Что касается полковника Мукиели, с которым, естественно, рвались побеседовать репортеры, то мы еще вчера объявили, что полковник дал обет – до взятия им столицы не принимать ни одного журналиста и не давать ни одного интервью.
   – Вот так все и было, – сказал я.
   – Превосходно, – сказал Райли. – Теперь есть двадцать пять человек, которые плюнут в морду любому, кто усомнится в реальности Гванеронии. И вскоре эти двадцать пять начнут пудрить мозги миллионам... Кстати, Мукиели выделено оружия на двадцать миллионов. Оно уже погружено на корабль, идущий в Африку, – правда, не в Гванеронию, но наши с тобой счета от этого не пострадают. Разумеется, все пополам. Здорово, Патрик, верно? В несколько дней стали миллионерами, палец о палец не ударив!
   А секрет, что был зарыт у подножья пирамид, только в том и состоит, что подрядчик, хотя он уважал весьма закон, облегчил Хеопса на мильон!
   – Черт побери, Патрик, это великолепно! Он вылез из-за стола и стал плясать джигу. Тоненько засвистел селектор.
   – Генерал, к вам пытается прорваться какой-то тип, – раздался голос секретарши.
   – Что за тип? – спросил я, ближе стоявший к столу.
   – Понятия не имею, подполковник. Минутку... преподаватель географии на пенсии. Твердит, что пришел по срочному и важному делу. Как прикажете поступить?
   – Пропустить немедленно, – быстро подсказал Райли.
   – Пропустить, – машинально сказал я. – Тэд, ты его приглашал? Кто это?
   – Понятия не имею.
   – Самое время возиться с отставными географами.
   – Ну да, – сказал Райли. – Самое время. В последние дни я вдруг страшно заинтересовался географией.
   Через минуту в кабинете появился незваный гость – благообразный седой старичок, благородный отец из плохой мелодрамы.
   – Прошу, – радушно приветствовал его Райли. – Садитесь. Я – генерал Райли, это – подполковник Грэм.
   – Корбишли, – представился старичок, – учитель географии на пенсии, тридцать лет, знаете ли, отдал.
   – Ну как же, – сказал Райли. – Благороднейшее занятие – приобщать юношество к познанию мира, верно, Патрик? Я как раз говорил Патрику, что сам когда-то мечтал стать учителем географии, честное слово, не получилось, жаль.
   – Жаль, – сказал старичок. – Знай вы географию лучше, вы сразу поняли бы, как бессовестно вас дурачат.
   – Что вы имеете в виду? – осведомился Райли бархатнейшим голосом.
   – Я имею в виду Гванеронию, генерал. Может быть, это удивит вас, но ее не существует.
   – То есть как это не существует? – раскрыл рот Райли с изумлением средневекового фанатика, которому вдруг заявили, что Земля, представьте себе, не плоская, а имеет форму шара.
   – Ее нет, – сказал старичок. – Я не знаю, кто все это затеял и как ему удалось ввести в заблуждение прессу, правительство и разведку, но печальный факт остается фактом. Никакой Гванеронии не существует.
   – Вы уверены?
   – Генерал, я тридцать лет преподавал географию, она для меня все, я помню наизусть карты и списки городов, могу перечислить в алфавитном порядке все столицы мира... Страны с такими очертаниями нет ни на одной карте Африки. Нет таких городов, нет таких рек и такого озера. Нет и не было таких политических деятелей. Это грандиозная мистификация, афера века, и наш с вами гражданский долг – немедленно отыскать и разоблачить ее инициаторов. Мы с вами...
   – Одну минуту, – вежливо перебил его Райли. – Прошу прощения, я приглашу еще одного человека, чье, присутствие, безусловно будет не лишним. Он с радостью вас выслушает.
   Он встал и быстро вышел.
   – Приятный человек, – сказал мне старичок. – Как быстро он оценил ситуацию!
   – Да, – сказал я.
   – Все же мне непонятно, как такое могло произойти.
   – Сам теряюсь, – сказал я. – Вы с кем-нибудь делились своим открытием?
   – Что вы! Я полагал своим гражданским долгом сначала поставить в известность тех, кто первым подвергся обману. Признаюсь, мне непонятно одно – с какой целью затеяно все это.
   Дверь с грохотом распахнулась. Я примерно догадывался, что должно было произойти, но не думал, что они приедут так быстро.
   Молниеносно, словно атакующие леопарды, двое верзил в белых халатах метнулись к мистеру Корбишли и подняли его из кресла. Когда его выносили из кабинета, на ходу запеленывая в смирительную рубашку, на его лице еще дотлевала счастливая улыбка выполнившего свой гражданский долг человека. В кабинет вернулся Райли в сопровождении молодого представительного врача.
   – Буйный? – деловито осведомился врач.
   – Кажется, нет, – сказал Райли.
   – Что с ним?
   – Маниакальный заскок, не знаю, как это называется по-латыни. Вы только представьте себе – вообразил бедняга, что никакой Гванеронии не существует. Учитель географии с тридцатилетним стажем.
   – Ага! – сказал врач и энергично черкнул в блокноте. – Гванерония... ну да, это про нее сейчас столько пишут, что-то там опять коммунисты гадят, снова происки Москвы. Ну что ж, клиническая картина ясна. С отставными географами такое случается, знаете ли, иногда выдумывают несуществующие страны, иногда сомневаются в реальности существующих. Заурядный случай, классический синдром, – он произнес несколько длинных и красивых латинских терминов. – Обычно такие не буйствуют, мы поместим его в уютное тихое местечко, и ему там будет хорошо.
   Мы выпили по стаканчику, он рассказал нам несколько интересных случаев с начавшими чудить учителями географии, мы рассказали ему свежие новости из Гванеронии, и он уехал.
   – Однако, – сказал я.
   – Ничего страшного, – беззаботно отмахнулся Райли. – Если разобраться, сплошная филантропия. Старому человеку обеспечили уход, уют и медицинскую помощь, бесплатную, заметь, освободили до конца жизни от забот о будущем. Пенсия у него наверняка была грошовая. Гуманно. Патрик, ты не читал завтрашних газет?
   – Нет, разумеется.
   – Могу рассказать, что произойдет завтра. Агентами разведслужбы Букиры злодейски, средь бела дня, на улице застрелен профессор Мтагари. Помнишь, за ним одно время наблюдал Бэйб? Дело в том, что профессор передал нам личное послание полковника Мукиели, и красные ему этого не простили. Мы скорбим об утрате. Может быть, Мукиели наградит его посмертно.
   – Это еще зачем?
   – Для вящей убедительности. Для колорита. Труп – весьма солидный аргумент. Нужно же нам подбрасывать дрова в огонь, как по-твоему?
   – Ох, не нравится мне все это, – сказал я.
   – Ты что? С каких это пор тебя заботит смерть африканца? Мало их отправилось к праотцам твоими трудами?
   – Дело не в нем, – сказал я. – До сих пор была только глупая шутка, теперь еще и кровь. Получается, будто человека убивает фантом. Как в том итальянском фильме, помнишь? Там убийца стрелял с киноэкрана и уложил кого-то в зале.
   – Позволь напомнить тебе, что вся история началась с твоего рапорта, – сказал он. – С твоего.
   – Ладно, переживем, – сказал я. – Но все-таки мне не нравится, что людей убивают персонажи несуществующей драмы. С таким же успехом однажды и на нас могут начать охотиться по чьей-то прихоти несуществующие агенты.
   – С нами такого никогда не случится.
   – И все-таки мы выпустили джинна из бутылки, – сказал я. – От нас уже ничего не зависит, мы уже не в состоянии управлять событиями.
   – С чего ты взял? Все возможные варианты будущих гванеронских событий мы с тобой просчитали вместе. Кстати, что там новенького?
   – Повстанцы заняли какой-то город, – сказал я. – Важный в стратегическом отношении, можно планировать наступление на столицу... Я тебе сегодня больше не нужен? Знаешь, поеду-ка к Джейн, устал что-то...

Джейн

   Ключ от ее двери у меня был. Каюсь, раза два я пользовался им, пытаясь застать врасплох соперника – мнимого, как потом выяснилось. Это было в те времена, когда я ее ревновал. Но однажды, неожиданно вломившись в ее квартиру и застав ее сладко спящей в полном одиночестве, я подумал: не следует, пользуясь на работе всеми мыслимыми достижениями современной науки и техники, за порогом своего учреждения уподобляться неандертальцу.
   На это дело я бросил отборных специалистов, не ведавших, что творят. Операция под кодовым названием «Тадж-Махал» (идиотское название выдумал плохо соображавший с похмелья Кастер) длилась месяц и проходила в классическом стиле: миниатюрные микрофоны повисали на телефонных проводах, хитроумные телекамеры проникали сквозь задернутые шторы, лазерные лучи улавливали вибрацию оконных стекол, передавая содержание ведущихся там разговоров, сменявшие друг друга неприметные личности, пешие и моторизованные, неотступно следовали по пятам мисс Джейн Митчел.
   Не будем уточнять, в какую сумму это вылилось, не стоит рыдать над перенесшим небольшое кровопускание секретным фондом – случалось, что в результате менее важных операций вылетали в трубу вдесятеро большие суммы. Главное, выяснилось, что, кроме некоего Патрика Грэма, других мужчин у вышеупомянутой мисс Д. М. не имеется. По-моему, это оправдывало все затраты.
   Осуществлявший общее руководство «Тадж-Махалом» Моран быстро догадался, что к чему, но, разумеется, держал язык за зубами – не я первый использовал наши возможности в личных целях.
   Я плюхнулся на тахту и включил телевизор. Загрохотало, загремело, на экране сквозь клубы дыма и пыли бежали, падали, вскакивали и снова бежали вооруженные люди, трещали очереди, взметались разрывы. Диктор молчал, но мне вся эта суета показалась знакомой, словно я сам был там.
   Камера панорамировала на горящий танк. Проступая сквозь батальную сцену, из глубины экрана на зрителя надвигалась карта, похожая очертаниями на жирного морского конька, и это я кропотливо вычерчивал эту карту неделей ранее: Гванерония, страна, о которой знали все, страна, где наши африканские друзья пытались остановить коммунистическую экспансию, страна, где усердно и самоотверженно трудился на благо свободы и демократии наш героический Бэйб.
   – К последним событиям в Гванеронии, – зачастил диктор. – Недавно группа ведущих репортеров крупнейших газет, телекомпаний и радио совершила туда поездку, побывав непосредственно в районе боевых действий. Судя по беседам с повстанцами и пленными солдатами правительственных войск, моральные качества и боевой дух солдат полковника Мтанга Мукиели – на высшем уровне. Подразделения Фронта демократического освобождения успешно продвигаются вперед на всех направлениях.
   Насколько я понял, телевизионщиков не удовлетворила заснятая ими сцена боя, и они дополнили репортаж ловко подобранными кусками на сходную тему, заснятыми в Африке, но в другое время и в других местах. Распознать подлог мог только тот, кто сам бывал в Гванеронии.
   – Ну, конечно, опять валяется, – сказала Джейн. – Ты хоть слышал, как я вошла?
   – Нет, – сказал я. – Не слышал.
   – Господи, как ты далек от идеала, – вздохнула она, присаживаясь рядом. – Ты заставил меня начисто разлюбить шпионские фильмы. Где же супермены с сверхчутьем?
   – Там, где им и полагается, – сказал я. – В кино. В жизни они частенько страдают насморком и не очень ловко дерутся. Может быть, потому, что мы – люди из толпы, мы и страшнее. Как говорит Райли, наша сила – в нашей обыденности.
   – Бесподобная тирада, – сказала Джейн. – Поцелуют меня сегодня или нет?
   Я сидел рядом с ней, бессильно уронив руки, я не знал, что мне делать с собой, не понимал, что делать. Иллюзорное и реальное сплеталось в непонятный узел, я чувствовал себя посетителем музея восковых фигур, уснувшего там в страшную ночь, когда манекены оживают и начинают разыгрывать сцены из дневной человеческой жизни.
   – Что с тобой? – спросила Джейн. – Снова твоя Гванерония?
   Она знала все, я был в ней полностью уверен.
   – Мне страшно, – сказал я.
   – Ты просто переутомился. Конечно, это несколько необычная ситуация, но, в конце концов, это та же шутка, только разыгранная для большего количества людей. В конце концов, она, в отличие от ваших реальных операций, полностью безобидна. И вообще наш век – сложное переплетение ирреального с реальным. Неизвестно, где же все-таки истина. Возьми политику: что мы называем белым, русские именуют черным, и наоборот. Где же тогда истинно белое и истинно черное, если налицо два взаимоисключающих суждения? Ты убежден, что Луна – заурядное небесное тело, а индеец из амазонской сельвы, что она – жена их главного бога, и оба вы упорно верите в свое, не желая разделить точку зрения оппонента.
   Я предоставил ей говорить, пока не устанет. Она не желала мне зла, пыталась успокоить, внушить, что все происходящее – очередная милая шутка, невинная ложь, какими богат наш век, настолько заполненный фантомами, что невозможно определить, где правда, где ложь.
   Это была блестящая речь, но успокоить меня она, разумеется, не могла. Я еще мог согласиться, что виной всему злые дяди, коварно умыкнувшие мою невинную шутку и превратившие ее в дурацкий гротеск, но я не мог поверить, что мы еще способны управлять своим творением. Это оно дергало нас за ниточки, все складывалось так, что теперь мы должны были бежать следом, плясать под дудку нами же придуманного призрака. Мы должны были посылать в Гванеронию новые партии оружия, мы должны были сочинять все новые подробности боевой деятельности полковника Мукиели, мы уже не могли поступать иначе. От бедняги Франкенштейна требовалось одно – создать подругу своему страшилищу. Нам же приходилось каждый день кропотливо, ювелирно работать на благо своему чудищу, придумывать города, людей, бои, поражения, митинги...
   Джейн хотела мне только добра, я знал, что она меня любит и не хочет меня потерять. Она умница, но все-таки она не может знать (уж это рассказать ей я не решусь), что шутка перешла в другое измерение, где она убивает, и завтра застрелят профессора Мтагари, у которого Джейн, кстати, недавно брала интервью для своей газеты.
   – Однажды я ехал в метро, – сказал я. – Там на стене был наклеен комикс, два персонажа вели диалог. «Куда мы мчимся?» – «В никуда». – «Так какого черта мы мчимся туда так быстро?»
   Комнату наполняло треньканье банджо, дисгармоничное и неприятное, как наша жизнь, и те, кто завтра должен был стрелять в профессора, уже знали о своем задании, и хриплый голос певца с экрана орал над ухом:
 
– Я трудиться не сумел,
грабить не посмел.
Я всю жизнь свою с трибуны
лгал доверчивым и юным,
лгал птенцам.
Встретив всех, кого убил,
всех, кто мной обманут был,
я спрошу у них, у мертвых,
бьют ли на том свете морду
нам, лжецам?
 
   Позже, лежа с ней рядом, я спросил:
   – Как ты относишься к тому, что я работаю в разведке?
   – Господи, ну как я должна к этому относиться? По-моему, у нас с тобой нормальная жизнь нормальных людей.
   Увы, подумал я, нормальной наша жизнь была, пока ко всем реальным мятежам не прибавился еще один, разыгранный призраками. Или мы только полагаем, что наша жизнь была нормальной? Можем ли мы быть уверенными, что была?
   – Нет, я не о нас, – сказал я. – Меня интересует, не вызывает ли у тебя моя работа неприятных ощущений? Считаешь ты меня убийцей или нет?
   – Патрик! – она расхохоталась без малейшего притворства. – Когда и где ты кого-нибудь убивал? Ты же кабинетный работник, сам говорил, что почти не умеешь стрелять.
   – Но я подписываю приказ – и где-то на другом конце света отряд диверсантов переходит границу отнюдь не для сбора гербария.
   – Но ты же не диверсант и не тот псих, что стрелял с крыши в прохожих. И не лейтенант Колли. Колли убивал, потому что ему этого хотелось, потому что ему это нравилось, сам, из своей винтовки. Ты просто служащий, ты подписываешь эти свои бумаги не из маниакального пристрастия к убийствам. Это твоя работа. Нельзя же подозревать в садизме каждого рабочего оружейного завода.
   – Ты уверена?
   – Патрик, что с тобой? Знаешь, я начинаю беспокоиться: это как же тебя должно было допечь, чтобы ты стал волноваться?
   «Когда ждать взрыва?» – тем временем думал я. «Храни нас, господи, от взрыва!» – вот она, молитва нашего века, и она относится не только к ядерной бомбе. Молиться и помнить, что взрыв всегда возможен – сегодня, завтра, позавчера. Да, позавчера. Может быть, взрыв произошел позавчера, десять, двадцать лет назад, но мы об этом не знаем, может быть, мы немного перестарались, сведя понятие конца, хаоса, апокалипсиса к образу огненного гриба.
   – Совсем забыла, – сказала Джейн. – Если устроить тебе сцену, это тебя отвлечет?
   – Попробуй, а в чем дело?
   – Принялся за старое? Вот уже третий день за мной таскаются какие-то типы. Снова заботишься о моей нравственности?
   – Ничего подобного. Тебе просто показалось.
   – Ничего не показалось, ходят за мной как приклеенные, одни и те же. Слава богу, после твоих уроков я могу с уверенностью сказать, что мне не чудится. Настоящая слежка.
   – Ладно, доставлю тебе удовольствие, – я подошел к телефону и набрал номер Морана. – Старина, у меня к тебе небольшое поручение. Помнишь объект «Тадж-Махала»? Молодчина. Так вот, завтра с утра поручи паре ребят, лучше всего Дику и Логану, – пусть потопают за этим объектом денек. На предмет фиксации чужой слежки. Вот именно. Потом объясню. Пока.
   – Бесподобно, – сказала Джейн.

Взрыв

   Утром, выйдя от Джейн, я первым делом позвонил Морану из ближайшего автомата.
   – Привет, – сказал он. – Что прикажешь?
   – Начинайте, – сказал я. – Сейчас она выйдет.
   – Уже начали, подполковник, – хихикнул Мо-ран. – Ты, как я понимаю, где-нибудь поблизости?
   – У самого ее дома.
   – Тогда оглядись-ка. Никого?
   – Никого, – сказал я. – Нет, постой... (Поодаль на стоянке примостилась в уголке зеленая «Вега», и за стеклом маячили две физиономии в черных очках.) Теперь вижу. Только передай им, чтобы сняли очки, мы не в Голливуде...
   Я ждал. Джейн вышла из подъезда (по моему совету она должна была добираться до редакции пешком), скрылась за углом, щелкнула дверца «Веги» – Логан двинулся следом, Дик запустил мотор и поехал себе не спеша. Это были хваткие, опытные ребята, и мне оставалось спокойно ехать к университету.
   ...Я сидел за столиком уличного кафе в двух шагах от университета и перебирал утренние газеты. Полковник Мукиели прочно оккупировал первые полосы: здесь были фотографии самого полковника, красивого мужчины с мужественным лицом, фотографии его орлов, позировавших с автоматами наперевес, карты Гванеронии с окрашенными в синий цвет освобожденными районами, пространные излияния перебежчиков из правительственных войск, а также заявления некоторых высокопоставленных лиц. Влиятельные лица вели себя соответственно – сенатор Гольденвассер назвал принятые меры полумерами и призывал немедленно направить в Гванеронию нашу морскую пехоту. Сенатор Крейген рекомендовал блокировать Кубу, припугнуть Ливию и на всякий случай выйти из ООН. Эксперты компании «Баксос ойл лимитед» официально оценивали нефтяные запасы Гванеронии как занимающие десятое место в мире. Страны ОПЕК заявили о поддержке правительства Букиры и пригрозили повысить цены за барелль. Студенты провели у министерства обороны демонстрацию, протестуя против нашего вмешательства в гванеронские события, после чего были арестованы за препятствование уличному движению. Габриэль Гарсиа Маркес опубликовал язвительный памфлет, направленный против нашей разведслужбы.
   Я отложил газеты. Райли прав – все это выглядело чертовски обыденно. Сенаторы повторяли то, что они говорили ранее в сходных ситуациях, газеты повторяли то, что они писали месяцем ранее о других странах. Звучали те же обвинения, те же заверения, те же угрозы в те же адреса.
   Очередную партию оружия стоимостью пятнадцать миллионов мы с Райли сплавили на этот раз в Южную Америку. Контора по вербовке наемников предоставила нам триста «диких гусей», но мы не оплошали и здесь – переправили это воинство на те острова, где ребята Фриша недавно организовали переворот, чтобы они там помогали удерживать власть. Газеты наперебой хвалили нашу с Райли оперативность, деловую хватку и патриотизм. Поговаривали о военных орденах.
   Сюда я приехал, чтобы увидеть смерть профессора Мтагари. Трудно сказать, почему я это сделал. Возможно, хотелось увидеть своими глазами, как выглядит то, что мы разрабатываем в тиши кабинетов. Райли прав – мы весьма похожи на пилотов стратегических бомбардировщиков: реальные операции, резиденты, рейды террористических групп, пожары, взрывы и перевербовки от нас столь же далеки, как и выдуманная Гванерония. Пожалуй, Гванерония даже более реальна – ведь я сам ее выдумал и точно знаю, что в болтовне газет правда, а что – ложь. Например, «Пари-Матч» пишет, что Мукиели – сын английского капитана и племянницы бывшего гванеронского короля Ловово, но я-то точно знаю, что папаша полковника держал лавочку в гванеронской столице, а мать разводила кур.
   Я вспомнил про Джейн – она должна была уже дойти, прошел к телефону и вызвал Морана.
   – Ну, что там?
   – Послушай, Патрик, – голос Морана был серьезным и озабоченным. – Твоя девочка, что, замешана в какую-то историю?
   – Что ты имеешь в виду?
   – За ней действительно наблюдают.
   – Кто?
   – Минуту, как раз Логан на связи... Ага... Так вот, Патрик, Логан уверяет, что за ней от самого дома шли двое парней, но в то же время еще трое следили и за ней, и за теми парнями. Две группы. Логан уверяет, что это профессионалы.
   – Я тебе голову оторву, если разыгрываешь.
   – Пошел ты к черту, подполковник, тут не до шуток. Установить этих парней пока не удалось. Порыться в картотеке, как ты считаешь?
   – Поройся, – сказал я. – И отправь туда еще одну двойку. Я скоро приеду, и разберемся. Все.
   Я вернулся за столик и заказал еще бокал. Вся эта история мне чрезвычайно не нравилась.
   – Мистер Грэм? – произнес кто-то с акцентом выпускника привилегированного колледжа. – Разрешите присесть за ваш столик?
   Я кивнул, и он сел напротив – высокий человек средних лет с аристократическим профилем.
   – Мистер Грэм, разрешите представиться, – сказал он. – Полковник Бленгенторн из разведки вашего европейского союзника. Я хотел бы побеседовать с вами о гванеронских делах. Вам, разумеется, известно, что Гванерония – наш бывший протекторат, и, таким образом, мы имеем в этом регионе крупномасштабные интересы.
   – Чем могу быть полезен?
   – Мы хотели бы принять более расширенное участие в благородном деле помощи Фронту демократического освобождения. Нами уже направлена в Гванеронию группа офицеров связи, и я прибыл к вам для координации действий. Кроме того, мы хотели бы принять участие в разработке гванеронских полезных ископаемых, в частности нефти. В моем портфеле имеется проект создания акционерной компании с участием вашей «Баксос» и нашей «Перл».
   – Обратитесь к генералу Райли.
   – О, разумеется, – сказал полковник Бленгенторн. – Но так как непосредственно руководите операцией именно вы, нам хотелось бы предварительно заручиться вашей поддержкой. В связи с этим прошу принять скромный знак внимания.
   Он положил передо мной массивный золотой портсигар с выгравированным гербом нашего европейского союзника и деликатно отвернулся, пока я прятал его в карман.
   – Кроме того, – сказал полковник, – мы могли бы поделиться с вами несомненно ценной для вас информацией. Известно ли вам, что так называемый профессор Мтагари – агент-двойник, работающий и против вас?
   – Нет, – искренне сказал я. – Это что-то новое. Профессор Мтагари работает на полковника Муки-ели.
   – И на разведку Букиры одновременно. Не исключено, что и на русских тоже. Наши люди установили, что «профессор Мтагари» в действительности – полковник Четудума, известный также как Шибоботе и доктор Ниурума, резидент гванеронской разведки в вашем городе. Эти сведения нам передала контрразведка вашего ближневосточного союзника. Вполне вероятно, что вы просто не успели еще получить эти материалы, – они, несомненно, были посланы и вам.
   – Как стало известно, что Мтагари – резидент? – спросил я. – Вы абсолютно уверены?
   – Оказалось, что ниточка тянется от людей Арафата. Год назад некая Джейн Митчел, находясь в Ливане, была завербована палестинцами. Окончательно это подтвердилось здесь, когда она встречалась с профессором Мтагари. Наши люди и опергруппа разведки вашего ближневосточного союзника взяли ее под жесткое наблюдение.
   – Что за чушь? – сказал я. – Джейн Митчел.
   – Ваша близкая подруга. Не хочу вас огорчать, подполковник, но несомненно имела место тщательно подготовленная операция, направленная против вас. Вы же опытный разведчик, прекрасно знаете, на что способны палестинцы и гванеронская разведка... Смотрите – Мтагари!
   Из-за поворота показался бедняга профессор, он шел в нашу сторону, листал на ходу какой-то журнал, и я знал, что сейчас произойдет: из-за угла вывернется черный лимузин, в котором, вероятнее всего, будет сидеть Доран с Крэгом, и едва слышно хлопнет выстрел.