Валентинов Альберт. Живи и помни

знала, обошелся с ней ласково и внимательно, подлаживаясь под нее и угадывая
каждое ее маленькое желание.
Отдыхая, Настена испытала неловкое и забавное чувство, будто она была
не со своим, а с чьим-то чужим мужиком, на которого не имела права. Но
чувство это скоро прошло. Она стала уже забываться, когда на мгновение ей
показалось, что только что каким-то чудом ей удалось подглядеть себя далеко
вперед нынешнего дня; что-то там было иное, чем здесь, но и там она тоже
мелькнула не одна, хотя он в ее глазах почему-то не удержался, и она не
знала, Андрей это был или кто-то другой. Наверное, Андрей, ни о ком больше
она не помышляла.
Ей захотелось что-нибудь сказать ему, что-нибудь хорошее, свое, но, не
найдя больше, с чего начать, она попросила:
- Покажи, где ранило-то тебя...
Он расстегнул рубаху и открыл на груди красноватые рубцы. Настена
осторожно погладила их.
- Бедненький... убить хотели... совсем зажило, не болит?
- Сейчас, уж лучше, только ноет. Особенно в непогоду. А так - будто
мешает все время, будто торчит что-то, не притерпелся еще.
Только что, час назад, она не могла взять в толк, как и почему
очутилась здесь, а теперь ей уже представлялось, что она и не знает ничего
другого, что она находилась в этих стенах всегда. Все, что можно было
припомнить из какой-то иной жизни, смутно виделось позади беспорядочными
обрывками растерянных снов. Неужели где-то там есть еще люди, война, смерть
и беды? Когда это было, и было ли это когда-нибудь вообще? Воздух в
зимовейке горчил, густая, неземная тишина убаюкивала, укрывала от всяких
забот и хлопот, пьянила свободным и одиноким существованием. Успокоившееся
тело раскинулось во всю сласть, лежало молча и забывчиво, не напоминая о
себе ни одним желанием.
- Ты не рассердишься, если я усну? - слабым и счастливым голосом
спросила она.
- Спи, спи.
Он приподнялся на локте, чтобы видеть ее, - она уже спала. Красное от
зимнего загара, круглое лицо обмякло и светилось сквозь сон вольной улыбкой.
Оно за эти годы чуть поддубело, огрубло, с него исчезли совсем, а исчезать
стали еще при нем, девическое нетерпение и удивление, которые вечно были на
виду: ой, как интересно, а что дальше? Сказка скоро кончилась, все тайны
были открыты, а если и выпадало иной раз что-то еще удивительное, то оно
догоняло, казалось, из прошлого, из того, что в спешке было пропущено по
пути.
На грудь, где расстегнулась кофта, Настена положила руки, и они
вздымались вместе с грудью, чуть пошевеливаясь в пальцах. Андрей заметил,
что руки тоже набрякли и потяжелели - это от работы.. От глубокого и ровного
дыхания исходил теплый и сладкий, парной запах.
Он придвинулся к Настене вплотную, осторожно обняв, и услышал, как
бьется ее сердце. Оно стучало отчетливо и близко, с каждым тукающим ударом
наполняя его неясной, болезненной тревогой. Она, тревога эта, все прибывала
и прибывала, и оттого, что он не знал, к чему она относилась и что
предвещала, было еще неспокойней. Лежать больше он не мог и поднялся,
тихонько сполз с нар и воровато, из-за спины, оглянулся на спящую Настену.
"Спи, спи", - зачем-то шепнул он, но больше всего он хотел, чтобы она
проснулась. Быть рядом с ней и не слышать ее, пропустить все, что она могла
бы сказать и сделать, становилось невмочь, в груди быстро выстыло и
опустело, сжалось, требуя движения и тепла.
Он вышел на воздух и зажмурился - так неожиданно ярко и резко ударил в
глаза свет. Казалось, все солнце, стоящее как раз над горой, скатывалось с
горы сюда. Снег пыхал, искрился, а в легких тенях отливало мякотной синью.
Тепло было весеннее, с запахом. На углу крыши у зимовейки наплавлялась
сосулька, на мелких от снега, проплешистых местах распрямлялся голубичник.
Андрей дышал с придыхом, словно давясь воздухом, Он сходил напоить
коня, затем спустился к Ангаре, чтобы посмотреть, не видать ли чего
постороннего. Но беспокойство не исчезало. Андрею казалось, будто сейчас,
как раз в эти минуты он по своей глупости теряет что-то важное,
невозвратное, донельзя необходимое ему, чего потом не найти.
Он вернулся в зимовейку - Настена все еще спала. Не находя места, он
опять приткнулся к ней, прильнул головой к ее груди, но, задыхаясь от
близости, отстранился. Настена во сне нашла рукой его голову, провела по
волосам, и от этого прикосновения ему вдруг стало легче. Он закрыл глаза и,
чувствуя на плече спасительную руку Настены и представляя, как он, медленно
кружась, вворачивается в какую-то мягкую и просторную пустоту - это всегда
помогало ему уснуть, - скоро забылся.
Они проснулись одновременно. Настена открыла глаза, взглянула на него,
и он, вздрогнув, очнулся. Она улыбнулась ему.
Солнечное пятно из окна сместилось далеко к двери: день пошел под
уклон.
- Так сладко поспала, - сказала Настена. - Уж и не помню, когда еще так
доводилось - на самом дне. А все потому, что рядом с тобой. Гляжу на тебя и
не верю, что это ты. А во сне, вот видишь, поверила, растаяла до последней
капельки. Спокойно-спокойно было...
После сна они встретились словно бы заново и смотрели друг на друга с
удивлением и ожиданием. Настена хотела подняться, но он удержал, и она,
обрадованная этим, засмеялась.
Они все оттягивали и оттягивали разговор, хоть и понимали, что никуда
от него все равно не деться.

7

- Возвернись я туда, я бы там и остался - это точно. Сколько держался,
воевал и воевал, не прятался, не хитрил, а тут нашло. Нашло-наехало так - не
продохнуть. Зря это не бывает. Зря не зря - теперь уж дело сделано,
переделывать поздно.
Он лежал с закрытыми глазами - так легче было говорить - и говорил с
той рвущейся, прыгающей злостью, какая бывает, когда ее не к кому обратить.
- Но как, как ты насмелился? - вырвалось у Настены. - Это ж непросто:
Как у тебя духу хватило?!
- Не знаю, - не сразу ответил он, и Настена почувствовала, что он не
прикидывается, не выдумывает: - Невмоготу стало. Дышать нечем было - до того
захотелось увидеть вас. Оттуда, с фронта, конечно, не побежал бы. Тут
показалось вроде рядом. А где ж рядом? Ехал, ехал... до части скорей
доехать. Я ж не с целью побежал. Потом вижу: куда ж ворочаться? На смерть.
Лучше здесь помереть. Что теперь говорить! Свинья грязи найдет.
- Война кончится, - может, простят, - неуверенно сказала Настена.
- Нет, за это не прощают. За это, если бы можно было расстреливать, а
после сызнова поднимать, расстреливали бы по три раза. Чтоб другим неповадно
было. Моя судьба известная, и нечего теперь о ней хлопотать. Я шел и думал:
приду, погляжу на Настену, попрошу прощенья, что сломал ей жизнь, что гнул
без нужды да изголялся, когда можно было жить. И правда - чего не жилось?
Молодые, здоровые, всем, как нарочно, друг под друга подогнанные. Живи да
радуйся. Нет, надо было каприз показывать, власть держать. Вот дурость-то. И
сам же понимал, что дурость, не совсем ведь остолоп, понятье какое-то есть,
а остановиться не мог. Казалось как: успеем, наживемся, налюбимся - век
большой. Вот и успели. Думаю, приду, покажусь Настене на глаза, покаюсь,
чтоб извергом в памяти не остался, погляжу со сторонки на отца, на мать, и
головой в сугроб. Зверушки постараются: приберут, почистят. А уж чтоб вот