Тито и Михайлович трижды встретились осенью 1941 года, однако так и не смогли найти точек соприкосновения. Михайлович стремился к спасению сербов, в то время как Тито хотел использовать войну для установления коммунистической диктатуры, причем себя он видел президентом.
   Из того, что нам известно об их встрече, создается впечатление, что двое командующих не почувствовали друг к другу никакого расположения. Тито критически отозвался о недостаточной организованности четников и слабой их дисциплине, а также о «примитивности» штаба Михайловича[181].
   В книге «Тито рассказывает» немало повидавший на своем веку хорват вспоминает свое удивление, когда, принимая от Михайловича стакан – как ему казалось – с чаем, обнаружил, что жидкость в нем не что иное, как сливовица. В действительности этот «шумадийский чай» делается из самой слабой сливовицы и является распространенным напитком в этом районе, откуда и получил свое название. Однако несмотря на весь свой притворный ужас, Тито был не прочь пропустить стаканчик спиртного, хотя и предпочитал в таких случаях сербской сливовице шотландское виски или французский коньяк.
   После массовой экзекуции в Крагуеваце немцы восстановили контроль над подавляющим большинством сербских городов, за исключением Ужице, неподалеку от границы с Боснией и Санджаком. Этот район наряду с православными сербами населен также и мусульманами. Именно в Ужице, городке, насчитывавшем около 12 тысяч жителей, Тито провозгласил символическую «Красную республику», которая могла похвастаться своей собственной гостиницей, банком, фабриками, местной газетой и тюрьмой. Все будущие лидеры Югославии уже занимали в зачатке свои посты: Тито занимал пост президента, в ведении Ранковича находилась секретная полиция, Кардель занимался разработкой политики, а Джилас – выпускал газету «Борба».
   Тито работал и ночевал в банке, чьи сейфы служили партизанам казначейством. На крыше банка Тито водрузил партизанскую звезду, сиявшую по ночам красным светом, привлекая к себе немецкие бомбардировщики. Фабрики выпускали винтовки, боеприпасы, спички и военную форму, кстати, последней Тито уделял неустанное внимание. Себе он заказал советскую пилотку. Позднее она получила название «титовка», став неотъемлемой принадлежностью обмундирования солдат народно-освободительной армии Югославии. В то время как пилотки других партизан-бойцов украшали матерчатые звезды, Тито щеголял советской эмалированной звездочкой с серпом и молотом[182].
   Джилас поделился со своей женой Митрой, приехавшей к нему в Ужице, что большинство тех, кто входил в Центральный Комитет, включая самого Тито, держали при себе хорошеньких секретарш, отношения с которыми, как было видно, выходили далеко за рамки служебных.
   «На то у них и власть, – отозвалась Митра. – В Сербии невозможно представить себе министра без любовницы».
   Джилас сильно переживал из-за того, что его жена постепенно заражалась цинизмом. В своей автобиографии он отмечает, что первая партизанская тюрьма была устроена по всем правилам и мало чем отличалась от послевоенных заведений, в которых ему было суждено провести немало лет.
   «Пытки применялись выборочно, лишь в особых случаях, – говорил он, – казни же проводились по ночам, под покровом секретности»[183].
   Взрыв – не исключено, что это был акт саботажа, – уничтожил пороховые склады Красной республики и ее ружейную фабрику, поэтому, когда 29 ноября к Ужице приблизились немецкие танки, Тито отдал приказ отступать на юг к Златибору, захватив с собой раненых, печатный станок и несколько ящиков серебра. Оставив Ужице за двадцать минут до прихода туда немцев, Тито вскоре оказался отрезанным колонной вражеских танков и попал под ружейный обстрел пехоты, находившейся от него всего лишь в ста пятидесяти метрах. Чуть позднее, в тот же самый вечер, Джилас, Кардель и Ранкович с беспокойством дожидались, когда же он, наконец, даст о себе знать. Тито появился лишь за полночь, совершив тридцатикилометровый марш-бросок. Джилас заключил его в объятия, а Кардель так разволновался, что впервые в жизни у него не нашлось слов. Тито снял с себя автомат, попросил стакан воды и затем объявил, что отступление придется продолжить. Те раненые, что могли идти сами, были отправлены вперед заранее. Когда же на рассвете Тито повел свои силы дальше на юг, ему вслед уже грохотали немецкие танки.
   Во время его броска через Санджак в Боснию, который продолжался с конца ноября 1941 по январь 1942 года, Тито пережил, хотя в конце концов и успешно преодолел, первый серьезный кризис в своей карьере военного и политического лидера.
   Вынужденный оставить Сербию из-за враждебности местного населения, пребывая в постоянной опасности нападения со стороны итальянцев и немцев, и, что хуже всего, отвергнутый и презираемый Москвой, Тито едва не поплатился за все это собственной жизнью. Однажды утром у себя в штабе, располагавшемся в одном из домов на горе Златибор, Тито как раз заканчивал бриться, когда кто-то неожиданно засек итальянцев на расстоянии всего каких-то двухсот метров. Схватив автомат, Тито бросился в укрытие и после короткой перестрелки сумел бежать. Сноха хозяина дома, накануне вечером разродившаяся близнецами, осталась одна и погибла, однако партизаны спасли новорожденных, которых нарекли Слободан и Слободанка, что значит «свободные». Итальянцам достался фотоаппарат Тито и его лошадь.
   С приходом зимы десятки партизан страдали от обморожений, и им без какой-либо анестезии ампутировали пальцы и ступни ног. Немцы воспользовались глубоким снегом, чтобы начать лыжное наступление, от которого партизаны были вынуждены искать спасение высоко в горах. На протяжении всего этого времени, исполненного лишений и опасности, партизаны не получали от Сталина никакой поддержки. В ноябре в Ужице, когда партизаны и четники стреляли уже друг в друга, Дедиер слушал радиопередачи из Москвы на сербскохорватском:
   «От неожиданности я вздрогнул и сказал Тито:
   «Послушай, Москва передает о вооруженной борьбе Сербии против немцев. Ты только послушай! Они говорят, что все силы сопротивления возглавляет Дража Михайлович».
   Тито застыл, отказываясь верить. Мне еще ни разу не доводилось видеть его таким растерянным – ни до, ни после. Он только сказал:
   «Не может быть»[184].
   Во время отступления в Боснию преследуемые по пятам партизаны продолжали регулярно слушать радиопередачи как из Москвы, так и из Лондона, в которых сообщалось, что с немцами сражаются отряды четников.
   В Соединенных Штатах журнал «Тайм» назвал Михайловича в числе самых популярных генералов-союзников 1942 года, наряду с Макартуром, Тимошенко и Чан Кайши[185].
   В один из редких моментов уныния, усугубленного поражением, нанесенным итальянцами, Тито предложил отправить его в отставку с поста секретаря, а на его место поставить Карделя. Реакция Центрального Комитета описана Джиласом:
   Я едва успел воскликнуть: «Но это же бессмысленно!», как Рибар и Ранкович сказали то же самое. Кардель взял слово, чтобы также выступить против добровольной отставки Тито – не столько движимый эмоциями, сколько исходя из здравого смысла: в сложившейся ситуации подобный шаг может быть истолкован как признание неверной политики.
   Мы успокоились и, обнаружив на себе неизбежную тень Москвы, постарались хорошенько обосновать наши доводы. Москва не поймет отставки Тито и, соответственно, сделает вывод, что в партии идет разложение. Было видно, что Тито обрадован подобной реакцией. Тем не менее из этого вовсе не следует, что ему хотелось «проверить» нас. Нет, им двигало чувство ответственности за поражение в Сербии[186].
 
   Джилас сравнивает это искреннее предложение Тито об отставке с тем, что он сделает позже, в 1948 году, во время ссоры со Сталиным.
   Возможно, и Тито, и его соратники внутренним чутьем понимали, что в Сербии они делали что-то не так, отчего Сталин теперь поддерживал Дражу Михайловича. Они постигали суровую истину, которую вскоре предстояло пройти и самому Михайловичу, что в военное время люди ищут союзников по их боевым качествам, а не по политическим взглядам. Даже сам Уинстон Черчилль заявил, имея в виду Советский Союз, что если бы Гитлер вторгся в ад, он, Черчилль, расшаркался бы перед дьяволом в палате общин. Сталин и Черчилль поддерживали Дражу Михайловича потому, что тот пользовался популярностью у сербов и поэтому представлял для немцев наибольшую опасность. По их мнению, партизаны с их коммунистическими лозунгами и красными звездами на пилотках оставались чужды сербам и поэтому вносили раскол в ряды сопротивления. И, кстати, в то время и Сталин, и Черчилль были правы. По этим же самым причинам, исходя из «real politik», они оба позже переключили свое внимание на Тито, бросив четников на произвол судьбы.
   Во время тяжелого отступления через Сербию, а затем Санджак в Боснию, Тито и его соратники начали пересматривать свою стратегию – как ради успехов в военных действиях, так и во имя коммунистической революции. Будучи в большей степени прагматиком, Тито умел точно оценить ситуацию. Например, когда он заметил в разговоре с Джиласом, что во время войны крестьянин переходит на сторону сильного, то тем самым давал понять, что крестьяне не приемлют коммунизма, в чем он лично имел возможность убедиться в Сербии[187].
   31 декабря 1941 года, в день рождения Сталина[188], Тито создал так называемые «пролетарские бригады», которые, как замечал Джилас, «являлись пролетарскими в буквальном, но отнюдь не идеологическом смысле»[189]. Хотя позже эти бригады включали истинных пролетариев, таких, как шахтеры, докеры и почти целиком сплитскую футбольную команду «Гайдук», большая часть бойцов состояла из партийных активистов, выходцев из среднего класса.
   Марксистский душок «пролетарских бригад» оказался помехой в те дни, когда Тито стремился затушевать роль коммунистов в национально-освободительном движении. С другой стороны, эти бригады образовали ядро подвижных, дисциплинированных, фанатично преданных делу боевых подразделений, ставших впоследствии для Тито чем-то вроде кромвелевской «армии нового образца».
   После тягот отступления через Санджак, вошедшего в историю под названием Первого наступления (то есть наступления на партизан), Тито и его соратники с удовольствием сделали передышку в боснийском городке Фоче, входившем в состав Независимого Хорватского Государства. Они остановились в местной гостинице и впервые за несколько месяцев получили возможность снять с себя одежду. Вновь стала выходить газета «Борба», был даже дан концерт и установлена радио– и телефонная связь с другими частями Югославии. Снова пошли в ход почтовые марки времен Королевства Югославии. К этому времени на них сверху был нашлепан красно-белый шахматный герб НХГ, поверх которого припечатали свою красную звезду. Эти марки и конверты с ними превратились, уже в наше время, в настоящую филателистическую редкость.
   И Дедиер, и Джилас отмечают красоту этого городка, расположенного у слияния двух горных рек и утопающего в садах. Они оба подчеркивают, что к тому времени город не раз переходил из рук в руки.
   Дедиер вспоминает, как ему повстречался один изобретательный торговец, который, на всякий пожарный случай, хранил под прилавком флаги: немецкий, итальянский и югославский с партизанской звездой[190].
   Этот забавный случай, упоминаемый в книге, вышедшей в 1951 году, отлично иллюстрирует борьбу между партизанами и двумя иноземными захватчиками. Милован Джилас в своей книге 1977 года рассказывает правдивую и чудовищную историю о том, что в действительности произошло в Фоче перед приходом туда партизан, – историю, не имеющую к захватчикам никакого отношения.
   Весной 1941 года, вскоре после образования НХГ, в Фочу пришли усташи и при поддержке мусульманских головорезов устроили массовую бойню сербов – начав с двенадцати единственных сыновей зажиточных горожан. В деревне Милевинка усташи резали сербам глотки над огромным чаном, в котором раньше хранили фруктовую мякоть. Позднее сербские четники, возглавляемые пьяным белогвардейским офицером, принялись мстить, хватая и связывая мусульман, а затем сталкивая их с моста в воду.
   Согласно имевшимся данным, всего в Фоче погибло 400 сербов и 3000 мусульман, однако судя по тому опустошению, что предстало его взору, Джилас сделал вывод, что число жертв с сербской стороны сильно занижено[191].
   И хотя эти зверства не отражены в биографической книге Дедиера, Тито было прекрасно известно о кровавых событиях в Фоче, а следовательно, и в остальных районах НХГ. С тех пор ему стадо ясно, что путь к завоеванию власти в Югославии лежит не через борьбу с иноземными захватчиками, а через преодоление внутренних распрей. Вместо того чтобы, подобно Троцкому или Ленину, возглавить революцию, Тито должен был представить себя патриотом Югославии, стоящим выше религиозной и исторической розни. Спустя много лет в одной из телепередач Тито обмолвился, что он и его соратники пришли к власти в результате гражданской войны.
   Современные сербские историки и зарубежные поклонники Михайловича утверждают, что тот якобы осуждал истребление мусульман, как, например, то имело место в 1941 году в Фоче и впоследствии не раз повторялось по всему Санджаку, Черногории и в восточной части Боснии-Герцеговины. Тем не менее документы свидетельствуют о том, что Михайлович одобрительно относился к идее «Великой Сербии» и «этнической чистке» ее земель от представителей иных племен и религий. В машинописном послании одному из своих старших офицеров, датированном 20 декабря 1941 года, Михайлович перечисляет боевые задачи, стоящие перед его отрядами. Среди них:
   … 2. Создать Великую Югославию и внутри ее Великую Сербию, этнически чистую в границах Сербии, Черногории, Боснии-Герцеговины, Срема, Баната и Бачки.
   3. Бороться за включение в нашу национальную жизнь всех славянских территорий, находящихся во власти итальянцев и немцев (Триест, Гориция, Истрия и Корушка), а также территорий в Болгарии и Северной Албании, включая Шкодер.
   4. Провести чистку государственной территории от всех национальных меньшинств и чуждых элементов.
   5. Создать непосредственную общую границу между Сербией и Черногорией… и очистить Санджак от мусульманского, а Боснию – от мусульманского и хорватского населения[192].
 
   Если этот документ не фальшивка, то Михайлович уже к концу 1941 года запятнал себя тем же самым «этническим» или, правильнее сказать, религиозным фанатизмом, что и его католический неприятель Анте Павелич. Правда, он все-таки неодобрительно относился к уничтожению людей по причине принадлежности их к иной вере. Под словом «чистка» он понимал отнюдь не убийства, как то было принято у усташей.
   После описания бойни, устроенной в 1941 году в Фоче, Милован Джилас, этот великий летописец югославской трагедии, пытается ответить на вопрос: как все это произошло? По его мнению, вначале сербами двигало ожесточение и жажда отмщения, но позднее четники попали под влияние офицеров, «веривших в высшую национальную цель – истребление мусульман».
   Для коммунистов усташи были «совершенно чужой вражеской силой», а четники «скопищем сербских либеральных националистов, запуганных крестьянских масс, сербских шовинистов и фашистов… Но все они имели корни в традициях прошлого, в сельской жизни, в национальных и религиозных мифах».
   Джилас добавляет, что «мало кто из офицеров-четников, не говоря уже о крестьянских массах, был одержим идеологией истребления»[193].
   Поскольку в то время партизаны были по преимуществу сербами или черногорцами, вполне естественно, что они сочувственно относились к православным в НХГ. Однако сербы в Восточной Боснии с большей готовностью ожидали помощи со стороны четников и даже итальянцев, нежели от коммунистов, противостоявших королю, церкви и частной собственности. К апрелю 1942 года Тито стало ясно, что его партизаны не особо желанные гости в Фоче. Боеприпасы были на исходе, и четники с издевкой называли партизан «бойцами с пятью нулями». К тому же немцы и итальянцы должны были вот-вот развернуть новое наступление.
   В мае Тито решил посетить Черногорию. Его главный соперник, Дража Михайлович, тоже успел там побывать в начале 1942 года и счел ситуацию для себя благоприятной.
   Четники оставались верны жившему в изгнании королю и делу союзных держав, однако имели также договоренность с итальянцами о совместных действиях против партизан. Милован Джилас, который до прибытия Тито исколесил почти всю Черногорию, замечает, что страдания партизан от рук четников сравнимы лишь «со страданиями поставленных вне закона четников после нашей победы – в тех же самых местах и тем же самым образом»[194]. Он пишет, что когда четники схватили еврейскую девушку по имени Ружица Рип, студентку медицинского факультета и подругу одного из партизанских офицеров, они повесили ее «в соответствии с застарелым черногорским предрассудком, что женщина не стоит пули»[195].
   Отрицая свою оторванность от мира и демонстрируя исторический оптимизм, некоторые из партизан Черногории начали предаваться прожектерству. Художник-авангардист Моша Пьяде, он же Дядя Янко, организовал на горе Дурмитор совхоз по советскому образцу, в котором содержался скот, украденный у крестьян-четников. Дядя Янко занимал себя тем, что составил подробную опись овец, коров, быков, надворных построек, курятников, пастухов, доярок, скотников и ежемесячного продукта.
   Вскоре после того, как туда верхом на коне прибыл Тито, партизанские вожди отправились к Черному озеру, сделав привал с импровизированным пикником. Последний стал возможен благодаря Джиласу:
   На полпути к озеру нас заметил самолет, и мы были вынуждены укрыться в ельнике. Я достал из переметной сумы ветчину, которую захватил специально для Тито, и пока самолет поливал нас пулеметным огнем, мы втроем Тито, Йованович и я – устроили небольшое пиршество. Вкусная пища, голубое небо и спокойствие Тито вернули мне хорошее настроение[196]
 
   Тито остановился в доме бывшего губернатора, с садом и пасекой, однако озабоченность военной ситуацией омрачала ему радости сельской жизни.
   Среди фруктовых деревьев раздавалось и мирное жужжание пчел, а тем временем со всех сторон приходили дурные вести, – рассказывает Джилас. – Имелась в этих райских кущах и своя своенравная Ева в образе секретарши и любовницы Тито.
   Зденка отличалась таким норовом, что огрызалась даже Тито. Во время вражеских наступлений она неизменно вела себя так, будто главной задачей стран «оси» было уничтожить в первую очередь ее. Как-то раз она закатила такую истерику, что Тито, устыдившись, спросил меня в замешательстве: «Какого черта с ней творится?» «По-моему, – отвечал я, – она просто в вас влюблена».
   «И пытается это показать?» – Тито рассмеялся.
   Когда я обмолвился об этом Ранковичу, тот, хохотнув, заметил: «Ты, наверное, один на всю армию, кому не известно об их отношениях»[197].
 
   Однажды, когда Зденка обрушилась на сопровождавших нас бойцов, Тито обернулся к немолодому охраннику-черногорцу по имени Джуро Вуйович и спросил, что тот посоветует ему с ней сделать.
   «На вашем месте, товарищ Тито, я бы ее расстрелял», – прозвучало в ответ[198].
   Война уже шла год и один месяц. Тито отметил свое пятидесятилетие, маясь без дела на унылой горе в обществе сварливой любовницы, чудаковатого старого еврея-художника, хлопотавшего о своих коровах и овцах, и черногорца, который считал, что пикник – это поедание ветчины под пулеметным огнем. И тем не менее, именно в Черногории Тито принял решение, благодаря которому позднее удостоился упоминания в учебниках истории. Проведя восемь бесплодных месяцев на границе Сербии, Боснии и Черногории, где большая часть населения благоволила четникам, Тито возобновил свой поход на запад, в самое сердце Независимого Хорватского Государства, где, как он полагал, сербы, мусульмане и хорваты пополнят ряды партизан.
   Подобно Джорджу Вашингтону, подошедшему к переправе через реку Далавар, или высадившемуся на Сицилии Гарибальди с его тысячей солдат в красных рубашках, Тито вскоре было суждено удивить мир.

ГЛАВА 7
Долгий марш

   23 июня 1943 года, когда Тито начал свой «долгий марш» из Черногории, король Югославии Петр встретился в Соединенных Штатах с Черчиллем и Рузвельтом. Известие об этой встрече еще больше ухудшило настроение партизан, которые недавно вступали в стычки с роялистами-четниками.
   Одним из погибших партизанских командиров была жена Александра Ранковича, и Джилас по просьбе Тито отправил безутешному супругу письмо с соболезнованиями. Сам Джилас находился на волосок от опалы, зная о том, что его вовсю обвиняют в провале партизанских действий в Черногории. А Тито продолжал терзаться из-за все еще враждебного отношения русских к партизанам. Он часто кричал на своих коллег, после чего его охватывал стыд и он мрачно уединялся в своей палатке. Тем не менее, как только партизаны покинули Черногорию и переместились в Боснию-Герцеговину, депрессия Тито улетучилась и больше к нему не возвращалась[199].
   За время «долгого марша», так же как и нескольких последующих походов, партизаны держались на расстоянии 30-50 миль от побережья, находясь в горах Балканского горного хребта. Путь их пролегал через бурные реки, и во время марша приходилось выбираться из ущелий, карабкаясь вверх в горы, настолько высокие, что некоторые партизаны сильно страдали от высотной болезни и холода – даже в августе. С северо-восточной, или же боснийской, стороны горы, поросшие растительностью, образуют самые обширные массивы первозданных девственных лесов в Европе, где все еще в больших количествах водятся медведи, а по ночам слышен волчий вой.
   В Герцеговине, неподалеку от Далматинского побережья, горы – совсем голые: белый известняковый карст, лишенный деревьев турками или же венецианцами, пускавшими древесину на нужды кораблестроения. Летом же Герцеговина становится самым жарким местом в Европе, где самоуверенные путешественники и сегодня рискуют погибнуть от жажды и жгучего солнца, и даже автотуристы в их оснащенных кондиционерами автомобилях не защищены от этой угрозы и ослепительного блеска голых горных склонов и долин, устланных каменистой осыпью.
   Немецкие и итальянские оккупационные войска редко отваживались внедряться в глубь горной пустыни, находившейся как раз посередине сфер их влияния.
   Партизаны на своем пути через Восточную Боснию и Герцеговину встретили лишь немногочисленных перепуганных крестьян, прежде чем вышли к железнодорожной ветке, соединявшей Сараево и побережье. Как-то ночью колонна партизан остановилась в сербской деревушке, обитатели которой довольно неохотно предоставили им ночлег. На следующий день это местечко навестили усташи. Джилас сам увидел следы их пребывания трупы женщин и детей, отрубленные конечности, мертвых матерей, прижимавших к себе безжизненные тела детей.
   Тито был явно потрясен рассказом, который в деталях поведал ему Джилас, и велел Дедиеру сделать в своем дневнике запись об этом.
   В начале августа партизаны переместились в Западную Боснию и Герцеговину – туда, откуда итальянцы только что перебазировались на побережье. В маленьком городке Ливно они наткнулись на семьсот хорватских стражников-«домобранцев», которые поспешили сдаться в плен, хотя усташи и кое-кто из гражданских лиц немецкой национальности оказали сопротивление, которое скоро было подавлено.