Страница:
Шатаясь, Николас поднялся и лихорадочно напряг все органы чувств. Он инстинктивно вошел в “гёцумэй но мити” и обнаружил дух ниндзя. Тот удалялся от Николаса. Почему же?
Он нашел ответ, и его сердце тревожно сжалось. Испустив клич “киаи!”, от которого сотряслись стены ротэнбуро, Николас стремительно помчался по темным комнатам вдогонку за этим сеятелем ужаса.
Он выбежал в ночь, под беснующийся ливень. Вокруг не было ни души, даже хозяев. “Котэн! — хотелось закричать ему. — Я хочу убить тебя медленно, так, чтобы я мог смотреть тебе в лицо, когда жизнь будет оставлять тебя!”
Он выбежал на стоянку. Две-три машины еще стояли под фонарями. Сато вытер глаза, чтобы более отчетливо разглядеть их. В машинах никого не было. Потом зоркий взгляд Сато остановился на том автомобиле, который они взяли напрокат, чтобы доехать сюда из аэропорта.
Котэн!
Сидит в царственном молчании. Небеса разверзлись, а он совсем сухой. Не задумываясь, Сато бросился к машине, скользя на мокром гудроне и едва не искалечив спину. На миг он затаил дыхание, потом поднялся с колена и со стоном преодолел расстояние, отделявшее его от мокрого автомобиля. На этот раз он и впрямь крикнул:
— Котэн!
Он схватился за хромированную рукоятку и рывком распахнул дверцу. Раздался резкий механический щелчок, похожий на хруст сучка в лесу, и в ночное небо взмыл оранжево-багровый огненный шар. Машина вздулась, распадаясь на горячие искореженные обломки стадией мельчайшие острые осколки стекла. Огонь в мгновение ока поглотил резиновый манекен на переднем сиденье.
Раздался резкий звук, словно выстрел из пушки, а потом черный шлейф густого дыма, маслянистый и извивающийся, взмыл к небесам, где бушевала гроза.
Трое мужчин в форме городской полиции Рэйли стояли вокруг, делая записи, а четвертый, сунув голову и торс в одну из полицейских машин и выставив наружу зад, передавал что-то по рации.
Две машины с подкреплением, истошно визжа тормозами, остановились рядом, из них вылезли полицейские и принялись устанавливать барьеры, преградившие путь растущей толпе зевак.
Гарри Сондерс, сержант, который говорил по рации, кончил докладывать капитану и, бросив микрофон на сиденье, пятясь, выбрался из машины. Когда он брел обратно к трем своим коллегам, лицо его покрыла сеточка глубоких морщин.
— Можете сжечь эти свои блокнотики, — сказал он им, подходя. — Тут без толку что-нибудь записывать.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Боб Сантини, продолжая строчить в отрывной блокнот.
— Сейчас приедут другие и заберут у нас это дело. Капитан говорит, теперь нам тут делать нечего.
Сантини вскинул голову и сердито посмотрел на Сондерса.
— Ты хочешь сказать, что мы должны умыть руки, когда убили человека?
Сондерс пожал плечами.
— Забавно, что ты говоришь это, потому что я и сам задал капитану тот же самый вопрос! — Он поморщился. — Знаешь, что он мне сказал? Ничего хорошего, мол, не выйдет, как мы ни старайся. — Он указал пальцем на труп. — У этого несчастного сукина сына нет никаких отпечатков пальцев, вообще нет никакой биографии. Он ничто, эдакий здоровенный жирный ноль.
— Привидение, значит, — сказал Эд Бейн. — Что ж, любопытно.
— Удовлетворяй свое любопытство в другом месте, — сказал Сондерс, — потому что, когда мы уберемся отсюда, ни даже наши жены, ни твоя любовница, Бейн, не должны знать, что тут стряслось.
— Ах ты, мать твою, — сказал Спинелли с деланным негодованием. — Уж и в постели поболтать нельзя. Ну, и что же вы мне прикажете делать, когда я натрахаюсь?
— Делай то, что и всегда, мудак, — сказал Бейн. — Переворачивайся на бок и спи себе.
Сондерс повернул голову.
— Ладно, заткнитесь-ка, клоуны, — сказал он вполголоса. — К нам гости пожаловали.
Все как один повернули головы и увидели какую-то фигуру в просторном плаще, идущую по коридору. Это зрелище им совсем не понравилось.
— Ох, Боже милостивый, — тихо сказал Спинелли, — да это же баба, мать ее...
— Джентльмены, — сказала женщина, подходя, — кто у вас здесь старший?
— Сержант уголовной полиции Гарри Сондерс, мадам, — ответил Сондерс, выступая вперед.
— Успокойтесь, сержант, — сказала она, обратив к нему бесстрастное лицо. — Я не собираюсь запускать лапу в ваш виноградник. — Женщина быстро огляделась. — Прикасались к чему-нибудь?
— Никак нет, мадам!
— Он так и лежал, когда вы нашли его?
Сондерс кивнул и сглотнул слюну, сердясь на себя за то, что у него пересохло во рту от взгляда этой женщины.
— Могу я спросить, откуда вы... м-м-м... где вы, собственно, служите?
Она отвернулась, внимательно оглядев место, где лежал труп.
— Вы можете спросить об этом у своего капитана, сержант Сондерс. Вероятно, он удовлетворит ваше любопытство охотнее, чем я.
Сондерс стиснул зубы, чтобы ненароком не отпустить какое-нибудь замечание, а стоявший поодаль Спинелли ухмыльнулся.
— Сержант, ваша помощь мне больше не понадобится. — Она опустилась на колени рядом с трупом. — Почему бы вам и вашим людям не отойти к заслону и не помочь сдержать толпу? Я вас позову, если возникнет нужда.
— Слушаюсь, мадам, — сказал Сондерс с преувеличенной вежливостью и, резко повернувшись, кивнул остальным. Те молча последовали за ним по гулкому пассажу к своим машинам с сияющими красными мигалками.
Когда они ушли, Таня Владимова убедилась, что правильно опознала труп с первого взгляда. Это и в самом деле было тело Джесса Джеймса. Она быстро открыла маленькую сумочку и принялась искать отпечатки пальцев на окровавленном стеклянном осколке, который все еще торчал из груди Джеймса. Впервые она позволила себе задаться вопросом, где и что сорвалось. Ей не было нужды долго ломать голову над ответом. Просто глупо было оставлять Аликс Логан в живых. Глупо, а с точки зрения безопасности — еще и безрассудно. Но мужчины слабы, подумала она, даже такой могущественный умница, как К. Гордон Минк. Ведь именно Минк в конце концов настоял, чтобы Аликс оставили в живых, несмотря на настойчивые возражения Тани. И ведь не человеколюбие всему виной, а то, что она была его постоянной любовницей, и он по выходным тайком летал к ней в Ки-Уэст, когда все думали, будто он катается на своей парусной яхте по Чесапикскому заливу. Эта Аликс Логан, подобно Шахерезаде, опутала Минка своими чарами и благодаря этому получала все новые отсрочки в исполнении приговора.
Он не хотел давать понять, что знает русский язык, поэтому приблизился на шаг. Ночная тьма взорвалась еще раз, и кусок асфальта с шумом пролетел над землей, рассыпаясь на мелкие осколки так близко, что они впились в лодыжки и голени Николаса.
— Я же знаю, что вы меня понимаете, господин Линнер. Следующий выстрел снесет вам макушку.
Слева от него, завалившись набок, лежали искореженные остатки взятого им напрокат автомобиля. Дымок вился вокруг его искореженного остова, будто клубок змей, выпущенных из клетки.
Тело Николаса судорожно сжалось, когда он услышал глухой взрыв. Это была реакция животного, спасающего свою шкуру. Выбежав на темную улицу, он увидел, как затухает огненный шар. Обгоревшие останки Сэйити Сато тлели на гудроне, его разорвало на три части. Дождь хлестал сгоревшую плоть и сожженный металл, черными ручьями растекался вовсе стороны.
Николас тотчас нырнул обратно, спрятавшись под сенью кедровых карнизов ротэнбуро. Но русский все равно отыскал его. У него был острый глаз и еще более острый слух. Николас подозревал, что это был тот самый человек, который расправился с Фениксом после того, как Котэн вывел его из строя.
У него был “АКЛ-1000” — одна из новейших моделей автомата Калашникова, короткий, двуствольный, стрелявший осколочными противопехотными пулями, такой маленький, что вести огонь можно было одной рукой. Николас был совершенно беспомощен. Поэтому он вышел из укрытия под дождь.
— Так-то оно лучше, — произнес голос все еще по-русски. — Теперь мне не придется гадать, где вы.
— Из такой пушки можно палить и наугад, — ответил Николас.
— Вот именно.
Теперь Николас видел его: высокий мужчина с квадратными плечами, вероятнее всего, военный, судя по выправке и походке, в длинном плаще, подпоясанном черным ремнем. Он был без головного убора, и Николас видел его лицо, ярко освещенное сиявшими над головой фонарями. Нос с горбинкой, брови, которые с годами разрастутся и станут самой примечательной деталью его довольно красивого лица. Но сейчас такой деталью были светло-голубые, широко поставленные глаза.
Русский улыбнулся.
— Мне интересны умные люди... не важно, каковы их идеологические заблуждения! — Он любезно кивнул. — Петр Александрович Русилов.
— Я ждал Проторова.
В этот миг слова были единственным оружием Николаса, и он был намерен использовать их с максимально возможной выгодой. Лицо Русилова вновь сделалось суровым и отрешенным, дружелюбного выражения как не бывало.
— А что вам известно о Проторове?
— А как вы узнали, что я говорю по-русски? — задал Николас встречный вопрос. — Давайте-ка поделимся сведениями!
Русский сплюнул и махнул автоматом.
— Вы не в том положении, чтобы торговаться. Выходите-ка на свет.
Николас повиновался. Он почувствовал движение позади себя, в дверях дома, и мгновение спустя появился Котэн. Он преобразился. В тусклом свете казалось, что его внушительная фигура стала еще больше. Чудовищно широкие плечи сгибались под тяжестью невероятно мощных мышц. Когда он вышел из-под навеса крыши, с которого падали капли дождя, Николас увидел, что он несет на плечах какое-то тело.
Он легко трусил со своей ношей, передвигаясь короткими семенящими шажками и стараясь не заслонять Николаса от Русилова. Наконец он положил тело к ногам русского, словно охотничья собака, принесшая хозяину дичь.
— Ниндзя ни в чем не виноват! — В устах Котэна русская речь звучала странно. — Этот тип, — он повел плечами в сторону Николаса, — нанес ему слишком много ударов.
Русилов даже не опустил глаз.
— Ты нашел то, что нужно?
Котэн показал туго скатанный кожаный мешочек. В его громадной ладони тот казался совсем крошечным.
— Это выпало из него, когда он помер! — Котэн рассмеялся писклявым пронзительным смехом, заметив нерешительность русского. — Не бойся, возьми. — Он протянул Русилову мешочек на ладони. Тот казался ничуть не больше, чем когда был зажат в кулаке. — Дождь отмыл его до блеска.
Свободной рукой Русилов проворно сунул скатанный мешочек в карман. “Вместе с ним мы упустили и “Тэндзи”, — подумал Николас, вспоминая слова Сато: “Раскрыв “Тэндзи”, они станут достаточно сильными, чтобы уничтожить всех нас”. Что же такое “Тэндзи”, если проникновение в него любой иностранной державы было чревато мировой войной? Николас понял, что должен выяснить это, и как можно скорее.
Взгляд черных глаз Котэна скользнул по Николасу.
— Мне о нем позаботиться?
— Держись от него подальше, — резко сказал Русилов.
Котэн сердито посмотрел на него.
— Вы только что унизили его, Петр Александрович, — сказал Николас.
— Вы оба слишком опасны, чтобы стравлять вас друг с другом.
— В самом деле? — Этот разговор начинал забавлять его. Откуда, черт побери, может этот оперативник из КГБ так много знать о нем? — У вас, разумеется, не может быть досье на меня. Я — частное лицо.
— О? — Темные брови Русилова приподнялись. — Тогда что же вы здесь делаете?
— Мы с Сато-сан друзья... были друзьями, равно как и деловыми партнерами.
— Только и всего-то? — Голос русского был полон издевки. Не было никакого смысла топтаться на месте.
— Эта бомба в автомобиле была предназначена не только для Сато? У вас не могло быть никакой уверенности, что, открывая дверцу, он будет у машины один.
— Если бы вы вместе сгинули, было бы лучше. А поскольку мы получили вот это! — Он похлопал по карману, в который опустил мешочек. — Нам не нужен ни один из вас. Если бы наш агент был перехвачен...
— Фениксом или мной...
— О, я думаю, Котэн нашел бы какой-нибудь способ остановить вас. Но, как я уже сказал, если бы наш агент был перехвачен, то нам пришлось бы захватить вас.
— Если вы хотите жить, — заметил Николас, — то вам лучше застрелить меня прямо сейчас.
— Я это и намерен сделать.
— Тогда вам никогда не узнать о модификациях, которые мы недавно произвели в “Тэндзи”.
— Мы? — В голосе Русилова впервые прозвучала неуверенность.
— А почему же, по-вашему, концерн “Томкин индастриз” объединяет одну из своих компаний с “Сато петрокемиклз”? Могу вас заверить, что не ради своего удовольствия.
— Вы лжете, — сказал русский. — Я ничего об этом не знаю. “Конечно, не знаешь, — подумал Николас. — Но ты не уверен. И если ты не доставишь меня к Проторову, это может оказаться серьезной ошибкой. Времени в обрез, ошибаться никак нельзя”.
— Стало быть, есть вещи, которых вы не знаете!
В школе его обучали красноречию. Подобно тому, как “киаи” используется в качестве боевого клича, чтобы запугать, а в некоторых случаях и сковать своего противника, существует еще и “ити”, более утонченная его разновидность. Сейчас “ити” можно было перевести как “позиция”, то есть возможные достижения, которых способен добиться говорящий при помощи интонации и модуляций голоса. Овладеть этим искусством чрезвычайно сложно. При этом “ити” зачастую подвержено влиянию внешних обстоятельств, над которыми обладатель “ити” не властен, а посему это искусство оказалось почти полностью утраченным. Акутагава-сан, помимо всего прочего, был сэнсэем “ити”, видевшим в Николасе способного и старательного ученика.
— А я-то уж начал было думать, что господин Проторов всеведущ.
Николас подумал, что как раз “ити” и могло бы сейчас спасти ему жизнь.
— Убей его, — зарычал Котэн. — Пристрели его сейчас, или я прикончу его за тебя.
— Успокойся ты, — сказал Русилов. За все время, пока шел разговор, он ни разу не отвел глаз от Николаса. Лейтенант качнул головой. — Идите сюда, товарищ Линнер, — сказал он на фоне прокатившегося с востока на запад раската грома, ударившего над самой головой. Дождь обрушился на них, посеребренный светом фонарей. — Ладно, похоже, ваше желание все-таки сбудется.
И Николас подумал: “Проторов!”
Осень — зима 1963 — весна 198?
Он нашел ответ, и его сердце тревожно сжалось. Испустив клич “киаи!”, от которого сотряслись стены ротэнбуро, Николас стремительно помчался по темным комнатам вдогонку за этим сеятелем ужаса.
* * *
Сато не застал в ротэнбуро никого. Где же Котэн? Где этот мухон-нин? Сато пылал от гнева, будто солнце. Он скрежетал зубами, охваченный острым чувством, что его предали. Гнев выбрасывал в кровь адреналин.Он выбежал в ночь, под беснующийся ливень. Вокруг не было ни души, даже хозяев. “Котэн! — хотелось закричать ему. — Я хочу убить тебя медленно, так, чтобы я мог смотреть тебе в лицо, когда жизнь будет оставлять тебя!”
Он выбежал на стоянку. Две-три машины еще стояли под фонарями. Сато вытер глаза, чтобы более отчетливо разглядеть их. В машинах никого не было. Потом зоркий взгляд Сато остановился на том автомобиле, который они взяли напрокат, чтобы доехать сюда из аэропорта.
Котэн!
Сидит в царственном молчании. Небеса разверзлись, а он совсем сухой. Не задумываясь, Сато бросился к машине, скользя на мокром гудроне и едва не искалечив спину. На миг он затаил дыхание, потом поднялся с колена и со стоном преодолел расстояние, отделявшее его от мокрого автомобиля. На этот раз он и впрямь крикнул:
— Котэн!
Он схватился за хромированную рукоятку и рывком распахнул дверцу. Раздался резкий механический щелчок, похожий на хруст сучка в лесу, и в ночное небо взмыл оранжево-багровый огненный шар. Машина вздулась, распадаясь на горячие искореженные обломки стадией мельчайшие острые осколки стекла. Огонь в мгновение ока поглотил резиновый манекен на переднем сиденье.
Раздался резкий звук, словно выстрел из пушки, а потом черный шлейф густого дыма, маслянистый и извивающийся, взмыл к небесам, где бушевала гроза.
* * *
Тело казалось огромным, этакое грузно осевшее животное, отбрасывающее густые тени на камни вокруг. Повсюду, будто звезды, сверкали осколки стекла, крошечные радуги взметались над ними, смешиваясь с сиянием ламп дневного света над головой.Трое мужчин в форме городской полиции Рэйли стояли вокруг, делая записи, а четвертый, сунув голову и торс в одну из полицейских машин и выставив наружу зад, передавал что-то по рации.
Две машины с подкреплением, истошно визжа тормозами, остановились рядом, из них вылезли полицейские и принялись устанавливать барьеры, преградившие путь растущей толпе зевак.
Гарри Сондерс, сержант, который говорил по рации, кончил докладывать капитану и, бросив микрофон на сиденье, пятясь, выбрался из машины. Когда он брел обратно к трем своим коллегам, лицо его покрыла сеточка глубоких морщин.
— Можете сжечь эти свои блокнотики, — сказал он им, подходя. — Тут без толку что-нибудь записывать.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Боб Сантини, продолжая строчить в отрывной блокнот.
— Сейчас приедут другие и заберут у нас это дело. Капитан говорит, теперь нам тут делать нечего.
Сантини вскинул голову и сердито посмотрел на Сондерса.
— Ты хочешь сказать, что мы должны умыть руки, когда убили человека?
Сондерс пожал плечами.
— Забавно, что ты говоришь это, потому что я и сам задал капитану тот же самый вопрос! — Он поморщился. — Знаешь, что он мне сказал? Ничего хорошего, мол, не выйдет, как мы ни старайся. — Он указал пальцем на труп. — У этого несчастного сукина сына нет никаких отпечатков пальцев, вообще нет никакой биографии. Он ничто, эдакий здоровенный жирный ноль.
— Привидение, значит, — сказал Эд Бейн. — Что ж, любопытно.
— Удовлетворяй свое любопытство в другом месте, — сказал Сондерс, — потому что, когда мы уберемся отсюда, ни даже наши жены, ни твоя любовница, Бейн, не должны знать, что тут стряслось.
— Ах ты, мать твою, — сказал Спинелли с деланным негодованием. — Уж и в постели поболтать нельзя. Ну, и что же вы мне прикажете делать, когда я натрахаюсь?
— Делай то, что и всегда, мудак, — сказал Бейн. — Переворачивайся на бок и спи себе.
Сондерс повернул голову.
— Ладно, заткнитесь-ка, клоуны, — сказал он вполголоса. — К нам гости пожаловали.
Все как один повернули головы и увидели какую-то фигуру в просторном плаще, идущую по коридору. Это зрелище им совсем не понравилось.
— Ох, Боже милостивый, — тихо сказал Спинелли, — да это же баба, мать ее...
— Джентльмены, — сказала женщина, подходя, — кто у вас здесь старший?
— Сержант уголовной полиции Гарри Сондерс, мадам, — ответил Сондерс, выступая вперед.
— Успокойтесь, сержант, — сказала она, обратив к нему бесстрастное лицо. — Я не собираюсь запускать лапу в ваш виноградник. — Женщина быстро огляделась. — Прикасались к чему-нибудь?
— Никак нет, мадам!
— Он так и лежал, когда вы нашли его?
Сондерс кивнул и сглотнул слюну, сердясь на себя за то, что у него пересохло во рту от взгляда этой женщины.
— Могу я спросить, откуда вы... м-м-м... где вы, собственно, служите?
Она отвернулась, внимательно оглядев место, где лежал труп.
— Вы можете спросить об этом у своего капитана, сержант Сондерс. Вероятно, он удовлетворит ваше любопытство охотнее, чем я.
Сондерс стиснул зубы, чтобы ненароком не отпустить какое-нибудь замечание, а стоявший поодаль Спинелли ухмыльнулся.
— Сержант, ваша помощь мне больше не понадобится. — Она опустилась на колени рядом с трупом. — Почему бы вам и вашим людям не отойти к заслону и не помочь сдержать толпу? Я вас позову, если возникнет нужда.
— Слушаюсь, мадам, — сказал Сондерс с преувеличенной вежливостью и, резко повернувшись, кивнул остальным. Те молча последовали за ним по гулкому пассажу к своим машинам с сияющими красными мигалками.
Когда они ушли, Таня Владимова убедилась, что правильно опознала труп с первого взгляда. Это и в самом деле было тело Джесса Джеймса. Она быстро открыла маленькую сумочку и принялась искать отпечатки пальцев на окровавленном стеклянном осколке, который все еще торчал из груди Джеймса. Впервые она позволила себе задаться вопросом, где и что сорвалось. Ей не было нужды долго ломать голову над ответом. Просто глупо было оставлять Аликс Логан в живых. Глупо, а с точки зрения безопасности — еще и безрассудно. Но мужчины слабы, подумала она, даже такой могущественный умница, как К. Гордон Минк. Ведь именно Минк в конце концов настоял, чтобы Аликс оставили в живых, несмотря на настойчивые возражения Тани. И ведь не человеколюбие всему виной, а то, что она была его постоянной любовницей, и он по выходным тайком летал к ней в Ки-Уэст, когда все думали, будто он катается на своей парусной яхте по Чесапикскому заливу. Эта Аликс Логан, подобно Шахерезаде, опутала Минка своими чарами и благодаря этому получала все новые отсрочки в исполнении приговора.
* * *
— Пожалуйста, замрите на месте, господин Линнер. — Он увидел дуло автомата, черное и невероятно большое. — Если вы пошевелитесь, я открою огонь на поражение.Он не хотел давать понять, что знает русский язык, поэтому приблизился на шаг. Ночная тьма взорвалась еще раз, и кусок асфальта с шумом пролетел над землей, рассыпаясь на мелкие осколки так близко, что они впились в лодыжки и голени Николаса.
— Я же знаю, что вы меня понимаете, господин Линнер. Следующий выстрел снесет вам макушку.
Слева от него, завалившись набок, лежали искореженные остатки взятого им напрокат автомобиля. Дымок вился вокруг его искореженного остова, будто клубок змей, выпущенных из клетки.
Тело Николаса судорожно сжалось, когда он услышал глухой взрыв. Это была реакция животного, спасающего свою шкуру. Выбежав на темную улицу, он увидел, как затухает огненный шар. Обгоревшие останки Сэйити Сато тлели на гудроне, его разорвало на три части. Дождь хлестал сгоревшую плоть и сожженный металл, черными ручьями растекался вовсе стороны.
Николас тотчас нырнул обратно, спрятавшись под сенью кедровых карнизов ротэнбуро. Но русский все равно отыскал его. У него был острый глаз и еще более острый слух. Николас подозревал, что это был тот самый человек, который расправился с Фениксом после того, как Котэн вывел его из строя.
У него был “АКЛ-1000” — одна из новейших моделей автомата Калашникова, короткий, двуствольный, стрелявший осколочными противопехотными пулями, такой маленький, что вести огонь можно было одной рукой. Николас был совершенно беспомощен. Поэтому он вышел из укрытия под дождь.
— Так-то оно лучше, — произнес голос все еще по-русски. — Теперь мне не придется гадать, где вы.
— Из такой пушки можно палить и наугад, — ответил Николас.
— Вот именно.
Теперь Николас видел его: высокий мужчина с квадратными плечами, вероятнее всего, военный, судя по выправке и походке, в длинном плаще, подпоясанном черным ремнем. Он был без головного убора, и Николас видел его лицо, ярко освещенное сиявшими над головой фонарями. Нос с горбинкой, брови, которые с годами разрастутся и станут самой примечательной деталью его довольно красивого лица. Но сейчас такой деталью были светло-голубые, широко поставленные глаза.
Русский улыбнулся.
— Мне интересны умные люди... не важно, каковы их идеологические заблуждения! — Он любезно кивнул. — Петр Александрович Русилов.
— Я ждал Проторова.
В этот миг слова были единственным оружием Николаса, и он был намерен использовать их с максимально возможной выгодой. Лицо Русилова вновь сделалось суровым и отрешенным, дружелюбного выражения как не бывало.
— А что вам известно о Проторове?
— А как вы узнали, что я говорю по-русски? — задал Николас встречный вопрос. — Давайте-ка поделимся сведениями!
Русский сплюнул и махнул автоматом.
— Вы не в том положении, чтобы торговаться. Выходите-ка на свет.
Николас повиновался. Он почувствовал движение позади себя, в дверях дома, и мгновение спустя появился Котэн. Он преобразился. В тусклом свете казалось, что его внушительная фигура стала еще больше. Чудовищно широкие плечи сгибались под тяжестью невероятно мощных мышц. Когда он вышел из-под навеса крыши, с которого падали капли дождя, Николас увидел, что он несет на плечах какое-то тело.
Он легко трусил со своей ношей, передвигаясь короткими семенящими шажками и стараясь не заслонять Николаса от Русилова. Наконец он положил тело к ногам русского, словно охотничья собака, принесшая хозяину дичь.
— Ниндзя ни в чем не виноват! — В устах Котэна русская речь звучала странно. — Этот тип, — он повел плечами в сторону Николаса, — нанес ему слишком много ударов.
Русилов даже не опустил глаз.
— Ты нашел то, что нужно?
Котэн показал туго скатанный кожаный мешочек. В его громадной ладони тот казался совсем крошечным.
— Это выпало из него, когда он помер! — Котэн рассмеялся писклявым пронзительным смехом, заметив нерешительность русского. — Не бойся, возьми. — Он протянул Русилову мешочек на ладони. Тот казался ничуть не больше, чем когда был зажат в кулаке. — Дождь отмыл его до блеска.
Свободной рукой Русилов проворно сунул скатанный мешочек в карман. “Вместе с ним мы упустили и “Тэндзи”, — подумал Николас, вспоминая слова Сато: “Раскрыв “Тэндзи”, они станут достаточно сильными, чтобы уничтожить всех нас”. Что же такое “Тэндзи”, если проникновение в него любой иностранной державы было чревато мировой войной? Николас понял, что должен выяснить это, и как можно скорее.
Взгляд черных глаз Котэна скользнул по Николасу.
— Мне о нем позаботиться?
— Держись от него подальше, — резко сказал Русилов.
Котэн сердито посмотрел на него.
— Вы только что унизили его, Петр Александрович, — сказал Николас.
— Вы оба слишком опасны, чтобы стравлять вас друг с другом.
— В самом деле? — Этот разговор начинал забавлять его. Откуда, черт побери, может этот оперативник из КГБ так много знать о нем? — У вас, разумеется, не может быть досье на меня. Я — частное лицо.
— О? — Темные брови Русилова приподнялись. — Тогда что же вы здесь делаете?
— Мы с Сато-сан друзья... были друзьями, равно как и деловыми партнерами.
— Только и всего-то? — Голос русского был полон издевки. Не было никакого смысла топтаться на месте.
— Эта бомба в автомобиле была предназначена не только для Сато? У вас не могло быть никакой уверенности, что, открывая дверцу, он будет у машины один.
— Если бы вы вместе сгинули, было бы лучше. А поскольку мы получили вот это! — Он похлопал по карману, в который опустил мешочек. — Нам не нужен ни один из вас. Если бы наш агент был перехвачен...
— Фениксом или мной...
— О, я думаю, Котэн нашел бы какой-нибудь способ остановить вас. Но, как я уже сказал, если бы наш агент был перехвачен, то нам пришлось бы захватить вас.
— Если вы хотите жить, — заметил Николас, — то вам лучше застрелить меня прямо сейчас.
— Я это и намерен сделать.
— Тогда вам никогда не узнать о модификациях, которые мы недавно произвели в “Тэндзи”.
— Мы? — В голосе Русилова впервые прозвучала неуверенность.
— А почему же, по-вашему, концерн “Томкин индастриз” объединяет одну из своих компаний с “Сато петрокемиклз”? Могу вас заверить, что не ради своего удовольствия.
— Вы лжете, — сказал русский. — Я ничего об этом не знаю. “Конечно, не знаешь, — подумал Николас. — Но ты не уверен. И если ты не доставишь меня к Проторову, это может оказаться серьезной ошибкой. Времени в обрез, ошибаться никак нельзя”.
— Стало быть, есть вещи, которых вы не знаете!
В школе его обучали красноречию. Подобно тому, как “киаи” используется в качестве боевого клича, чтобы запугать, а в некоторых случаях и сковать своего противника, существует еще и “ити”, более утонченная его разновидность. Сейчас “ити” можно было перевести как “позиция”, то есть возможные достижения, которых способен добиться говорящий при помощи интонации и модуляций голоса. Овладеть этим искусством чрезвычайно сложно. При этом “ити” зачастую подвержено влиянию внешних обстоятельств, над которыми обладатель “ити” не властен, а посему это искусство оказалось почти полностью утраченным. Акутагава-сан, помимо всего прочего, был сэнсэем “ити”, видевшим в Николасе способного и старательного ученика.
— А я-то уж начал было думать, что господин Проторов всеведущ.
Николас подумал, что как раз “ити” и могло бы сейчас спасти ему жизнь.
— Убей его, — зарычал Котэн. — Пристрели его сейчас, или я прикончу его за тебя.
— Успокойся ты, — сказал Русилов. За все время, пока шел разговор, он ни разу не отвел глаз от Николаса. Лейтенант качнул головой. — Идите сюда, товарищ Линнер, — сказал он на фоне прокатившегося с востока на запад раската грома, ударившего над самой головой. Дождь обрушился на них, посеребренный светом фонарей. — Ладно, похоже, ваше желание все-таки сбудется.
И Николас подумал: “Проторов!”
Осень — зима 1963 — весна 198?
Кумамото. Асама когэн. Швейцария
Это история о том, как Акико спасла жизнь Сайго, и как он воздал ей за добро. Осень 1963 года была холодная и ненастная — то шел унылый дождь, а то и снег, серебристый, преждевременный и умирающий на земле, словно выброшенная на берег рыба.
На Кюсю, куда Сунь Сюнь отправил Акико проходить следующую степень обучения, крестьяне, стоя на грязных деревянных лестницах, наматывали на стволы своих драгоценных деревьев изящные коконы из вымоченной марли, чтобы спасти их от грубых прикосновений зимы.
Они начали делать это необычно рано, да и скверная погода наступила рано в этот год, предвещая суровую зиму, о чем негромко и сокрушенно поговаривали в округе с тех пор, как за одну ночь лето исчезло как дым.
Туман окутывал Кюсю такой густой пеленой, что до самого въезда в город Акико не могла разглядеть ни вулкан Асо, ни гигантскую трубу большого индустриального комплекса, раскинувшегося по долине на северо-запад от города.
Она сразу невзлюбила Кумамото. В далекие феодальные времена место, возможно, обладало неким очарованием, но сейчас, когда Япония сделала невероятный экономический скачок вперед, синеватый налет промышленной копоти, покрывающий старые здания, лишь наводил на размышления о том, какой тихой заводью был в прошлом Кумамото.
И все же Акико сдалась сама себе, чтобы остаться здесь в школе “каньакуна ниндзюцу”. Ее символом был круг с девятью черными алмазами внутри. В центре на свободном месте помещалась идеограмма комусо. И едва она ее увидела, как поняла — “кудзи-кири”. Черное ниндзюцу.
У нее возникли трудности, несмотря на личный знак Сунь Сюня, прикрепленный к ее рекомендательному письму. Сэннин, человек с топорным лицом, почти болезненно худой, заставил ее ждать полдня прежде, чем вызвал к себе в кабинет.
Правда, он рассыпался в извинениях. Акико ничего не могла прочитать в его глазах — в них не было и намека на то, что отличает человеческое существо от прочих живых творений природы. Склонившись перед ним на стареньком тростниковом татами, она ощутила печаль, в причинах которой не могла бы разобраться сейчас. Потом она с некоторым Удивлением поняла, что скучает по Сунь Сюню, что какая-то часть ее существа не хотела покидать его теплый и удобный дом.
Однако более сильное и более настойчивое желание увело ее т комфорта и тепла: ее карма, ее предназначение быть здесь, именно здесь, это она знала твердо и несомненно.
Повиновение — вот все, что оставалось ей.
Сэннин со своей стороны с первого взгляда отнесся к ней с неодобрительным пренебрежением и молча клял ее бывшего сэнсэя за то, что тот добился своего. Не могло быть и речи о том, чтобы выгнать ее, хотя сэннин больше всего желал именно этого.
Единственная его надежда, пожалуй, заключается в том, чтобы сделать жизнь и обучение для этой женщины невыносимо тяжкими и морально и физически. Он внутренне содрогался при одной мысли о ее присутствии здесь, о том, что ее “ва” нарушит привычный порядок и ритуал.
Уже сейчас он ощущал идущий от нее чисто женский ток души, для него это был болезненный прорыв в единении сил, над которым он и те, кто ему подчинялся, трудились так долго и упорно.
Однако он улыбался любезно, как только мог, и, внутренне ликуя, передал ее на попечение ученика, который по крайней мере выпроводит ее из Кумамото.
Сэннин не мигая наблюдал за тем, как она в соответствии с этикетом поклонилась и выпрямилась. Глядя, как она отступает, он еще раз порадовался, что нашел наилучшую возможность позаботиться о судьбе новой воспитанницы: Сайго ее уничтожит.
Не в буквальном смысле, конечно, случись такое, сэннин потерял бы уважение Сунь Сюня, чего он, разумеется, не мог допустить. Нет, нет. Если он знает своих учеников, то сделал правильный выбор. В демоне, который оседлал Сайго, было нечто особенное и пугающее, его когти впились так глубоко, что сэннин оставил всякие попытки устранить его.
Пусть Призрак — под этим именем Сайго был известен нескольким сэннинам — выпроводит нежеланную женщину отсюда; ей не останется иного выбора. Достоинство не пострадает. Сунь Сюнь не сможет ни в чем его обвинить, а женщина вернется к тому, для чего она больше подходит — чайная церемония или, быть может, аранжировка цветов.
Когда Акико пришла к нему в додзё и сообщила о поручении, какое ему дается, Сайго понял, сколь низкое положение занимает он в глазах сэннина. Никудышная работа, мрачно думал он, взяв женщину-ученицу за руку. Он посмотрел на нее с гневом и негодованием, внезапно вспыхнувшими в нем.
Со своей стороны Акико сразу догадалась, что она попала в лапы к тигру. Ее “ва” противодействовало леденящему контакту с враждебными эманациями Сайго, но она знала, что ее задача — выдержать: она должна победить его, а затем — одного за другим — всех в “рю”.
После полудня в этот день Акико большую часть времени наблюдала за ним, когда он повел ее в “рю” — своего рода мир внутри мира, скрытый от всех даже в центре промышленного города, в котором было полно грязных бараков без окон.
Когда они завершили свой обход, возле них уже не было ни других учеников, ни сэннинов.
— Я хочу, чтобы ты оставалась здесь, — сказал он ей, — пока я отлучусь по делу.
Она кивнула в знак согласия.
— Не произноси ни слова, пока меня не будет, и особенно когда я вернусь.
— А что случилось?
Не говоря ни слова, он сильно ударил ее по лицу. Акико покачнулась и упала на бок. Сайго стоял над ней, расставив ноги, его тело было полностью расслаблено.
— У тебя еще есть желание задавать вопросы? — Он произнес это издевательски грубо, и Акико невольно вздрогнула, но не произнесла ни звука и не сделала ни одного движения.
Сайго невнятным бормотанием выразил удовлетворение и удалился.
Оставшись одна, Акико немедленно впала в синки. Это прежде всего означало держать свой тандэн — часть существа, которую одни сэнсэи называли вторым мозгом, а другие — центром контроля за рефлексами — выключенным. Таким путем она отторгла себя от области, где была жгучая боль. Момент сильной концентрации — и она больше не чувствовала этой боли. Медленно поднялась и направилась к двери, через которую вышел Сайго.
Она ощутила движение его души за мгновение до того, как дурная эманация превратилась в физическое действие. Она легко могла уклониться от удара. Но что хорошего вышло бы из этого? Гнев Сайго сильнее разгорелся бы, и он мог причинить ей еще большее страдание.
Кроме того, она чувствовала, что он был человеком настолько неуверенным в своем чисто мужском естестве, что ему необходимо было физически “давить” на окружающих, как мужчин, так и женщин. Если бы она захотела найти к нему подход, то прежде всего должна была бы позволять его дурным наклонностям проявляться при ней. Только это позволило бы ей выбрать свою собственную стратегию и приручить его.
Сайго отсутствовал несколько часов. За это время свет на небе угас; день догорал как свеча. Было время обедать, и Акико проголодалась. Так как никакой еды не было, она молча вошла в додзё и, открыв свою сумку, переоделась в свою черную “дзи”. Сорок минут она занималась медитацией, добиваясь синки киицу — союза души, разума и тела, что так существенно для достижения вершины всех боевых искусств. Она чувствовала тяжесть вселенной, которая сконцентрировалась у нее в животе. Ситахара.
Она дышала. Вдох: дзицу, полнота. Выдох: кё, пустота. Наноси удар точно в тот момент, когда почувствуешь кё в своем враге, говорил Сунь Сюнь. Наноси удар в тот момент, когда чувствуешь дзицу в себе. Так ты обеспечишь себе победу.
Еще, повторял он ей снова и снова, если ты настолько глупа и эгоистична, что позволяешь себе думать о победе, — ты погибла. Направь свое сознание на сайка тандэн, дыхание пустоты. Из этих изначальных приемов могут быть выведены и сформулированы все стратегии.
Девяносто минут она делала упражнения, увеличивая сложность до тех пор, пока пот не полил с нее ручьями, и отрабатывая быстроту и синхронность, координируя их и контролируя — по три, затем — по шесть, затем — по девять — молниеносные атаки и защиты.
Потом, так как она была еще ученицей и некоторые существенные моменты приходилось обдумывать, а не воспроизводить подсознательно, она вернулась к сайка тандэн.
Достала из сумки длинную полосу плотной хлопчатобумажной ткани — то был единственный подарок от Сунь Сюня, — сложила вдвое и точно рассчитанными движениями обернула вокруг живота так, что верхний край касался нижней части ребер с обеих сторон. Затянула туго; это создавало напряжение. Она старалась дышать как можно глубже. Села, скрестив ноги, тело мягкое и податливое, плечи расправлены и расслаблены, торс сильно наклонен вперед так, что кончик носа почти касается пупка. Сайка тандэн. Она использует каждый вздох.
Она дышала так до тех пор, пока ее острый слух не уловил тихий шорох за металлической дверью. Послышался скрежет висячего замка.
Дзицу, кё. Полнота, пустота. Вдох и выдох. Она услышала, что Сайго входит в додзё, и подняла голову. Она сосредоточила свое внимание на нем.
— Вставай, — шепнул он, — идем.
Он стоял у закрытой двери.
Она повиновалась, поднялась и взяла свое одеяние, которым она очень дорожила, хотя оно было самое простое и его можно было купить в любом магазине. Благоговейно сложив его, она завернула его в свою просторную черную хлопчатую блузку и шагнула, чтобы встать рядом с Сайго.
— Слушай, — произнес он голосом, невнятным и напоминающим далекое жужжание москитов. Они стояли молча. Она не произнесла бы ни слова, даже если бы он не предупредил ее несколькими часами раньше.
Вначале ничего не было слышно, кроме легкого шуршания опилок, напоминавшего о настоящем предназначении этого старого здания. Толстые стены и потолочные перекрытия трех этажей не пропускали ни звука с улицы. Было тихо, как в могиле.
Но вот кто-то кашлянул. Еще раз. Акико услышала легкие шаги за дверью. Она взглянула на Сайго, который был полностью сосредоточен на том, что происходило за дверью.
Кто там был? Акико прислушалась.
— Что это? Где мы? — шепнул женский голос.
— Идем. — Мужской голос. Затем более настойчиво, но не более громко: — Идем!
Звуки стихли, но у Акико возникло ощущение двух начал. Мужского и женского. “Инь” и “ян”.
Ненависть вспышкой пробежала по лицу Сайго, придав ему сходство с горгульей. Сколько ненависти, подумалось Акико. Она пожирает его изнутри. Ненависть была ей хорошо понятна.
На Кюсю, куда Сунь Сюнь отправил Акико проходить следующую степень обучения, крестьяне, стоя на грязных деревянных лестницах, наматывали на стволы своих драгоценных деревьев изящные коконы из вымоченной марли, чтобы спасти их от грубых прикосновений зимы.
Они начали делать это необычно рано, да и скверная погода наступила рано в этот год, предвещая суровую зиму, о чем негромко и сокрушенно поговаривали в округе с тех пор, как за одну ночь лето исчезло как дым.
Туман окутывал Кюсю такой густой пеленой, что до самого въезда в город Акико не могла разглядеть ни вулкан Асо, ни гигантскую трубу большого индустриального комплекса, раскинувшегося по долине на северо-запад от города.
Она сразу невзлюбила Кумамото. В далекие феодальные времена место, возможно, обладало неким очарованием, но сейчас, когда Япония сделала невероятный экономический скачок вперед, синеватый налет промышленной копоти, покрывающий старые здания, лишь наводил на размышления о том, какой тихой заводью был в прошлом Кумамото.
И все же Акико сдалась сама себе, чтобы остаться здесь в школе “каньакуна ниндзюцу”. Ее символом был круг с девятью черными алмазами внутри. В центре на свободном месте помещалась идеограмма комусо. И едва она ее увидела, как поняла — “кудзи-кири”. Черное ниндзюцу.
У нее возникли трудности, несмотря на личный знак Сунь Сюня, прикрепленный к ее рекомендательному письму. Сэннин, человек с топорным лицом, почти болезненно худой, заставил ее ждать полдня прежде, чем вызвал к себе в кабинет.
Правда, он рассыпался в извинениях. Акико ничего не могла прочитать в его глазах — в них не было и намека на то, что отличает человеческое существо от прочих живых творений природы. Склонившись перед ним на стареньком тростниковом татами, она ощутила печаль, в причинах которой не могла бы разобраться сейчас. Потом она с некоторым Удивлением поняла, что скучает по Сунь Сюню, что какая-то часть ее существа не хотела покидать его теплый и удобный дом.
Однако более сильное и более настойчивое желание увело ее т комфорта и тепла: ее карма, ее предназначение быть здесь, именно здесь, это она знала твердо и несомненно.
Повиновение — вот все, что оставалось ей.
Сэннин со своей стороны с первого взгляда отнесся к ней с неодобрительным пренебрежением и молча клял ее бывшего сэнсэя за то, что тот добился своего. Не могло быть и речи о том, чтобы выгнать ее, хотя сэннин больше всего желал именно этого.
Единственная его надежда, пожалуй, заключается в том, чтобы сделать жизнь и обучение для этой женщины невыносимо тяжкими и морально и физически. Он внутренне содрогался при одной мысли о ее присутствии здесь, о том, что ее “ва” нарушит привычный порядок и ритуал.
Уже сейчас он ощущал идущий от нее чисто женский ток души, для него это был болезненный прорыв в единении сил, над которым он и те, кто ему подчинялся, трудились так долго и упорно.
Однако он улыбался любезно, как только мог, и, внутренне ликуя, передал ее на попечение ученика, который по крайней мере выпроводит ее из Кумамото.
Сэннин не мигая наблюдал за тем, как она в соответствии с этикетом поклонилась и выпрямилась. Глядя, как она отступает, он еще раз порадовался, что нашел наилучшую возможность позаботиться о судьбе новой воспитанницы: Сайго ее уничтожит.
Не в буквальном смысле, конечно, случись такое, сэннин потерял бы уважение Сунь Сюня, чего он, разумеется, не мог допустить. Нет, нет. Если он знает своих учеников, то сделал правильный выбор. В демоне, который оседлал Сайго, было нечто особенное и пугающее, его когти впились так глубоко, что сэннин оставил всякие попытки устранить его.
Пусть Призрак — под этим именем Сайго был известен нескольким сэннинам — выпроводит нежеланную женщину отсюда; ей не останется иного выбора. Достоинство не пострадает. Сунь Сюнь не сможет ни в чем его обвинить, а женщина вернется к тому, для чего она больше подходит — чайная церемония или, быть может, аранжировка цветов.
Когда Акико пришла к нему в додзё и сообщила о поручении, какое ему дается, Сайго понял, сколь низкое положение занимает он в глазах сэннина. Никудышная работа, мрачно думал он, взяв женщину-ученицу за руку. Он посмотрел на нее с гневом и негодованием, внезапно вспыхнувшими в нем.
Со своей стороны Акико сразу догадалась, что она попала в лапы к тигру. Ее “ва” противодействовало леденящему контакту с враждебными эманациями Сайго, но она знала, что ее задача — выдержать: она должна победить его, а затем — одного за другим — всех в “рю”.
После полудня в этот день Акико большую часть времени наблюдала за ним, когда он повел ее в “рю” — своего рода мир внутри мира, скрытый от всех даже в центре промышленного города, в котором было полно грязных бараков без окон.
Когда они завершили свой обход, возле них уже не было ни других учеников, ни сэннинов.
— Я хочу, чтобы ты оставалась здесь, — сказал он ей, — пока я отлучусь по делу.
Она кивнула в знак согласия.
— Не произноси ни слова, пока меня не будет, и особенно когда я вернусь.
— А что случилось?
Не говоря ни слова, он сильно ударил ее по лицу. Акико покачнулась и упала на бок. Сайго стоял над ней, расставив ноги, его тело было полностью расслаблено.
— У тебя еще есть желание задавать вопросы? — Он произнес это издевательски грубо, и Акико невольно вздрогнула, но не произнесла ни звука и не сделала ни одного движения.
Сайго невнятным бормотанием выразил удовлетворение и удалился.
Оставшись одна, Акико немедленно впала в синки. Это прежде всего означало держать свой тандэн — часть существа, которую одни сэнсэи называли вторым мозгом, а другие — центром контроля за рефлексами — выключенным. Таким путем она отторгла себя от области, где была жгучая боль. Момент сильной концентрации — и она больше не чувствовала этой боли. Медленно поднялась и направилась к двери, через которую вышел Сайго.
Она ощутила движение его души за мгновение до того, как дурная эманация превратилась в физическое действие. Она легко могла уклониться от удара. Но что хорошего вышло бы из этого? Гнев Сайго сильнее разгорелся бы, и он мог причинить ей еще большее страдание.
Кроме того, она чувствовала, что он был человеком настолько неуверенным в своем чисто мужском естестве, что ему необходимо было физически “давить” на окружающих, как мужчин, так и женщин. Если бы она захотела найти к нему подход, то прежде всего должна была бы позволять его дурным наклонностям проявляться при ней. Только это позволило бы ей выбрать свою собственную стратегию и приручить его.
Сайго отсутствовал несколько часов. За это время свет на небе угас; день догорал как свеча. Было время обедать, и Акико проголодалась. Так как никакой еды не было, она молча вошла в додзё и, открыв свою сумку, переоделась в свою черную “дзи”. Сорок минут она занималась медитацией, добиваясь синки киицу — союза души, разума и тела, что так существенно для достижения вершины всех боевых искусств. Она чувствовала тяжесть вселенной, которая сконцентрировалась у нее в животе. Ситахара.
Она дышала. Вдох: дзицу, полнота. Выдох: кё, пустота. Наноси удар точно в тот момент, когда почувствуешь кё в своем враге, говорил Сунь Сюнь. Наноси удар в тот момент, когда чувствуешь дзицу в себе. Так ты обеспечишь себе победу.
Еще, повторял он ей снова и снова, если ты настолько глупа и эгоистична, что позволяешь себе думать о победе, — ты погибла. Направь свое сознание на сайка тандэн, дыхание пустоты. Из этих изначальных приемов могут быть выведены и сформулированы все стратегии.
Девяносто минут она делала упражнения, увеличивая сложность до тех пор, пока пот не полил с нее ручьями, и отрабатывая быстроту и синхронность, координируя их и контролируя — по три, затем — по шесть, затем — по девять — молниеносные атаки и защиты.
Потом, так как она была еще ученицей и некоторые существенные моменты приходилось обдумывать, а не воспроизводить подсознательно, она вернулась к сайка тандэн.
Достала из сумки длинную полосу плотной хлопчатобумажной ткани — то был единственный подарок от Сунь Сюня, — сложила вдвое и точно рассчитанными движениями обернула вокруг живота так, что верхний край касался нижней части ребер с обеих сторон. Затянула туго; это создавало напряжение. Она старалась дышать как можно глубже. Села, скрестив ноги, тело мягкое и податливое, плечи расправлены и расслаблены, торс сильно наклонен вперед так, что кончик носа почти касается пупка. Сайка тандэн. Она использует каждый вздох.
Она дышала так до тех пор, пока ее острый слух не уловил тихий шорох за металлической дверью. Послышался скрежет висячего замка.
Дзицу, кё. Полнота, пустота. Вдох и выдох. Она услышала, что Сайго входит в додзё, и подняла голову. Она сосредоточила свое внимание на нем.
— Вставай, — шепнул он, — идем.
Он стоял у закрытой двери.
Она повиновалась, поднялась и взяла свое одеяние, которым она очень дорожила, хотя оно было самое простое и его можно было купить в любом магазине. Благоговейно сложив его, она завернула его в свою просторную черную хлопчатую блузку и шагнула, чтобы встать рядом с Сайго.
— Слушай, — произнес он голосом, невнятным и напоминающим далекое жужжание москитов. Они стояли молча. Она не произнесла бы ни слова, даже если бы он не предупредил ее несколькими часами раньше.
Вначале ничего не было слышно, кроме легкого шуршания опилок, напоминавшего о настоящем предназначении этого старого здания. Толстые стены и потолочные перекрытия трех этажей не пропускали ни звука с улицы. Было тихо, как в могиле.
Но вот кто-то кашлянул. Еще раз. Акико услышала легкие шаги за дверью. Она взглянула на Сайго, который был полностью сосредоточен на том, что происходило за дверью.
Кто там был? Акико прислушалась.
— Что это? Где мы? — шепнул женский голос.
— Идем. — Мужской голос. Затем более настойчиво, но не более громко: — Идем!
Звуки стихли, но у Акико возникло ощущение двух начал. Мужского и женского. “Инь” и “ян”.
Ненависть вспышкой пробежала по лицу Сайго, придав ему сходство с горгульей. Сколько ненависти, подумалось Акико. Она пожирает его изнутри. Ненависть была ей хорошо понятна.