— Так вот. Нам, конечно, никто не помешает уехать вместе. Но, по-моему, будет лучше, если ты останешься здесь… Ведь Париж — словно гигантский рог изобилия, который может осыпать человека и счастливыми дарами фортуны, и ее грозными ударами. Оставайся, мой мальчик. Я чувствую, что для тебя в этом волшебном роге припасена удача… Я же с тобой прощаюсь.
   — Но послушайте, отец, — спросил изумленный Жан, — что гонит вас отсюда?
   — Много всего… Признаюсь тебе — я тоскую по шуму лесов, по просторам полей, по бесконечной дороге под бескрайним небом; я люблю горячее солнце, люблю ливни и грозы. А в Париже мне» душно и тесно. В общем, мне необходимо выбраться из этого города, вот и весь сказ!
   Возможно, у Пардальяна-старшего были более веские основания поторопиться с отъездом из Парижа, однако он ничего не стал объяснять юноше. Немного смутившись, старик постарался побыстрее закончить этот разговор:
   — Кто знает, может быть, мы видимся в последний раз. Ведь я немолод, мой мальчик. И в наследство тебе могу, увы, оставить лишь свои наставления. Но поскольку это единственное, что я тебе завещаю, советую отнестись к наставлениям старика-отца с должным вниманием.
   Жан не выдержал, и по его щекам покатились слезы.
   — Что такое? Ты плачешь, мальчик мой? А это уж мне совсем не нравится! Слезы тебе еще пригодятся — тогда, когда придется пережить настоящее горе. Да, милый мой сын, я уезжаю… Но с гордостью могу сказать: я воспитал настоящего мужчину, который не склонит голову перед несчастьями и бедами, из каковых, собственно, и состоит жизнь. Ты блестящий фехтовальщик, самые лучшие дуэлянты Франции не устоят перед теми ударами, которые ты у меня перенял. Острый глаз, твердая рука, выдержка и отвага — всем этим ты наделен в избытке. За последние шестнадцать лет мы с тобой, ни на день не расставаясь, объездили всю Францию. Еще подростком ты побывал в Бургундии и Провансе, видел север и юг этой страны. Во время наших путешествий ты усвоил самую сложную в мире науку: научился спать на голой земле, используя седло вместо подушки и воду из ручья вместо ужина, не обращать внимания ни на зной, ни на холод, ни на голод, ни на жажду, радоваться солнцу, с удовольствием подставлять лицо дождю и не прятаться от бури. Да, ты через все это прошел, мой мальчик, и потому стал твердым, как сталь твоей шпаги.
   Минуту Пардальян-старший восторженно и нежно глядел на сына, а потом продолжил свою речь:
   — А ведь твои дни могли бы проходить в покое и довольстве; ты мог унаследовать от меня отличную службу и жил бы в прекрасном замке, состоя при господине столь же знатном, но еще более богатом, чем сам король Франции! Но страшное преступление изменило всю мою судьбу, да и твою тоже…
   — Преступление, отец? — содрогнувшись, вскричал Жан.
   — Преступление — или глупость… Одно не слишком отличается от другого… И дураком-преступником был я…
   — Вы? Не верю! Вы же самый благородный человек на свете!..
   — Да не волнуйся так, мой мальчик… Клянусь Пилатом и Вараввой! Выслушай меня. Я жил, как живут все искатели приключений, бродяги, распутники и забияки. Но пришло время взяться за ум, и я нашел себе теплое местечко; я мог наслаждаться сытной едой, отличным вином и всеми прочими прелестями жизни уважаемого человека. Мне надо было ценить все это — хотя бы ради тебя, мой мальчик… Но как-то хозяин приказал мне обделать одно простенькое дельце — утащить из кроватки младенца. Вскоре я принес девочку моему господину, и он за это подарил мне перстень с бриллиантом, который стоил никак не меньше трех тысяч экю. Хозяин сказал, что заплатит мне вдвое больше, если я подержу крошку в своем доме. Он велел мне сделать еще кое-что, но тут я сразу подумал: нет уж, это не по мне…
   — И что было потом, отец?
   — А потом, сын мой, я свалял дурака! Совесть, видишь ли, заговорила! В общем, я отнес малышку обратно. Но в своем преступлении я пошел еще дальше — отдал ее матери бриллиант! И вот справедливое возмездие: шестнадцать лет у меня снова не было своего угла, а у тебя теперь ни гроша в кармане!
   — Но кто та женщина? И тот господин, что отдавал вам такие странные приказы?
   — Это не моя тайна, сынок… Но слушай же! Из-за моей преступной глупости ты нищ, как библейский Иов. Хотя в остальном ты мало похож на этого праведного мужа, который отличался кротостью, богобоязненностью и целомудрием.
   Щеки Жана порозовели, а Пардальян-старший немного помолчал и заговорил снова:
   — А теперь, мальчик мой, хоорошенько запомни мои слова. Я хочу, чтобы ты запечатлел их в своем сердце, и, клянусь Богом, это будет не самое худшее наследство, какое отец может оставить сыну. Вот тебе мои наставления…
   Жан затаил дыхание и приготовился с трепетом внимать тому, что почитал родительским заветом.
   — Во-первых, — неторопливо промолвил закаленный в боях ветеран, — никогда не верь мужчинам. Ни один из них не стоит даже куска той веревки, которая по нему плачет. Если ты заметил утопающего, вежливо приподними шляпу и иди по своим делам. Если на улице бандиты грабят почтенного обывателя, сверни в первый попавшийся переулок. Если какой-то человек уверяет, что он твой друг, немедленно прикинь, каких подлостей от него можно ожидать. Если твой знакомый заявляет, что желает тебе добра, ни днем, ни ночью не снимай кольчуги. Позовут на помощь — зажми уши. Ты обещаешь мне не забывать моих советов?
   — Да, отец, конечно… Что еще?
   — Во-вторых, ни при каких обстоятельствах не верь женщинам. Самая милая и кроткая все равно окажется мегерой. Их прекрасные волосы опутают тебя как сети и удавят как змеи. Их очи разят подобно кинжалам. Их улыбки источают яд. Пойми меня правильно, мальчик мой! Заводи себе столько любовниц, сколько захочешь. С твоей-то внешностью от них отбоя не будет. Но никогда не позволяй женщине завладеть твоим сердцем, иначе твоя жизнь будет разбита и ты захлебнешься в море лжи и измен. Не верь женщинам, сын мой!
   — Хорошо, отец. Что дальше?
   — В-третьих, не верь самому себе, да, да, особенно себе! Подавляй в зародыше те скверные мысли, что будут внушаться тебе добротой, состраданием и любовью. Это коварные силки, которые раскинет тебе твое доброе сердце. Со временем это, разумеется, пройдет. Оглянуться не успеешь, уже станешь таким же, как все вокруг: злым, безжалостным, себялюбивым — и тогда, наконец, будешь надежно защищен от всех превратностей судьбы. Запомнил?
   — Да, отец. Отныне я всегда буду руководствоваться исключительно вашими наставлениями.
   — Отлично! Теперь я могу спокойно покинуть Париж. Дарю тебе Молнию! — С этими словами Пардальян бережно взял в руки шпагу и вручил ее сыну.
   — Теперь ты — настоящий дворянин! — торжественно произнес он.
   И словно монарх, посвящающий юного оруженосца в рыцари, Пардальян-старший сказал сыну на прощание:
   — Научись побеждать самого себя, научись побеждать женщин, научись побеждать мужчин. Молния тебя не подведет; она тот друг, что не предаст, и та любовница, что не изменит. Ну, прощай мой сын!
   — О отец! — вскричал Жан, не в силах справиться с собой. — Откройте мне имя женщины, которой вы отдали дочку, и имя человека, по чьему приказу вы ее похитили…
   — Сын мой! — нахмурился седой ветеран. — Я ведь уже сказал тебе: это не моя тайна!
   Жан понял, что больше ничего не добьется от отца. Юноша перестал расспрашивать старика и долго провожал его, оставив далеко позади городские ворота. Отец медленно ехал на своем коне, а сын шагал рядом. Когда они оказались на порядочном расстоянии от Парижа, в деревне Монмартр, Пардальян-старший спешился, со слезами на глазах расцеловал сына, взлетел в седло и умчался.
   А опечаленный Жан даже забыл на время о тех двух людях, имен которых так и не назвал ему отец.
   Таким образом юноша и остался в Париже один как перст — нет, вдвоем с верной Молнией!
   Однажды вечером, недели через две после того, как уехал отец, молодой шевалье де Пардальян грустно брел вдоль берега Сены и внезапно заметил мальчишек, которые уже собрались бросить в воду какого-то пса с камнем на шее. Жан подбежал к маленьким негодяям, надавал им крепких подзатыльников и освободил несчастное животное.
   — Насколько я помню, — пробормотал шевалье, — отец заклинал меня не спасать тонущих людей, но про собак он, по-моему, не сказал ни слова. Так что мой поступок нельзя счесть сыновним неповиновением.
   Стоит ли говорить, что пес немедленно увязался за своим спасителем и повсюду следовал за шевалье? Пардальян, который сам-то жил почти впроголодь, попытался было прогнать собаку. Но та растянулась на земле у ног Жана, и юноша прочитал в ее добрых глазах такую горячую мольбу, что махнул рукой и взял пса к себе, на постоялый двор «У ворожеи».
   Через три месяца Пардальян прекрасно изучил все достоинства и недостатки своего нового друга. Он назвал пса Пипо. Почему Пипо? Откуда мы можем это знать? Мы ведь обещали рассказать читателям о жизни и приключениях наших героев, а не вдаваться в рассуждения по поводу их имен.
   Пипо был овчаркой, рыжей и лохматой. Красавцем он не выглядел, но и уродом его тоже никто бы не назвал. Он оказался очень резвым и необыкновенно умным псом с удивительно красивыми ласковыми карими глазами. Природа наградила Пипо мощными железными челюстями и веселым нравом. Он обожал гонять воробьев, стрелой кидаясь на птиц и опрокидывая все на своем пути.
   Кроме того, Пипо был прожорлив, вороват, драчлив и любил приврать — последнее его качество не должно удивлять наших читателей, ибо всем известно, что собаки разговаривают, только не всякому дано их понять. Имея множество недостатков, Пипо обладал кое-какими достоинствами: он отличался исключительной храбростью, что же касается преданности, то тут с ним не могла сравниться ни одна собака.
   Тем вечером, когда шевалье привел на постоялый двор Пипо, а значит, примерно через полмесяца после внезапного отъезда Пардальяна-старшего, юноша тихонько поднялся по лестнице в свою мрачную комнатенку и окинул тоскливым взором этот унылый душный закуток.
   — Сил моих больше нет торчать в этой дыре! — воскликнул Жан. — Теперь, без отца, я чувствую себя таким одиноким и покинутым. Да я просто отдам тут концы! Клянусь Пилатом и Вараввой, как любил говаривать господин де Пардальян! Нет, мне необходимо найти человеческое пристанище — вот только где?
   Раздумывая об этом, юноша вдруг увидел прямо напротив входа в свою каморку неплотно закрытую дверь. Он пересек коридор, осторожно отворил эту дверь и оказался в просторном, светлом помещении. Жильцов он там не увидел, зато обнаружил прекрасную кровать, стол со стульями и — о чудо! — большое кресло.
   — Эти апартаменты мне подходят! — решил восхищенный Пардальян.
   Он распахнул окно и выглянул на улицу Сен-Дени.
   — И пейзаж замечательный, — удовлетворенно вздохнул Жан, — навевает мысли трезвые и практические.
   И шевалье хотел уже захлопнуть окно, как вдруг его взгляд задержался на противоположном доме, более низком, чем тот, в котором находился он сам. В мансарде Жан заметил девушку и замер в восхищении: белокурая незнакомка поразила его своей красотой. Ее дивное лицо светилось такой душевной чистотой и неземной прелестью, что Пардальян готов был принять девушку за ангела. Но вскоре он с удивлением понял, что не однажды видел ее на улице Сен-Дени.
   Красавица почувствовала его пристальный взгляд, обернулась, вспыхнула и поспешно задернула штору.
   Прекрасное видение исчезло, но Жан все не мог оторвать глаз от заветного окна. Наконец через час чей-то сердитый крик вывел юношу из оцепенения. Медленно оглянувшись, Жан обнаружил у себя за спиной почтеннейшего Ландри Грегуара, в прошлом — сына и наследника Грегуара-старшего, ныне же — хозяина постоялого двора «У ворожеи».
   Господин Ландри всегда был мал и коротконог. То есть в детстве он, разумеется, рос, но почему-то не так вверх, как вширь. И с годами уважаемый хозяин «Ворожеи» стал похож на шарик из теста, перекатывающийся на крошечных ножках и увенчанный жирненьким пончиком с двумя изюминками-глазками, быстрыми, недоверчивыми и хитрыми.
   — А я к вам, месье! — объявил Ландри.
   — Очень кстати, — кивнул Пардальян. — Я как раз хотел вам сообщить, что переселяюсь в эту комнату.
   Господин Грегуар побагровел.
   — Месье, я направлялся к вам для того, чтобы предложить вам как можно быстрее освободить ту клетушку, которую вы занимаете!
   — Но именно это я и собираюсь сделать!
   — Вы ведь не платите за постой! А теперь еще претендуете на лучшие апартаменты, которые стоят пятьдесят экю в год… Когда ваш почтенный отец оказал честь моему заведению и два года назад переехал сюда, он уверил меня, что будет аккуратно вносить плату за комнату. Но за последние шесть месяцев он не дал мне ни гроша, а когда я напомнил ему о долге…
   — Господин Пардальян, разумеется, вернул его вам?
   — Как бы не так! — возопил разъяренный Ландри. — Он поколотил меня!
   — Что ж, теперь вы сами видите, что вели себя непочтительно и нагло, посмев заговорить с дворянином о столь низменном предмете!
   — Вижу, вижу, месье. Однако, следует признаться, я был кое-чем обязан шевалье де Пардальяну. Он прекрасно расправлялся с расходившимися пьяницами и железной рукой выставлял на улицу драчунов и дебоширов…
   — Так вы, видимо, еще задолжали ему за столь серьезные услуги, дорогой мой Ландри. Но не убивайтесь, я дарю вам эти деньги!
   Лицо господина Грегуара из багрового стало фиолетовым.
   — Прекратите насмехаться надо мной, месье! — заорал хозяин «Ворожеи». — Вы с отцом не платили мне два года. Если вы не можете вернуть долг, проваливайте отсюда!
   — Это ваше окончательное решение?
   — Да! Чтоб завтра вас здесь не было!
   Пардальян пожал плечами, не спеша направился в свою клетушку, отыскал там короткую дубинку, которой с таким успехом пользовался его отец, потом крепко ухватил хозяина за ворот и начал колотить, ласково втолковывая господину Грегуару:
   — Почтительному сыну надлежит во всем брать пример с отца. Пардальян-старший уже задал вам перцу, теперь получите новую порцию от Пардальяна-младшего.
   Бедный Ландри вопил во всю глотку. Его крики подняли на ноги весь дом, и вскоре наверх прибежала толпа слуг.
   Лакеи, поварята и служанки, вооруженные ножами и метлами, толпились в коридоре и истошно вопили: «Помогите!», «Убивают!», «Караул!». Но такие крики не особенно волновали парижан: жители столицы давно к ним привыкли.
   Прохожие и соседи решили, что в гостинице изловили какого-то гугенота и теперь убивают его.
   Итак, прислуга рвалась спасать хозяина, и тогда Пардальян поволок несчастного господина Греруара прямо к открытому окну и, держа сильной рукой за шиворот, вывесил беднягу над улицей.
   — Убирайтесь! — приказал Жан челяди. — Не то я сейчас разожму пальцы.
   — Идите, идите отсюда! — всхлипнул насмерть перепуганный толстяк.
   Слуги опрометью выскочили из комнаты; только жена хозяина, миленькая и свеженькая мадам Югетта, задержалась в дверях. Однако она, кажется, не слишком переживала за своего мужа.
   — Смилуйтесь надо мной! — со слезами в голосе просил Ландри.
   — А вы еще будете приставать ко мне со всякими глупостями?
   — О нет, никогда!
   — И эта комната станет моей?
   — Как пожелаете… Но ради Господа нашего и Пречистой Девы Марии, верните меня домой! Я же разобьюсь!..
   Шевалье не спеша втянул господина Грегуара обратно в комнату. Обессилев от страха, тот рухнул в кресло, а его жена захлопотала вокруг.
   — О, месье, как вы меня напугали! — томно шепнула мадам Югетта Пардальяну, бросив на шевалье нежный взгляд. — Как вы меня напугали! Подумать только, если бы вы уронили моего бедного супруга, он бы разбился насмерть!
   — Вот уж нет! — решительно возразил Пардальян.
   Ландри Грегуар открыл один глаз и пролепетал:
   — Как это «нет»?
   — Такого быть не могло! Вы бы упали на брюхо, спружинили и подскочили, как мячик.
   Подобное объяснение так потрясло почтеннейшего Ландри, что он незамедлительно снова упал в обморок.
   А хорошенькая хозяйка тайком подарила шевалье взгляд, в котором было все, кроме обиды за мужа. Странно, но, похоже, мадам Югетта вовсе не сердилась на дерзкого постояльца!
   Когда Ландри наконец отдышался, они заключили с Пардальяном соглашение: юноша мог перебраться в эту замечательную комнату, и хозяин даже согласился предоставлять ему каждый вечер бесплатный ужин, а шевалье со своей стороны обязался поддерживать на постоялом дворе тишину и порядок, как это делал раньше его отец.
   Таковы были условия мирного договора, подписанного господином Ландри Грегуаром, жителем города Парижа, и шевалье де Пардальяном-младшим, дворянином.

XII
ДОМ НА УЛИЦЕ БАРРЕ

   Теперь читатели знают, как Жан обрел Молнию и нашел Пипо, осталось рассказать, откуда он взял Галаора.
   Как-то поздним вечером шевалье де Пардальян шел домой из весьма подозрительной таверны, расположенной на улице Фран-Буржуа; он славно повеселился со своими сомнительными приятелями и был сейчас, прямо скажем, немного пьян. Это означает, что концы его тонких усиков торчали вверх еще более задиристо, чем всегда, а Молния моталась за спиной, колотясь о стены домов то по одну, то по другую сторону неширокой улочки. Юноша горланил модную песенку, сочиненную, говорят, мэтром Ронсаром для некой влиятельной принцессы:
 
Когда уж старенькой, со свечкой, перед жаром
Вы будете сучить и прясть в вечерний час,
Пропев мои стихи, вы скажете, дивясь:
«Я в юности была прославлена Ронсаром!»
 
   — Клянусь Пилатом и Вараввой! — мрачно бормотал шевалье, сворачивая на улицу Тиксерандри. — Неужто я влюбился?! Не верь женщинам!.. О, где же вы, мудрый господин де Пардальян? Видели бы вы, как удачно я следую вашим советам!
   И юноша пропел вторую часть прелестного сонета. У Жана был красивый, проникновенный голос и безупречный слух:
 
Тогда последняя служанка в доме старом,
Полузаснувшая, день долгий натрудясь,
При имени моем согнав дремоту с глаз,
Бессмертною хвалой вас окружит недаром.
 
   — Их прекрасные волосы удавят тебя как змеи! — в отчаянии пробормотал Пардальян. — Их улыбки источают яд. И было что-то еще о глазах… О, ее дивные глаза… словно синие звезды!.. Не верь женщинам!..
   И Жан с печалью и горькой насмешкой пропел два заключительных терцета:
 
Я буду под землей и — призрак без кости -
Смогу под сенью мирт покой свой обрести, -
Близ углей будете старушкой вы согбенной
Жалеть, что я любил, что горд был ваш отказ…
Живите, верьте мне, ловите каждый час,
Роз жизни тотчас же срывайте цвет мгновенный[1]
 
   — Пусть пронзят меня кинжалом, но ничего лучше строки, завершающей этот восхитительный сонет, мне слышать не доводилось!.. — грустно прошептал шевалье.
   — Спасите! Помогите! Убивают! — раздался вдруг отчаянный крик.
   — Хм! — поднял брови Пардальян. — Похоже, сей господин нежится в тенистых кущах!..
   — На помощь! Караул! На помощь! — продолжал вопить неизвестный. Судя по голосу, это был немолодой уже мужчина.
   — Ага, — пробормотал Жан, — кричат на улице Сент-Антуан. Следуя мудрым наставлениям отца, я, разумеется, немедленно поспешу в другую сторону и скоро окажусь «У ворожеи». Да, именно так я и поступлю.
   С этими словами юноша помчался туда, откуда доносились мольбы о помощи и скоро выскочил на улицу Сент-Антуан.
   — Как я здесь оказался? — изумился он. — Я же так торопился на свой постоялый двор!..
   Жан заметил двух всадников, окруженных десятком головорезов. Один из всадников — старик в ливрее слуги каких-то знатных господ — держал под уздцы оседланного коня. Именно старик и вопил:
   — На помощь! Спасите! Караул!
   Но разбойники отлично знали, что помощи их жертвы не дождутся, а караульные, даже если вдруг и услышат отчаянные призывы несчастных, поспешно скроются за ближайшим углом. Потому крики старика совершенно не волновали негодяев, яростно атаковавших второго всадника; тот отбивался молча, но весьма успешно, доказательством чему служили тела двух бандитов, распростертые на земле.
   Однако силы отважного бойца иссякали. Разбойники теснили его к стене дома и старались стащить с коня.
   Но вдруг они услышали веселый насмешливый голос:
   — Не поддавайтесь им, месье! Подоспела подмога!
   И Пардальян налетел на бандитов словно ураган. Он даже не счел нужным обнажить свою победоносную шпагу. Жан просто схватил за шкирку двух разбойников, стоявших ближе к нему, и с треском ударил их друг о друга лбами так, что лица обоих залились кровью, а потом разбросал негодяев в разные стороны, и те отлетели шагов на десять, врезавшись, будто пушечные ядра, в толпу грабителей и повалив еще несколько человек на мостовую. Лишь после этого Пардальян шагнул к незнакомцу, отражавшему атаку бандитов, и выхватил шпагу, чей клинок блеснул подобно настоящей молнии…
   Возможно, разбойников привела в замешательство решительность юноши, его сила и отвага, а может быть, они просто узнали Пардальяна, который уже успел заслужить репутацию отчаянного дуэлянта. Одним словом, бандиты немедленно обратились в бегство и, подхватив раненых, растворились во мраке.
   — Клянусь Богом! — вскричал незнакомец. — Ваше мужество спасло меня от верной смерти!
   Шевалье де Пардальян спокойно вложил шпагу в ножны, поклонился и сказал:
   — Если бы вы знали, месье, что я наделал!..
   — Как это — что? Вы спасли мне жизнь! Вы отменный боец, месье! Какая силища! Какая ловкость!
   — Да нет же, — мрачно вздохнул юноша, — минуту назад я стал преступником.
   — Преступником? Вы?! — удивленно посмотрел на него незнакомец.
   — Увы, да! Я ослушался отца! И думаю, мне еще придется пожалеть об этом.
   — Но в любом случае я вам крайне признателен. Как мне вас отблагодарить?
   — Никак!
   — Но примите хотя бы этого скакуна! Галаор — лучший жеребец из моей конюшни, и его имя достойно коня, хозяином которого станет поистине благородный человек! А вам он будет напоминать об этом маленьком приключении. — И незнакомец кивком указал на лошадь, которую все еще держал под уздцы старый слуга.
   — Хорошо, месье. Коня я возьму! — величественно проговорил Пардальян — будто император, милостиво согласившийся принять дар от своего вассала.
   И как человек, выросший в седле, он одним махом взлетел на Галаора.
   Незнакомец торопливо распрощался и заспешил прочь. Слуга хотел было последовать за своим господином, но Пардальян остановил старика.
   — Не могу ли я узнать, кто тот человек, из-за которого я столь недостойно пренебрег мудрыми советами отца? — тихонько спросил он.
   — Разумеется, можете, месье! — кивнул изумленный лакей.
   — Итак, имя этого человека?..
   — Анри де Монморанси, маршал де Данвиль…
   Вскоре Пардальян объявился «У ворожеи» вместе со своим новым приобретением. Было уже поздно, прислуга запирала ворота. Ничего никому не говоря, шевалье отвел Галаора в конюшню, выбрал для него лучшее стойло и щедро отмерил коню отборного овса.
   Затем Жан долго разглядывал жеребца и наконец восторженно зацокал языком. Галаор оказался великолепным гнедым скакуном с небольшой гордой головой, трепещущими ноздрями, безупречными линиями мощного тела, сильными сухими ногами.
   За осмотром коня Пардальяна и застал господин Ландри.
   — И чем же вы тут занимаетесь? — полюбопытствовал почтенный хозяин «Ворожеи».
   — Знакомлюсь со своим новым другом.
   — Не хотите ли вы сказать, что эта лошадь — ваша?
   — Вы угадали, дорогой Ландри.
   — И теперь, — испуганно пролепетал хозяин, — мне придется кормить еще и ее?!
   — А вам бы хотелось, чтобы этот благородный красавец околел от голода?!
   Почтеннейший Ландри в приступе отчаяния схватился за голову, словно собирался рвать на себе волосы. Впрочем, этого ему не удалось бы сделать при всем желании: достойный трактирщик был лыс, как колено.
   Шевалье тщательно проверил, удобно ли Галаору в его новом стойле, вежливо раскланялся с потрясенным Ландри, пошел к себе и лег спать.
   Отныне Пардальяна видели на улице исключительно верхом на Галаоре; рядом обычно мчался Пипо, вынюхивая, что бы такое ему стащить в какой-нибудь мясной лавке. Галаор же никогда не обращал внимания ни на что вокруг; он гордо скакал вперед, сметая с пути зазевавшихся прохожих. Но если кто-то осмеливался сердито посмотреть на хозяина столь горячего жеребца, незадачливому бедняге грозило немедленное и весьма близкое знакомство с прославленной Молнией.
   Пардальян на Галаоре, с Пипо у стремени и с Молнией в руке вызывал трепет по всей округе. Вернее, перед ним трепетали воры, бандиты и всякие шалопаи, которых в этой части города было более чем достаточно. Ведь шевалье обнажал шпагу только для того, чтобы прийти на помощь слабому. Думаем, этот факт реабилитирует нашего героя в глазах читателя, которому Жан, чей облик и характер точно и беспристрастно описаны на этих страницах, мог показаться малосимпатичным молодым человеком. А ведь он нередко возвращался к себе вместе с каким-нибудь несчастным и отдавал тому свой обед, подкладывая бедолаге лучшие куски и подливая своего любимого вина.
   В такие дни Ландри сиял от удовольствия, хотя появление нищего или бродяги на приличном постоялом дворе очень смущало почтенного хозяина. Зато за эти трапезы Пардальян платил — и платил щедро, чего никогда не делал, обедая в одиночестве.