– Нет, – сказал Панарин. – Надо посмотреть.
   – Обязательно посмотри – противника нужно знать. Она делает все умело и умно, но, по-моему, сама не понимает, что защищает, по сути, идеал сытого брюха. Да, так. Оттого, что все обстоятельства носят иные имена, суть не меняется. Идеал Каратыгина – Земля, на которой человек не будет нуждаться ну ровным счетом ни в чем. И лишь когда этот Эдем будет построен, быть может, и стоит поднять голову к звездам – быть может, надо подумать, да не рано ли, ведь у нас еще нет роботов для почесывания нам спины и розыска шлепанцев... Черт, выговориться хочется... – он брякнул на стол пустую бутылку и нервно прошелся по кабинету. – Янович ушел, обидно до чего, я же у него начинал, молился на него, было время...
   – А как расценили у вас его уход? – жадно спросил Панарин.
   – Как и следовало оценить, уходит старшее поколение, чьи научные школы, теории, методы не смогли решить проблему. Это где-то даже естественно – как обновление клеток тела. Хуже, что молодая смена, сиречь мы, признаться, не чувствует себя способной перенять у них штурвал... Вот это гораздо хуже.
   – У меня была идея, – сказал Панарин. – Вызвать Стаха Снерга – помнишь его?
   – Контрпропаганда? Дело хорошее, если повернуть в нужном направлении. Не доказывать с пеной у рта, что все экспериментальные проекты забирают все же меньше энергии, чем все заводы по производству предметов десятой необходимости, без которых вполне можно обойтись. Не апеллировать к эмоциям, тревожа тени Колумба и Синдбада-морехода. Нужно доказывать человечеству, что оно, хотело оно того или нет, стало галактическим социумом, перешло на новый виток спирали – и обязано это принять и понять. Вот что нужно делать, а не торговаться из-за мегаватт...
   – У тех, кто начинал тридцать лет назад осваивать Ойкумену, был могучий стимул, – сказал Панарин. – Контакт. Никакие энергетические трудности не принимались во внимание – люди ждали, что вот-вот встретят обитаемую планету или инопланетный звездолет. Потом поняли, что Ойкумена стерильна, как автоклав, что за пределы ее нам не вырваться, да и к нам никто не прилетает. И снова потащили из архивов пыльные теории об уникальности земного разума...
   – Ну, а если они ждут, пока мы начнем проявлять себя как галактическая раса?
   – А как проявлять? – спросил Панарин. – Мы, между прочим, тридцать лет проявляем себя, пусть пока в сфере радиусом в десять парсеков. Что им еще нужно – ждут, когда мы заставим Толимак мигать в ритме «Галактического вальса»? Не надо нам с тобой напоминать друг другу дискуссии десятилетней давности. Нам обоим хочется выговориться, но от разговоров легче не станет.
   – Тогда пойдем купаться. И нашего прелестного врага пригласим.
   – Она ушла на «Соколе», – сказал Панарин.
   – Ну, пусть ее, позабавится девочка, значок заработает... Знаешь, а у меня сегодня были попы с «Апостола».
   – Слушай, что им тут делать?
   – Ведут научную работу, – сказал Муромцев. – Да нет, я не шучу, настоящая научная работа, что-то связанное с планетологией, не иначе хотят доказать, болезные, что Эвридика создана из божественного ребра, но, между прочим, за главного у них прелюбопытнейший тип. Архиепископ он там или кто, не знаю, в титулах не разбираюсь, но математик он крепкий. Встречались уже – год назад он был наблюдателем на нашем конгрессе в Ставрополе, только я тогда не знал, кто он, он был в штатском. Наведаемся в гости?
   – Да ну их, – сказал Панарин. – Не понимаю я, признаться, как эти динозавры вообще дотянули до нашего времени.
   – Потому что громадный опыт борьбы за существование. Пускай себе возятся, с ними интереснее жить...
   – Знаешь, – сказал Панарин. – Я вчера в «Приюте» познакомился с забавной девочкой. Астроархеолог. Уверяет, что в Синегорье нашли могильник или что-то в этом роде.
   – Разыграла тебя забавная девочка, как младенца. Никакой она не астроархеолог. Могильник... Здесь... Скорее, на Луне изловят бегемота в кратере Арзахель.
   – А вдруг?
   – Ну, вдруг... – сказал Муромцев. – А ты что-то ударными темпами начал знакомиться с милыми девочками – вчера астроархеолог, сегодня очаровательная Марина...
   – Стечение обстоятельств. Сама заявилась поутру.
   – Она очень даже ничего, – сказал Муромцев. – Только, на мой взгляд, чересчур уж торопится покорять и властвовать. Я от таких бегаю. – Он внимательно посмотрел на Панарина. – И тебе советую. Коли она, такая вот Цирцея, глуповата – тому, кто наблюдает со стороны, как ты теряешь голову, досадно за тебя, а если она умна – обидно вдвойне...
   – Да ладно тебе.
   – Ну, как знаешь, я тебя предупредил. Пока, пойду поваляюсь на пляже, может, что и придет в голову под шелест струй...
   У двери он оглянулся, хмыкнул, подмигнул, достал световой карандаш, и в воздухе повисли зеленые буквы «Тим + Марина =...». Панарин прицелился в него толстенной папкой. Муромцев погасил буквы, ухмыльнулся и захлопнул за собой дверь.

Глава 6
Водопад-водоворот

   В «Приюте гиперборейцев» Панарин появился около десяти вечера. Там, как обычно к этому времени, было не протолкнуться. В игровых залах мерзко ревели электронные чудовища, которых нужно было уничтожать из бластера, лязгали доспехи автомата «Рыцарский турнир». Острых ощущений хватало – можно было попытаться проскочить с бешеной скоростью на элкаре по узенькому мостику через пропасть, посадить на планету поврежденный, плохо слушающийся пилота корабль, увернуться на эсминце от торпед, промчаться на мобиле по лабиринту каньонов, и так далее, и тому подобное. Степень достоверности происходящего была весьма высокой. Большинство аттракционов, рассчитанных на реакцию обычного нетренированного человека, были для пилотов практически беспроигрышной и оттого скучной забавой, и для них был оборудован особый зал, где приходилось и попотеть.
   Играла музыка, под потолком плавали затейливые разноцветные туманы, в зале танцевали. Панарин любил здесь бывать – в этом радужном веселом вихре он намертво отрешался от забот и тревог, не существовало ни будущего, ни прошлого.
   Рамирес играл миксерами, как черт грешными душами, в тысячный раз повествуя какому-то новичку историю своего расставания с заполнившими порт и прилегающие улицы гаванцами. Панарин пробился к стойке, взял бокал с чем-то мерцающим, искрящимся, стал разглядывать зал.
   Марина танцевала с Малышевым, ко-пилотом «Сокола» – метался над загорелыми коленями подол легкого зеленого платья, метались легкие волосы, она улыбалась Малышеву так, словно кроме них никого здесь больше не было, Малышев улыбался в ответ смущенно и гордо. Панарин пожал плечами, повернулся к стойке и взял новый бокал.
   – А о тебе тут справлялись, командор, – сказал Рамирес.
   – Кто?
   – Вон та блондинка в зеленом. Не грусти, кабальеро, все образуется. Одолжить тебе наваху?
   – Откуда она у тебя, хомбре...
   – Метеорная опасность со штирборта, командор, – сказал Рамирес, и тут же Панарина тронули за локоть.
   – Молодец, что пришел, – сказала Марина. – Что же ты меня не поздравляешь? Вот. – Она коснулась круглого значка с цифрой «один», полагавшегося ей за участие в рабочем полете.
   – Поздравляю, – сказал Панарин.
   – Ты нарочно отправил меня в такой скучный полет?
   – Зато настоящий.
   – Интриган. Пойдем танцевать? Нет-нет, туда, где что-нибудь медленное, надоели эти ужимки и прыжки. Да и ты сможешь меня обнять. Коробит?
   – Да нет, – сказал Панарин. – Привыкаю помаленьку.
   – Нахал. Ко мне невозможно привыкнуть.
   – Я постараюсь.
   – Глупости какие. Я меняюсь, как море, я легка, как беда, в вековечнейшем споре озорства и стыда... Шеронин. Между прочим, посвящено мне.
   – Надо же...
   – Не иронизируй, наверняка сам не умеешь писать стихи и потому завидуешь. И тебе никто стихов не посвящал, тебе этого не понять. Все, пришли. Мне здесь нравится.
   В полумраке ритмично вспыхивали красные, синие и желтые ажурные фонарики, по стенам проплывали тени каравелл, конных рыцарей и старинных замков, голос певца был грустным, как письма, которые остаются неотправленными:
 
– Звезды в желтых листьях умирали,
их сгребали кучами и жгли.
Шла Любовь в накидке из Печали,
шла печаль в накидке из Любви...
 
   – Понял? – прошептала ему на ухо Марина, прижалась теснее. – Все перемешано до абсолютной неразделимости...
   Панарин опустил лицо в пушистые волосы.
   «Вот и все», – обреченно подумал он, радуясь этой обреченности.
   – Марина, – сказал он, цепенея от нежности.
   – Что? Сама знаю. У тебя никогда не было такой, как я? Верю, потому что я уникальна.
   – Я...
   – И это знаю, поцелуй меня.
   Они были не одни в зале, но это не имело значения – не существовало ни зала, ни Эвридики, только музыка и они.
   Марина мягко отстранялась:
   – Пойдем. У меня опять приступ сумасбродства. Хочу попасть куда-нибудь далеко отсюда. Есть здесь таинственные места, заколдованные замки?
   – Есть, – сказал Панарин. – А кто недавно подсмеивался над поисками заколдованных замков, чаши Грааля?
   – То было днем, а теперь ночь...
   ...Панарин посадил мобиль у огромной скалы, похожей на безголового верблюда, в густой тени. Опустил верх.
   – Это и есть прославленное в туристских проспектах место? – спросила Марина, с сомнением озираясь. – Ты с дороги не сбился?
   Мобиль стоял на каменистой равнине, кое-где вздыбленной скучными выветрившимися скалами. Красоты здесь было не больше чем в ящике с песком. Издали доносился глухой размеренный шум воды. В небе желтел серпик Орфея, лежавший рогами вверх, как пектораль на груди невидимого великана.
   – А где же хваленый Мост Фата-Моргана?
   – Пошли, – сказал Панарин.
   – Ну хотя бы драконы здесь водятся?
   – Мы их заклинаниями отпугиваем, – сказал Панарин и включил фонарик. – Ну, пошли.
   Они спустились по отлогому склону, обходя высокие пучки жесткой колючки. Несколько минут шли, петляя, меж каменных стен. Белый луч фонарика метался по ноздреватому камню, дергающиеся тени, казалось, отпрыгивали в темноту, и скоро начало мерещиться, что кто-то и в самом деле крадется следом – такое тут было эхо.
   – Ну и лабиринт, – сказала Марина. – Ты куда заманил беззащитную девушку?
   – Прямо к Минотавру. Я у него на процентах работаю, – сказал Панарин не оборачиваясь. – Вот, а теперь начинается самое интересное... Сворачивай за скалу, иди первая.
   Он пропустил ее вперед и двинулся следом, заранее улыбаясь – ночью водопады производили особое впечатление. Испуганное ойканье – Марина отпрянула назад, и Панарин придержал ее за плечи.
   – Ну-ну, не упадешь, – сказал он. – Пришли.
   Стоило шагнуть за скалу – и человек оказывался на узеньком, не шире трех метров, карнизе, над пропастью. Отсюда открывался вид на десятки километров вперед, а слева, далеко внизу, широкая спокойная река обрывалась высоким водопадом, струйчатым занавесом, серебристая лунная дорожка дробилась облаком сияющей пены, и река косо уходила вправо, под скалу, на которой они стояли.
   – Да... Но все же?
   – Тихо, – прошептал Панарин, не выпуская ее. – Сейчас...
   Багровый диск Энцелада, второго спутника, показался из-за горизонта, оторвался от него, поплыл по небу со скоростью воздушного шара. Скалы отбрасывали две тени, полосу пены и брызг на гребне водопада пронизали радужные сполохи, перекинувшие феерический сверкающий мост между двумя берегами.
   Это продолжалось примерно полминуты, потом вспышки чистых спектральных цветов стали тускнеть, и мост незаметно растаял.
   – Вот так, – сказал Панарин. – Два разноцветных спутника, минеральные примеси в воде, а впрочем, планетологи еще не до конца выяснили насчет этой ночной радуги...
   – Перестань, – Марина высвободилась и встала лицом к нему. – Ну и тип – он в таком месте, с ним такая девушка, и он ей рассказывает о минеральных примесях... Или собрался меня здесь утопить?
   – Вот именно, – сказал Панарин. – Чтобы никакого фильма. Таинственное исчезновение известной журналистки. Скалы хранят тайну. В традициях ваших штампов.
   – Ну-ну, не нужно насчет штампов, иначе вправду спихну в водопад. Что ты молчишь? Расскажи что-нибудь о минеральных примесях.
   – Они примешиваются.
   – К чему?
   – К воде.
   – Как интересно... Тим, ты меня боишься?
   – С чего бы вдруг?
   – С того. Ты же боишься подпасть под мое очарование, и признаться в этом боишься.
   – Ну и боюсь, – сказал Панарин. – Мы же не роботы, в конце-то концов. – Он взял ее за плечи и заглянул в глаза. – Зачем я тебе?
   – По правилам игры мне это полагается спрашивать.
   – Знаю я твои правила игры.
   – Ой ли? Ничего ты не знаешь, кроме того, что я... – Марина притянула его голову, крепко поцеловала в губы, налетевший ветерок взметнул ее волосы и забросил на шею Панарину, словно петлю накидывал. Торопясь прогнать эту мысль, Панарин обнял Марину и перестал слышать рокот водопада.
   – Нет, – Марина решительно отстранила его. – Вернемся в поселок, ладно? Здесь все время кажется, что за тобой шпионят. – Она запрокинула голову, всматриваясь в звездное небо. – Вот эта монетка. – Она коснулась прикрепленного к лацкану куртки Панарина диска, действительно напоминавшего старинную монетку.
   На ее платье поблескивал такой же. Каждый отправлявшийся за пределы поселка обязан был надевать датчик – тот передавал спутникам «Динго» данные о работе сердца и местонахождении человека. Шпионством это никак нельзя было назвать, но любой оператор «Динго» без труда мог определить, что эти двое стоят сейчас вплотную друг к другу, и ритмы работы сердец несколько отличаются от нормальных, правда, в таких случаях по неписаному закону оператор убирал изображение с экрана, полагаясь лишь на звуковой индикатор ритма сердца, но Панарин не стал ей этого объяснять, не надеялся переспорить.
   – Давай выбросим их в воду? Переполох поднимется, спасатели налетят...
   – Нельзя, – сказал Панарин.
   – Дама требует, командор.
   – Все равно нельзя.
   – Ну да, ты же личность ужасно ответственная и насквозь серьезная...
   – Обиделась?
   – Да за что? Просто не хочу, чтобы эти шпионы подслушивали, – она щелкнула по безвинному датчику. Взяла Панарина за локоть, заговорила тише. – Знаешь что? Тебе никогда не приходило в голову... Когда мы стоим на Земле, мы стоим на миллионах мертвецов, верно? На миллионах бывших жизней. А здесь сама планета – сплошной мертвец, потому что людей никогда не было, и оттого еще страшнее почему-то...
   – Ты стихи не пишешь?
   – Пойдем, – сказала она резковато, словно стыдясь откровенности.
   Обратный путь до места посадки проделали в полном молчании. Панарин поднял мобиль и хотел включить автопилот, но Марина отодвинулась:
   – Нет-нет. После того фильма с Солом Сондерсом целоваться в мобиле – пошлость. Веди машину и не отвлекайся, а я буду тебя привораживать. – Она положила голову ему на плечо и тихонько зашептала в ухо таинственным голосом. – Как на море на океане, на острове на Буяне есть бел-горюч камень-алатырь, на том камне устроена огнепалимая баня, в той бане лежит разжигаемая доска, на той доске тридцать три тоски. Мечутся тоски, кидаются тоски и бросаются тоски через все пути и перепутья воздухом и аером. Лечитесь, тоски, киньтесь, тоски, и бросьтесь, тоски, в Тима Панарина, в его буйную голову, в тыл, в лик, в ясные очи, в сахарные уста, в ретивое сердце, в его ум и разум, в волю и хотение, во все его тело белое, чтобы была я ему милее свету белого, милее солнца пресветлого, милее луны прекрасной... – она коснулась кончиками пальцев его щеки. – Понял? Никуда ты теперь от меня не денешься, от ведьмы...
   – Я в наговоры не верю, – сказал Панарин. – Рационалист, работа такая.
   – А наговоры действуют и на тех, кто в них не верит, и на рационалистов тоже. И не пытайся освободиться, ничего у тебя не получится...
   Огни поселка неслись навстречу. Панарин уже не старался разбраться в своих чувствах и помыслах – его несло по течению, нельзя было остановиться, и пути назад не было, и другого берега не было, были только теплые пальцы на щеке. В холодном и лишенном эмоций, как царство Снежной королевы, мире приборов и агрегатов он был королем, но то знание и умение ничем сейчас помочь не могло.
   «Все, – подумал он. – Не знаю, как сопротивляться, потому что не хочу...»
   ...Обоз подошел на выгодное для конной атаки расстояние, там ни о чем не подозревали, спокойные голоса разносились по полю, достигая леса.
   – Сабли во-о-о-н! Марш-марш!
   Панарин ударил Баязета шпорами и, сшибая кивером едва державшиеся на ветках багряно-золотые листья, вымахнул на опушку. Застоявшийся конь охотно сорвался в карьер. Сзади слитно грохотали копыта – разворачивался эскадрон. Подпоручик Осмоловский, бретер и забубенная головушка, обогнал Панарина на полкорпуса, он бешено крутил саблей, рассекая ею острые лучики закатного солнца, и орал:
   – Когда Бирнамский лес пойдет на Дунсиан! Господа французы, антр ну, вашу мать!
   Обоз дрогнул и смешался в клубок, словно упавшее на пол ожерелье. Нестройно засверкали выстрелы, пыхнули густые дымки, и подпоручик Гектор рухнул на всем скаку, покатился по земле Осмоловский, успевший выдернуть ноги из стремян, но Баязет уже промчал мимо Панарина, навстречу испуганно-яростным лицам конных егерей маршала Даву. Раздался скрежет стали о сталь, перестук копыт. Запах крови и внезапная обжигающая боль в левом плече были так реальны, что Панарин вздрогнул и проснулся.
   В комнате стояла покойная тишина, Марины не было. Панарин быстро оделся, собираясь побыстрее выскользнуть на улицу, но из кухни выглянула Марина в желтом махровом халатике:
   – С пробуждением, командор. Иди завтракать.
   Панарин потрогал плечо – казалось, оно еще болело, странный сон... Сел на белый табурет, взял чашку. Марина села напротив, подперла щеки узкими ладонями и внимательно его разглядывала, рассеянно улыбаясь чему-то своему. Потом сказала:
   – Идиллия. А через полчаса разойдемся – ты пойдешь запускать корабли, а я – доказывать, что незачем их запускать. Потом – снова встреча на нейтральной почве. Смешно, верно?
   – Пора мне, – поставил он на стол чашку.
   – И никуда тебе не пора. Я тебя еще не отпустила. Ты не забыл, что заколдован?
   – Забыл.
   – Намекаешь, что настали деловые будни и любые шутки неуместны? «Наш рыцарь, бранный взяв доспех, помчался в поле...» Подождут твои драконы и плененные красавицы, рыцарь. Да и не дам я тебе заглядываться на посторонних красавиц. И вообще, на работу тебе в девять, так что пойдем посидим.
   Панарин сел рядом с ней на диван, отодвинув большого лохматого медведя с невыносимо ухарской физиономией. Марина взяла медведя и посадила к себе на колени.
   – Я не Цирцея, – сказала она, теребя медвежьи уши, – и не страдаю патологической страстью окружать себя покорным зверьем. Но я – кошка, которая гуляет сама по себе, Тим, и намерена оставаться ею и впредь.
   – И как я должен это понимать?
   – Ты у меня не первый и не последний. Не игрушка, не думай, но и не Тристан. Ты для меня – просто ты. Пока есть ты, никого другого не будет, но ты – не навсегда.
   – Мне, наверное, пора встать и уйти?
   – Не глупи. Ты зря считаешь, будто в чем-то ущемлено твое мужское самолюбие. Это – жизнь. Тебе не нравится, что выбираю я?
   – Может быть.
   – А почему, Тим? Потому, что за твоей спиной – тысячелетние правила игры? Так они и тысячу лет назад не были однозначными, а уж в наше время – тем более. А то, что в мире нет нечего вечного, ты знаешь сам. В общем, я не роковая соблазнительница, а ты не бездумный манекен, верно?
   – Кошка, которая гуляет сама по себе?
   – Да, – сказала Марина. – Хочешь выразить неодобрение?
   – А вдруг хочу тебя пожалеть?
   – Не надо меня жалеть. Не за что. Я живу так, как мне нравится, и по-другому не хочу.
   «Я мог бы и поверить, – подумал Панарин, – если бы ты была моей первой женщиной, если бы я не знал, что ничего нового ты не придумала, создавая образ, и философия твоя не нова, что маской кошки, гуляющей самой по себе, прикрывают порой обиду на прошлые неудачи и разочарования, что есть разница между свободой воли независимых людей и стремлением сделать независимость своего рода местью. Что человек, решительно заверяющий: „Не надо меня жалеть!“ в глубине души порой понимает – можно его жалеть и нужно. Что ты просто-напросто боишься подчинить себя искренним чувствам, способным растворить маску и заставить признать, что во многом ошибалась все же...»
   Он многое мог бы сказать, но промолчал – сложившиеся убеждения не разрушить лихой кавалерийской атакой вроде той, что привиделась в странном утреннем сне. Высказав сейчас все подробно и безжалостно, Панарин, он чувствовал, потерял бы Марину, еще, в сущности, и не найдя, а терять ее он никак не хотел.
   – Вот так, – сказала Марина.
   Будь в ее тоне хоть чуточку поменьше наработанной невозмутимости – тут бы и считать ее искренней. Мало хорошо заучить, нужно еще и верить в заученное...
 
– Они быстро на мне поставили крест —
в первый день, первой пулей в лоб.
Дети любят в театре вскакивать с мест.
Я забыл, что это – окоп...
 
   – И вовсе ни к чему припутывать Киплинга, – сказала Марина.
   – Не буду, – сказал Панарин. – Ну, я пошел. Мне и в самом деле пора.
   «Что же делать, – думал он, механически отвечая на приветствия встречных. – Я не умею, не знаю, как спасать женщину, еще не нашедшую себя как женщина и человек. Мне никогда не приходилось заниматься таким. Что я вообще умею? Великолепно пилотировать звездолет, а одного этого, кажется, уже мало. Спасать я не научился, а нужно учиться, пора – нет ничего важнее твоей работы, но если ты зациклен только на ней, чем ты лучше робота? Может быть, потому и Кедрин...»
   Несколько дней спустя смутно мелькнувшая догадка перешла в уверенность. Наверняка Кедрин заметил что-то в нем, «искорку божью под ребром», как выражались астронавты старшего поколения, потому и перевел на работу, где, кроме бездумных агрегатов, придется иметь дело еще и с людьми. Хотел подтолкнуть ненавязчиво и не высказываясь напрямую, заставить обратить внимание на то, что, кроме мира кораблей, существует еще мир людей, гораздо более сложный.
   Но это было несколько дней спустя, а сейчас он забыл о мелькнувшей догадке, отвлеченный совсем другими мыслями.

Глава 7
Во тайге, на острове Буяне...

   Снерг свернул на широкую – можно разминуться двум элкарам – тропу, увидел сквозь темное переплетение пихтовых веток освещенные окна, услышал музыку.
   Дачу эту шеронинцы построили собственными силами и по собственному проекту год назад и нарекли островом Буяном – здесь имелся и выполненный из марсианского ториана в натуральную величину бык печеный, при котором, естественно, находился и нож точеный. Была здесь и вторая непременная принадлежность сказочного острова Буяна – бел-горюч камень алатырь (отшлифованный до зеркального блеска метровый кристалл, доставленный с Мустанга). Совсем недавно, месяц назад, скульптор Танаков, вспомнив, что остров Буян был еще, по другим версиям, царством славного Салтана, воздвиг на пригорке сказочный дворец площадью в десять квадратных метров и высотой в человеческий рост. Днем дворец был просто красив, а по ночам радужно светился.
   Компании здесь собирались шумные и веселые, встретить тут можно было кого угодно – археологов из Антарктиды, композитора с Мадагаскара, садовода со Шпицбергена, авторов новых проектов машины времени, поэтесс, альпинистов-внеземельщиков, звездолетчиков и просто увлеченных чем-то, интересных людей. Вход сюда был открыт всем – за исключением людей скучных. Снерг любил здесь бывать еще и потому, что с Аленой он познакомился полгода назад именно на острове Буяне, а встретились они впервые у камня алатыря (который по ночам светился каким-то особенно загадочным сиянием).
   Дом был большой и походил на старинный замок, начавший внезапно превращаться в строение неизвестной инопланетной цивилизации, но застывший на половине. Некоторым этот причудливый, ни на одно земное строение не похожий дом не нравился, но Снерга в нем как раз и привлекал этот застывший, неуловимый, но все же уловленный переход от привычного и чуть поднадоевшего к необычайному, от земной обыденности к неизвестному чуду, еще не отлившемуся в четкие контуры, но уже заявившему о себе.
   Снерг распахнул калитку. Здесь все было, как обычно – одни комнаты ярко освещены, свет в других едва касался оконных стекол – влюбленные. Слева, у калитки, рдел квадрат раскаленных углей под вкусно дымившимися шашлыками – за ними бдительно надзирал киберповар величиной с кошку. Углядев Снерга, он мигнул голубыми фасеточными глазками и развязно-предупредительным тоном тестовского полового заявил: