полном порядке, просто Митч не удосуживался позвонить. Судя по всему, ему удалось выбросить ее из головы.
   Она убеждала себя, что это не имеет значения. Она не влюблена в Митча. Просто их отношения достигли такой стадии, когда накопившаяся телесная тяга должна была получить выход. Это и произошло. Теперь, Ройс, тебе надо сосредоточиться на более важных вещах. Кажется, ты хочешь снова вернуться к жизни?
   – Раскопать, кто убил осведомительницу, мне тоже не удалось, – признался Пол, удрученно качая головой. – Советую вам проявлять осторожность. Ума не приложу, что творится. Инстинкт подсказывает мне, что вам может угрожать опасность.
   – Я буду осторожна, – пообещала Ройс, хотя лично она сомневалась в реальности грозящей ей опасности. Кому нужно ее убивать? Мучить ее, как черепаху, перевернутую на спину посреди раскаленной пустыни, было, судя по всему, более приятным занятием для ее недруга, нежели вогнать в нее пулю, которая милостиво положила бы конец ее мучениям.
   К концу недели чувства Ройс колебались в опасной зоне между яростью и обидой. Митч ни разу не позвонил. Команда по организации защиты занялась ею всерьез: был организован шуточный процесс, в котором несколько человек изображали присяжных.
   Таким способом команда получала возможность отработать аргументацию и подготовить Ройс, на которую оказывало изматывающее действие пребывание перед дюжиной осуждающих взоров. По вечерам она слишком подолгу находилась в одиночестве, чтобы думать. Она терялась в догадках, как поступить, когда перед ней снова предстанет Митч.
   Ее охватило чувство острой вины. Разве ничему ее не научил печальный опыт отношений ее отца с Митчем? Ей следовало помнить, что Митч – человек, у которого на первом месте стоят амбиции. Если она попадет в зависимость от него, это только усугубит ее проблемы.
   Раздался стук в дверь. Ройс встрепенулась. Митча она не ждала: ему полагалось отсутствовать еще несколько дней. Она осторожно выглянула в окно. Даже не разделяя опасений Пола насчет того, что убийца осведомительницы может избрать ее своей следующей жертвой, она проявляла элементарную осмотрительность. У двери стоял не убийца, а дядя Уолли. Она радостно обняла его.
   – Я уже начала за тебя беспокоиться. Почему ты не звонил?
   – Прости, – сказал он с улыбкой, от которой вспыхнули его зеленые глаза, так похожие на глаза самой Ройс. – Мне пришлось уйти в подполье, чтобы разобраться с птицефермой. У меня не было под рукой телефона.
   Она тоже улыбнулась. Такого Уолли она любила. Он был мастером в деле изменения своего облика и часто уходил в подполье, работая над репортажами. Правда, на сей раз он выглядел усталым и встревоженным. Возможно, ему по-прежнему не дает покоя Шон или его лишает сна забота об обожаемой племяннице?
   Он взял ее за плечи и заглянул в глаза.
   – Как идут дела?
   – Подготовка к процессу – изматывающее занятие. – Обычно она делилась с Уолли своими проблемами, но как было объяснить ему, что она переспала с человеком, доведшим его брата до самоубийства?
   У нее в душе царила пустота, все ее чувства были словно парализованы. Она находилась в полной изоляции и никого не могла посвятить в свои переживания. Видимо, отчаяние отразилось на ее лице, потому что Уолли сказал:
   – Давай выйдем на воздух. Надень парик. Мы съездим на рыбачью пристань, поужинаем, посмотрим на твоих любимых морских львов.
   Уолли не ошибся: сидя на причале, уплетая крабов и любуясь стаей резвящихся в лучах заходящего солнца морских львов, Ройс чувствовала себя лучше, чем всю прошедшую неделю.
   Она убедила себя, что звонок Митча ей вовсе не важен. Секс с ним был совершенно неизбежен, но это не должно было загораживать от нее жизнь и надвигающийся судебный процесс. Она не могла себе позволить обмирать по нему, как девчонка, у которой много гормонов, зато совсем мало здравого смысла.
   – Как Митч? – спросил Уолли небрежно, даже слишком.
   – Уехал по делам. – Неужели дядя что-то подозревает?
   – В Алабаме я навел о нем кое-какие справки.
   – Как ты мог?! Мы же договорились оставить его в покое. – Что будет, если Митч пронюхает о дядиных раскопках? Господи, не хватало только, чтобы Митч отказался ее защищать!
   – Я проезжал через Джилроу-Джанкшн и увидел вербовочный пункт. Представляешь, сотрудник, записывавший Митча, по-прежнему там работает! Он его вспомнил. – Уолли сделал паузу, чтобы бросить кусок краба морскому льву, который донимал их своим лаем. – Этот сотрудник сообщил мне, что Митч обвинялся в краже пакета молока.
   – Наверное, проголодался. Вдруг он сбежал из дому? – Ройс попробовала представить Митча мальчишкой, вынужденным воровать ради пропитания. Неудивительно, что он так суров и циничен. Как же его испытывала жизнь!
   – Ты права: Митч был бездомным. Этот сотрудник пожалел его, найдя спящим на задворках пиццерии, и решил, что лучше ему податься во флот. Он сознательно не обратил внимания на поддельное свидетельство и обратился к человеку, способному поручиться за Митча, – монахине, сестре Марии Агнес из духовной академии Святого Игнатия в Вейкросс Спрингз, которая подтвердила, что в поддельном свидетельстве все верно.
   Ройс стало нестерпимо стыдно. Она погрязла в жалости к самой себе, хотя ее окружали люди, старающиеся ей помочь. Митчу было куда труднее. Он познал полное одиночество, холод, питался анчоусами из пиццы, выбрасываемыми привередливыми клиентами, был вынужден воровать молоко, чтобы не умереть с голоду.
   Вот кто побывал в аду! Однако он выжил и добился успеха. Пример Митча вдохновил ее. Она тоже преодолеет трудности.
   – Монахиня сказала неправду, – продолжал свой рассказ Уолли. – Зачем, хотелось бы мне знать? На следующей неделе я возвращаюсь на Юг. Попробую разобраться.
   – Пожалуйста, не надо! Это не имеет никакого отношения к моему делу. Ты только зря взбесишь Митча.
   – В этом деле есть какая-то странность, что-то такое, что оказывается не по зубам даже такому профессионалу, как Пол Талботт. Какое-то звено до сих пор остается в тени. Будь я проклят, если позволю тебе сесть в тюрьму, не сделав всего от меня зависящего, чтобы это предотвратить.
   Ройс не могла с ним спорить. Слишком много событий произошло, включая убийство. Все версии, даже самые невероятные, требовали проверки.
   – Только будь осторожен. Я не хочу, чтобы Митч отказался меня защищать.
 
   Поздно вечером зазвонил мобильный телефон. И Талиа, и Вал успели по своему обыкновению наговориться с Ройс раньше.
   – Алло. – Неужели Митч?
   – Ройс? – При звуке этого низкого голоса Ройс охватил гнев. Брент, подлый изменник!
   – Талиа дала мне твой номер. Ты не возражаешь?
   Ройс заставила себя успокоиться. Чуть раньше она бы высказала Бренту, каким негодяем его считает, подобно тому как набросилась на Митча на похоронах отца, но ставки в игре были слишком уж высоки, чтобы пренебрегать Брентом. Она решила воспользоваться разговором с ним как возможностью уговорить его не давать против нее показаний в суде.
   – Мне очень жаль, что все так случилось, Ройс. Мне надо с тобой поговорить.
   – Я слушаю, – отозвалась она, стараясь не выдать возмущения.