— Алиса! Алиса! Приди в себя! — воскликнул перепуганный Деодат.
   Растерянно озираясь, девушка продолжала твердить:
   — Мы уедем, уедем, правда? Прямо сейчас, не дожидаясь рассвета. Поехали…
   — Алиса, Алиса! — заволновался молодой человек. — Какие странные слова! Почему ты говоришь, что я спас тебя от себя самой?
   Шпионка Екатерины Медичи попыталась взять себя в руки. Она чувствовала, что пришел миг решающего объяснения, когда один неосторожный жест, одно необдуманное слово могут погубить все. А вдруг она уже произнесла такое слово? При мысли об этом Алиса затрепетала.
   — Что я тут наговорила? — прошептала она, словно очнувшись. — Я, кажется, не в себе, любимый. Что-то болтаю… Ты, наверное, испугался… Ничего, дорогой, все уже прошло…
   Она даже попыталась улыбнуться.
   — Ах, да! Я предлагала бежать… Боже, какая глупость!.. Куда мне бежать, да и зачем? Я лишь ре хочу больше с тобой расставаться, никогда! Дальше мы поедем вместе. Ты будешь со мной и избавишь меня от страданий, ибо разлуки я не переживу!.. Мы просто отправимся путешествовать. Ты силен и храбр, твою шпагу оценят при дворе любого государя…
   — Любовь моя, ну что ты! Ты совсем потеряла голову…
   — Да нет же, вовсе я не волнуюсь. Я в здравом уме и спокойно говорю тебе: давай уедем из Франции. Отправимся в Испанию, в Италию или куда-нибудь еще дальше…
   Граф де Марийяк медленно покачал головой, снял руки девушки со своей шеи, усадил Алису около огня и с грустью произнес:
   — Ах, Алиса, поверь мне: если бы я мог располагать собой, я последовал бы за тобой на край света.
   — Однако вы собой не располагаете! — скорбно прошептала Алиса.
   — Но тебе же это давно известно!.. Придет время, и я посвящу тебя в тайну моего рождения… и даже назову имя моей матери.
   Девушка содрогнулась — все это уже не было для нее тайной! Ведь это именно она затаилась за неплотно прикрытой дверью в Сен-Жерменском замке и подслушала беседу Марийяка с королевой Жанной… Бывшая фрейлина хорошо запомнила имя матери Деодата — королева Екатерина Медичи!
   — Да, — продолжал меж тем юноша, — в один прекрасный день я открою тебе все! Но помни: на свете есть женщина, которую я боготворю и за которую с радостью отдам свою жизнь. Ты знакома с этой дамой. Я говорю о королеве Наваррской. Люди по праву зовут ее доброй королевой! Она заботилась обо мне, словно родная мать, и я обязан ей абсолютно всем: жизнью, именем, состоянием. Так вот, теперь ей требуется моя помощь. И если я сейчас исчезну, это будет не просто трусливое бегство — это будет подлое предательство!
   — Я понимаю, — вздохнула Алиса. — Значит, мы остаемся во Франции.
   — Если я не окажусь в ближайшее время в Париже, над королевой нависнет ужасная угроза!
   — Да, разумеется… ты не имеешь права уезжать…
   — Я не сомневался, что ты все поймешь, моя добрая и умная Алиса! Но не думай, что преданность королеве вытеснит из моего сердца любовь к тебе… Раз ее величество отбыла из Сен-Жермена и ты не можешь сопровождать ее, я отвезу тебя в Париж. Там есть место, где радушно встретят мою любимую!
   — И что же это за место?
   — Дом нашего знаменитого предводителя, адмирала Колиньи.
   — Ах, нет!.. — в ужасе отпрянула от друга Алиса.
   — Ты не желаешь воспользоваться гостеприимством адмирала? — изумился Марийяк.
   Алиса опустила веки, словно ее одолевал сон.
   — Я так утомлена, — простонала она, — что даже разговариваю с трудом… Мне хочется заснуть… тут, возле очага, рядом с тобой… Немного подремлю, и усталость пройдет.
   Сказав это, девушка уютно устроилась в кресле и притворилась спящей.
   Осторожно ступая, граф отправился к хозяину постоялого двора и скоро вернулся с двумя подушками и одеялом. Подушки он подсунул Алисе под голову, а одеялом с нежной заботой укутал ее ноги. Вслушавшись в спокойное дыхание любимой, юноша подумал, что она крепко спит; тогда он уселся рядом, подпер голову рукой и залюбовался своей подругой.
   На самом же деле Алиса де Люс не спала: она лихорадочно думала, что теперь делать. Девушка оказалась в ужасном положении, ее сердце разрывалось на части: она, шпионка королевы Екатерины, до безумия любила Марийяка. Алиса согласилась бы выдержать самые страшные пытки, лишь бы Деодат не узнал, кто она такая. А он, сын Екатерины Медичи, был безраздельно предан Жанне д'Альбре. Алиса де Люс следила за королевой Наваррской по повелению Екатерины Медичи, которая мечтала убить Жанну. Все эти гнусные интриги не могли не превратить Алису и Деодата в смертельных врагов. Но молодой человек пока ничего не подозревал о тайной миссии Алисы де Люс, она же знала о юноше все.
   В результате этих горьких раздумий Алиса пришла к выводу: у нее есть лишь два выхода! Либо умереть, либо продолжать жить.
   Если она изберет первый вариант, то покончит с собой. Самоубийство не страшило девушку: она давно имела при себе сильнодействующий яд. Отравиться совсем не трудно… Тогда она избежит позора, но никогда не вкусит блаженства и восторгов любви.
   И Алиса отказалась от мысли о смерти.
   Второй вариант давал ей возможность попытаться увезти Деодата из Франции. Главное, чтобы он ничего не узнал. А сама Алиса постарается ускользнуть от Екатерины Медичи. Возможно, лучше на некоторое время расстаться с Деодатом? Выдумать какой-нибудь предлог, потом явиться к Екатерине и выжидать… А как только ей удастся вырваться из цепких рук королевы, она найдет Деодата и убежит с ним…
   А если он тем временем увидится с королевой Наваррской, и та расскажет ему обо всем? Впрочем, если сам Деодат не заговорит об Алисе, королева Жанна тоже не вспомнит о ней… Значит, нужно каким-то образом заставить Деодата скрывать свое чувство и не болтать об Алисе… Но надолго разлучаться страшно — кто знает, что может произойти? Неплохо бы иногда назначать друг другу свидания…
   За тусклыми окнами стало почти светло, и Алиса открыла глаза. Она одарила графа де Марийяка прелестной улыбкой.
   — Нужно решать, как нам быть, — проговорил он. — Сердце мое, я предлагал вам остановиться в доме Колиньи…
   — Да? — изобразила удивление Алиса. — Предлагали?
   — Вы забыли?
   — Нет-нет, я помню… Но это же неприлично, милый. Насколько я поняла, вы тоже собираетесь там поселиться…
   — Да, верно… — растерялся Деодат.
   — Знаете, любовь моя, у меня в Париже есть престарелая родственница, что-то вроде тетушки; она очень небогата, но я ее обожаю. Домишко у нее крохотный и совсем бедный, но я прекрасно устроюсь там и буду мечтать о той минуте, когда нас соединят священные узы… Вот к моей тетушке вы меня и доставьте.
   — Это замечательно! — радостно вскричал Деодат. Он и сам не очень хотел везти Алису во дворец Колиньи: это место было не слишком безопасным. — Но вы будете видеться со мной?
   — Разумеется, — принялась оживленно объяснять Алиса, — я все продумала… Тетушка прекрасно относится ко мне. Я ее посвящу — не до конца, конечно, — в тайну нашей любви… Вы сможете навещать меня дважды в неделю, например, в понедельник и пятницу, если захотите, часов в девять вечера…
   Обрадовавшись, что Алиса нашла выход из затруднительного положения, Марийяк улыбнулся.
   — И где же обитает ваша милая родственница? — осведомился он.
   — Ее домик находится на улице де Ла Аш, недалеко от нового дворца королевы. Там построили высокую башню, а рядом с ней, в густом саду — бедный домик моей тетушки. Вы увидите зеленую калитку… Это место нетрудно найти.
   — Но это же в двух шагах от Лувра! По соседству с королевой Екатериной! — мрачно пробормотал Деодат. — Хотя какая разница…
   Тут вошел трактирщик и поставил перед женихом и невестой несколько скромных блюд. Влюбленные с удовольствием принялись за еду. Этим утром они чувствовали себя совершенно счастливыми.
   Вскоре молодые люди уже были на деревенской улице. Деодат вскочил на своего коня и посадил позади себя Алису. Отдохнувшая лошадь стрелой понеслась вперед и часов в восемь утра уже миновала городскую заставу.
   У домика «тетушки» юноша помог красавице спешиться и, не оглядываясь, умчался.
   Алиса долго смотрела ему вслед и тяжко вздохнула, когда Деодат скрылся за углом.
   — Прощай и, возможно, навеки, любимый мой! — дрожащим голосом промолвила она.

XXIII
АЛИСА ДЕ ЛЮС

   Алиса постучала, и дверь в стене открылась. Девушка пересекла крохотный садик и вошла в небольшой двухэтажный домик.
   От улицы де Ла Аш дом отделяла довольно высокая стена — улочка эта была обычно пустынна. Правда, в течение трех лет на ней раздавались стук молотков и крики рабочих, воздвигавших дворец Екатерины Медичи. Но теперь строительство уже закончилось, и на улице де Ла Аш вновь воцарились тишина и покой, так что появление всадника в этом тихом месте не могло остаться незамеченным.
   В самой улице де Ла Аш было что-то таинственное, может быть, потому, что на нее всегда отбрасывал тень дворец королевы-матери. Не менее таинственным выглядел и домик, куда приехала Алиса. Мало кто бывал в этом доме. А жила в нем женщина лет пятидесяти. Соседи не знали, была ли она хозяйкой домика, или экономкой, или служанкой. Звали ее Лаурой. Одета она была всегда аккуратно, пожалуй, даже изысканно. Выходила из дома редко, обычно рано утром или в сумерках, и, идя по улице, словно неслышно скользила вдоль стен.
   В общем, эта женщина принадлежала к числу тех странных людей, о которых много говорят, однако ничего толком не знают. Ее итальянское имя никого не смущало: ведь сама королева была итальянкой.
   Ее немного побаивались, но, вроде, она была добра, по воскресеньям ходила в церковь и раздавала милостыню.
   Лаура ничуть не удивилась, увидев Алису, хотя уже почти год девушка не появлялась в этом домике.
   — Вот вы и приехали! — спокойно сказала старая женщина.
   — Приехала… И до чего же я устала! Сил никаких нет, измучилась душой и телом, моя добрая Лаура. Жизнь мне опостылела, и я сама себе противна…
   — Ну, перестаньте! Не надо так терзать себя! Вы, как всегда, разнервничались из-за пустяков.
   — Приготовь мне немного того эликсира, что ты мне всегда давала.
   Лаура вынула из шкафа бутылку и плеснула чуть-чуть в серебряный стаканчик. Алиса выпила залпом, и, похоже, ей сразу стало легче: она порозовела и стала дышать спокойней.
   Девушка обвела медленным взглядом комнату, словно здороваясь со знакомыми вещами. Ее взор упал на портрет, висевший на стене. Алиса вздрогнула и долго не отрывала от него глаз.
   Лаура внимательно смотрела на Алису. По ее поведению чувствовалось, что она была не просто служанкой. Какая-то таинственная связь существовала между двумя женщинами; казалось, для Лауры не было тайн в жизни Алисы де Люс.
   — Эту картину надо снять и сейчас же! — сказала она наконец.
   — Перевесим к вам в спальню?
   — Нет, ее надо сжечь! — приказала Алиса.
   — Бедный маршал! — проворчала Лаура, но возражать не стала, влезла на стул и сняла портрет.
   Служанка вынула картину из рамы, разорвала на куски и бросила в огонь. Алиса молча наблюдала за ее действиями.
   — Лаура, — произнесла девушка, и в голосе ее чувствовалось замешательство, — Лаура, вечерами по пятницам сюда будет приходить один молодой человек…
   Странная улыбка мелькнула на губах служанки, она взглянула на догоравшие обрывки портрета, потом бросила взгляд на девушку.
   — Что ты на меня смотришь? — возмутилась Алиса. — Жалеешь, что ли? Конечно, меня стоит пожалеть… Так вот, этот молодой человек будет приходить по пятницам и понедельникам.
   — Как тот, другой… — заметила служанка, вороша угли кочергой.
   — Да, как и тот, другой. Ведь я свободна только по понедельникам и пятницам… Ты знаешь, как надо себя вести?
   — Конечно, Алиса. Я опять превращаюсь в вашу родственницу… скажем, в престарелую кузину…
   — Нет, я сказала, что ты — моя тетушка.
   — Прекрасно. Меня повысили в звании. А ваш новый возлюбленный, видно, пташка поважней, чем бедный маршал де Данвиль.
   — Замолчи, Лаура! Анри де Монморанси был лишь моим любовником.
   — А этот?
   — Я люблю его!
   — А еще один, не маршал, а тот… первый… Разве его вы не любили?
   — Маркиз де Пани-Гарола?
   — Ну да, очаровательный маркиз. Знаете, что с ним случилось? Постригся в монахи! Представьте себе, в двадцать четыре года стал монахом! Он теперь отец Панигарола. Чудны дела твои, Господи! Вчера дьяволу служил, сегодня Богу! А этот-то что за птица? Как хоть его зовут?
   Алиса не ответила. Она размышляла.
   «Может, попробовать, вдруг получится… и тогда я свободна!» — думала девушка, а вслух она спросила Лауру:
   — Так маркиз стал монахом? Какого ордена и в каком монастыре?
   — Он теперь кармелит монастыря, что на холме Святой Женевьевы. А проповеди читает в церкви Сен-Жермен-л'Озеруа.
   — Лаура, помоги мне. Ты можешь спасти мою жизнь…
   — А что я должна делать?
   — Попроси маркиза… отца Панигаролу принять мою исповедь.
   Старуха проницательно посмотрела на девушку и прочла на лице ее невыразимое страдание и затаенную надежду.
   «Так-так, что-то тут кроется… — подумала Лаура. — Надо бы разузнать».
   — Не просто выполнить вашу просьбу, — ответила она Алисе. — Прихожанки так и осаждают отца Панигаролу… Но если я скажу, что именно вы хотите прийти к нему на исповедь…
   — Ни в коем случае! — возразила девушка. — Имени моего не называй. Ты знаешь, Лаура, как я тебе доверяю, ты мне уже спасла жизнь один раз…
   — Доверять-то доверяете, а вот имени вашего молодого человека так и не назвали.
   — Потом, Лаура, потом! Это тайна… Я лучше умру, чем признаюсь, кто он такой. Любовь к этому человеку очистила мою душу. Я и предположить не могла, что мне будет дано испытать такое чистое, воистину святое чувство! Господи, а ведь он считает меня невинным целомудренным созданием! А я… я могу подарить ему лишь мое покрытое позором тело и мою падшую душу…
   Ты знаешь, как я страдаю, я ненавижу сама себя. Ведь я уже пыталась покончить с собой, и ты спасла и выходила меня. А сегодня мне нужно одно — вырваться из-под гнета этой ужасной женщины, безжалостной королевы Екатерины!
   Я больше не могу… не могу отдаваться тому, кого укажет мне королева! Не могу выпытывать тайны у любовников в постели! Я ломала комедию, изображала любовь, когда этого желала Екатерина! Боже мой, ведь я предавала тех, кого целовала! А теперь… теперь я люблю… Представь, как мне страшно и как я страдаю! Королева сделала меня вещью, у меня даже и имени-то нет!..
   Алиса глухо разрыдалась.
   — Ну перестаньте, перестаньте! — покачала головой Лаура. — Вы разнервничались, устали. Немного отдохните, и все пройдет. Гоните прочь эти черные мысли!
   — Да, ты права, я так устала! — вздохнула Алиса и вытерла слезы. — И если ничего не получится, если я не обрету покой, мне останется только умереть!
   — Да что это за разговоры о смерти! В вашем-то возрасте… Гоните прочь такие мысли, а то я решу, что вы вздумали последовать примеру красавчика-маркиза, ведь монашество — та же смерть!
   При этих словах Алиса вздрогнула.
   — Монах… — задумчиво произнесла она.
   — Не волнуйтесь, я сделаю так, что он выслушает вашу исповедь. Сегодня у нас вторник, думаю, он примет вас не позднее чем в субботу вечером. А когда вы собираетесь в Лувр?
   — В субботу утром. А теперь оставь меня, я хочу отдохнуть.
   Алиса де Люс замолчала и, казалось, глубоко задумалась. Лаура не стала ей мешать.
   А вечером, часов в десять, когда все огни в доме погасли, зеленая калитка бесшумно распахнулась, и на улицу де Ла Аш выскользнула женщина. Быстрым неслышным шагом пошла она к башне дворца королевы. В башне были пробиты узкие окна, освещавшие внутреннюю лестницу. Нижнее окно, забранное прочной решеткой, находилось как раз на высоте человеческого роста.
   Женщина остановилась около этого окна и, приподнявшись на цыпочки, протянула руку сквозь прутья решетки и бросила внутрь записку. Эта женщина была старая Лаура!

XXIV
ПИПО

   Эта глава нашего повествования будет короткой, но чрезвычайно важной. Заметим, что она названа именем собаки. А почему, спрашивается, пес не имеет права на собственную главу, как и любой другой персонаж нашего рассказа? Как бы то ни было, одно из деяний Пипо, скажем прямо, изменило участь его хозяина и косвенно повлияло на судьбу других героев этой истории.
   Именно об этом подвиге Пипо мы и поведаем сейчас нашим читателям.
   В то утро, когда арестовали шевалье де Пардальяна, Пипо, движимый братскими чувствами, сделал все, чтобы защитить своего хозяина и друга. Во время этого знаменательного сражения Пипо усердно поработал своими железными клыками, сопровождая драку грозным рычанием и звонким лаем: одного солдата он уложил насмерть, сомкнув у него на горле мощные челюсти, остальные отделались окровавленными, исцарапанными лодыжками и в клочья изодранными штанами.
   Однако Пардальян был побежден, и Пипо, потерпев поражение, бежал с поля брани.
   Численно превосходящий противник застал пса и хозяина врасплох и нанес им, как мы уже сказали, мощный удар.
   Солдаты, взвалив на плечи связанного Пардальяна, вынесли его из комнаты, а Пипо помчался за ними вниз по лестнице. От него отбивались ногами и даже рассекли шпагой ухо. Но, оказавшись на улице, пес ринулся за каретой, увозившей шевалье. Наш герой (мы имеем в виду Пипо) стрелой помчался к Бастилии и по простоте душевной решил проникнуть внутрь.
   Пипо не ведал запретов, стражники же, напротив, очень хорошо знали, что и кому запрещено. Результатом неведения Пипо и прекрасной выучки солдат явилось то, что пес получил по морде концом алебарды.
   Несчастное животное было вынуждено ретироваться. Вслед Пипо полетели камни и огрызки. А когда пес вернулся, он обнаружил, что ворота закрыты.
   Усевшись у ворот, Пипо издал долгий, мрачный вой, за которым последовал короткий, злобный лай. Жалобный вой адресовался пропавшему хозяину, а лаем пес угрожал стражникам. Однако шевалье не отозвался на жалобы Пипо, солдаты не стали ввязываться с ним в драку, и пес бестолковым галопом помчался вокруг Бастилии.
   Он обежал тюрьму, но так и не нашел того, что надеялся обнаружить: какой-нибудь выход, откуда мог появиться его дорогой хозяин.
   Действительно, собаке и в голову не могла прийти мысль о том, что в Бастилию сажают не для того, чтобы выпускать. Такое мог изобрести лишь человеческий разум.
   Несколько часов провел Пипо в ужасном волнении. Наконец он уселся шагах в двадцати от ворот и подъемного моста, задрал вверх морду и принялся рассматривать эту мрачную громадину, поглотившую его хозяина.
   Какие-то мальчишки начали швырять в него камнями — благородное развлечение, также свойственное лишь роду человеческому. Пес, не отвечая на оскорбления, отошел подальше.
   Шли часы, Пипо проголодался, но героически сопротивлялся призывам голодного желудка, не покидая наблюдательного поста. Он лишь зевал, широко раскрывая пасть и стараясь таким манером заглушить голод.
   Потом Пипо принялся внимательно вглядываться в окна тюрьмы, инспектируя этаж за этажом. Время от времени он настороженно поднимал ухо, нервно поводил кончиком носа и звонко, отрывисто лаял. Однако никто не отвечал на его призывы.
   Наступил вечер. Какой-то прохожий заинтересовался собакой и попытался увести Пипо, но пес угрожающе показал клыки.
   Нельзя сказать, что Пипо размышлял, но, когда стемнело, он, видимо, принял некое решение и покинул свой пост.
   Кто знает, может, он в этот момент рассуждал так:
   «А если мой добрый хозяин вернулся туда, в нашу старую, добрую гостиницу? Ведь ему уже пора ужинать, он сядет за стол и будет время от времени бросать мне под стол самые лакомые кусочки…»
   Как бы там ни было, Пипо помчался прямиком к гостинице.
   Он вбежал в большой зал, огляделся и побежал наверх, к комнате, которую занимал шевалье де Пардальян. Комната была заперта, а хозяина здесь не было: Пипо убедился в этом, обнюхав дверь.
   Опечаленный пес спустился вниз, однако аппетит его возрос прямо пропорционально скорби. По крайней мере, мы вынуждены это предположить: уж очень решительно двинулся Пипо на кухню. В глазах его читалось циничное презрение ко всяким там Ландри Грегуарам; не обращая ни на кого внимания, Пипо, задрав морду, с нескрываемой наглостью уселся посреди кухни.
   Надо сказать, что во время предыдущих встреч собаки и господина Грегуара хозяин гостиницы то и дело норовил пнуть «мерзкую тварь». Судите сами, как вызывающе дерзко повел себя Пипо, явившись на кухню, и как изумлен был почтенный Ландри Грегуар, обнаружив пса прямо у себя под носом.
   Хозяин как раз резал курицу. Нож, который он держал в руке, застыл в воздухе, жирные щеки задрожали от негодования, и Ландри воскликнул:
   — Явился! Гнусная псина!
   Пипо не обратил никакого внимания на оскорбление. Он лишь выпрямился, сидя на задних лапах, и уставился на обидчика.
   А Ландри продолжал, и голос его звучал назидательно и торжествующе:
   — Что смотришь? Непонятно тебе? Да где уж тебе понять!.. Слишком ты глуп для этого… Конечно, есть, есть и приличные собаки: дом сторожат, в кухню не лезут, а едят, что хозяин даст, но ты не из таких… Ты и понятия не имеешь о честности и порядочности. Впрочем, каков хозяин, такова и скотина! А что такое твой хозяин? Вор, мошенник без роду — без племени. Он же чуть меня не угробил!.. А ты вор почище его! Сколько раз тебя ловили, когда ты безобразничал на кухне!
   В голосе господина Грегуара уже проскальзывали нотки ярости. А Пипо по-прежнему оставался неподвижен. Он лишь чуть-чуть оскалился, выставив напоказ очень белый и острый клык, да ус его стал еле заметно подергиваться. Однако пес, похоже, внимательно слушал хозяина гостиницы и делал из его речи какие-то выводы для себя.
   — Конечно, — продолжал Ландри, — пока твой Пардальян (черт бы его побрал!) располагался здесь, мне приходилось лицемерить, изображая, как я тебя люблю… «Ах, Пипо! Хорошая собачка! И какой умный! И какой преданный! Ах, Югетта, дай ему косточку!»… Но в душе я тебя проклинал! Теперь все: Пардальян в тюрьме, а я свободен! И я тебя выгоню! Пошел вон! Сейчас же вон! Любен, подай метлу! Нет, погоди, лучше я дам тебе хорошего пинка!
   С этими словами Ландри Грегуар с изяществом бегемота попытался ударить Пипо с размаху левой ногой, балансируя на правой.
   Пипо звонко залаял, а вслед за этим тяжко застонал мэтр Ландри: он промахнулся, крутанулся вокруг своей оси и всей тяжелой тушей рухнул на пол.
   Подбежали слуги, помогли хозяину встать. Пока его с усилием поднимали, мэтр Ландри стонал, но потом гордо выпрямился и заявил:
   — Югетта, враг бежал!
   Однако вслед за этими словами послышался вопль отчаяния — дрожащей рукой мэтр указал на блюдо, где только что лежала разрезанная курица. Птичка упорхнула!
   Именно это последнее ограбление и обдумывал Пипо, слушая величавую речь почтенного господина Ландри Грегуара!
   Пипо бежал, унося в зубах прекрасную жареную курочку, приготовленную на ужин какому-то богатому посетителю. В этот вечер пес поужинал по-королевски.
   Пипо провел ночь, забившись под какой-то навес; сеял мелкий холодный дождичек, пес мерз: погода отомстила за мэтра Ландри.
   На несколько дней Пипо исчез. Что же он делал в эти холодные, пасмурные дни? Он слонялся неподалеку от гостиницы и бросал на нее печальные взгляды, словно оплакивая потерянный рай.
   Где он обедал, где ужинал? Кое-что ему все-таки перепадало. Пипо обложил данью несколько колбасных и мясных лавок. Мы уже говорили, что пес шевалье де Пардальяна отличался склонностью к воровству и дерзостью. У Пипо была великолепно отработана одна уловка: он как ни в чем не бывало приближался к лавке, даже не глядя в сторону прилавка, потом, выбрав подходящий момент, стрелой кидался на лучший кусок и уволакивал его.
   Но постоянным местом его дислокации стал квартал, прилегающий к Бастилии. Он сидел у ворот, за которыми скрылся его хозяин, и внимательно смотрел вверх.
   Вот и на десятый день после ареста Пардальяна исхудавший Пипо дежурил на своем посту.
   Похудел он не столько от голода, сколько, по нашему разумению, от отчаяния. Он был грязен, его красивая длинная шерсть свалялась; конечно, не так выглядел Пипо, когда Пардальян с любовью расчесывал его! Теперь любой прохожий с первого взгляда опознал бы в Пипо бродячего пса, пса, у которого нет хозяина! Для любой собаки нет удела несчастней… да и для некоторых людей тоже!
   Пипо не сводил грустного взора с высокой башни на углу тюрьмы. Видимо, он твердил про себя: «Ну почему, почему он не выходит? Что он там делает так долго?»
   Вдруг пес вскочил; он весь задрожал, глаза его заблестели, а хвост отчаянно замолотил воздух.
   Пипо кое-что увидел. Там, наверху, в оконце, забранном решеткой, мелькнуло лицо.
   Однако Пипо был еще уверен не до конца. Он вглядывался в это лицо, застыв в неподвижности. Только кончик хвоста у него подрагивал — в знак возрожденной надежды. Пипо вгляделся, принюхался… и узнал! Он узнал своего дорогого хозяина!
   — Это он! — воскликнул пес.
   Наши читатели простят нас за то, что, рассказывая о собаке, мы приписываем ей слова и поступки, свойственные людям. Но радостный, звонкий, отчетливый лай Пипо соответствовал именно человеческому возгласу: «Это он! Он!».
   Пес голову потерял от радости, он метался под стенами Бастилии, подскакивал и крутился на месте, пытаясь поймать собственный хвост, заливался радостным лаем — одним словом, всеми доступными собаке способами выражал свое счастье. Наконец он остановился, задрал морду и трижды коротко пролаял, словно хотел сказать: «Это я! Я здесь! Посмотри же на меня!»